Главная » Книги

Краснов Петр Николаевич - Екатерина Великая, Страница 18

Краснов Петр Николаевич - Екатерина Великая


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

    - Я вас не понимаю, о чём вы говорите?
   - Я сознаюсь - неясно я говорю... Знаете?.. Вдруг исчезнуть... Сделать бывшее, сказанное, написанное - не бывшим, отречься от писаного, обратить в шутку сказанное... Словом, уйти, исчезнуть с той сцены, куда взошли. Отказаться от роли...
   - Исчезнуть?.. Да... Может быть... Я сама знаю, мне врачи намекали - я недолговечна... Но если сгореть?.. Так сгореть блестящим огнём!..
   Она встала и выпрямилась и, гордо протягивая руку Камынину, сказала важно:
   - Мой долг, мосье Станислав... Вы исполните ваш - пришлёте сюда господина Христинека.
   Камынин низко поклонился и, поцеловав протянутую ему руку, пошёл из залы.
   Он шёл пешком домой, на ту сторону Тибра, и думал: "Какой, однако, вздор вся человеческая жизнь. Глупая женщина, так мало знающая Россию, совсем её не любящая, орудие международной политики, сама не понимает, на что она идёт... Никто из предающих её ей не верит, ни на грош, все отлично понимают, на что её толкают, и всё-таки тащат её куда-то, взвинчивают и ведут... на плаху... Во имя чего?.. Чтобы только хотя немного помешать торжественному шествию к величайшей славе Екатерины... Международная политика - глупый заговор... А впрочем, глупы только те заговоры, которые не удаются, а удайся?! Такая женщина на престоле российском!.. Готовая всё и сама себя продать... Нет, прав Орлов... Тысячу раз прав... Пусть гибнет... Ей остаётся только надеяться на милость милосерднейшей матери нашей всемилостивейшей Государыни Екатерины Алексеевны".
   Но отделаться от едкого чувства чего-то досадного и нехорошего, во что он попал, Камынин долго не мог.
  

XXXIII

  
   "La demarche gue la Princesse Elisabeth de toutes les Russies fait, n'est gue pour vous prevenir, Monsieur le Comte, gu'il s'agit actuellement de se decider sur le parti, gue vous avez a prehdre dans le affaires du temps, - писала Орлову графиня Пиннеберг. - Le Testament, gue feu Elisabeth l'Imperatrice fit en faveur de sa fill, est tres bien conserve et entre bonnes mains; et le prince de Razoumovsky, gui commande une partie de notre Nation sous le nom de Puhaczew, etant en avantage par l'attachement, gue toute la Nation Russe a pour les heritiers legitimes de feu l'Imperartrice, de glorieuse memoire, fait, gue nous armes de courage pour chercher les moyens de briser nos fers". {Попытка, которую княжна Елизавета всея России делает, имеет целью только предупредить вас, граф, что от вас требуется решить, примете ли вы участие в теперешних делах. Завещание, сделанное покойной Императрицей Елизаветой в пользу своей дочери, сохранно и находится в верных руках, и князь Разумовский, командующий частью нашего народа под именем Пугачёва, имея все преимущества вследствие преданности, какую имеет вся Россия к законным наследникам покойной Императрицы и её славной памяти, - вооружает нас мужеством искать средства порвать наши оковы (фр.).}
   Она описала свою ссылку в Сибирь и бегство оттуда в Западную Европу... "Elle est soutenue et appuyee de plusieurs souverains; elle ne vous ecrit tout cela, gue pour vous avertir, gue l'honneur, la glorite, tout vous dicte de seconder une Pricesse, gui reclame des droits legitimes". {Она поддержана и опирается на многих верноподданных, она пишет вам только для того, чтобы осведомить вас, что честь, слава - всё повелевает вам помочь княжне, объявившей свои законные права (фр.).} Она указывала, что ввиду войны, которая ведётся, необходимо и выгодно изменить отношение к туркам. Она сообщила, что находится в союзе с Портой и что ничто ей не может угрожать, так как она находится на турецкой земле и под охраной большого конвоя. У неё огромное количество приверженцев в народе, уже давно страдающем под тяжким игом честолюбивой женщины, славолюбие которой не знает пределов. Она указывала Орлову на его обязанность поддержать её, законную наследницу русского престола. Она заранее уверена в успехе своих притязаний... "Le grand ouvrage etant fait, il ne s'agit donc plus, gue de nous montrer. Nous avons cherche les moyens pour nous rendre a Livourne, mais on nous en aempeche, guoigue nous fussions bien assure de votre probite". {"Громадная работа уже закончена - нам остаётся только появиться. Мы искали возможности приехать в Ливорно, но нам помешали, хотя мы не сомневаемся в вашей честности" (фр.).} Она сообщала, что готова приехать в Ливорно, и просила Орлова ввиду тайны дать ответ через посланного на имя господина Флотирона. В конце письма она опять возвращалась к завещанию Императрицы Елизаветы I, которое хранится у неё в надёжном месте, она писала, что в этом завещании упомянута она одна, что её брат в кем даже не назван. "Время коротко и драгоценно, - писала она, - нужно двинуть дело, иначе всё государство погибнет..." Она борется не из-за короны, а потому, что её чувствительное и нежное сердце не может выносить стольких страданий русского народа. Она предоставляла графу Орлову сократить или расширить составленный ею манифест, но просила сделать это продуманно. Заканчивала она письмо словами: "De la reconnaissance il n'est pas necessaire, gue nous vous en parlions, elle est si douce aux ames sencibles, gu'elle ne laisse point d'espace entre la sensibilite et la susceptibilite; sentiments gue nous vous prions de croire a toujous sinceres". {"Нет надобности говорить о моей благодарности - у душ чувствительных она так нежна, что тут нет уже грани между чувствительностью и обидчивостью, Мы просим вас верить, что наши чувства к вам будут всегда нежными" (фр).}
   К этому длинному письму были приложены данные для составления воззвания к флоту. Они начинались выдержкой из завещания Елизаветы, Императрицы всероссийской, сделанного в пользу её дочери Елизаветы Петровны. На основании этого завещания она, наследница престола, ныне совершает шаг во имя блага её народа, который стонет и несчастия которого дошли до предела, во имя мира с соседними народами, которые должны стать навеки нашими союзниками, во имя счастья нашей родины и всеобщего спокойствия.
   "Nous, Elisabeth Seconde, par la grace de Dieu, Princesse de toutes les Russies, avertissons toute notre nation, gu'elle n'a d'autre parti a prendre, gu'a se decider ou pour, on contre elle, nous avons l'avantage sur ceux, gui nous ont usurpe notre Empire, nous publierons dans peu de temps le Testament de feu Elisabeth Imperatrice, tous ceux, gui s'opposeront a nous preter serment, seront punis par les lois sacrees, etablies par la Nation meme, renouvelees par Pierre Premier, Empereur de toutes les Russies". Манифест этот был помечен: "de Foms de Turguie le 18 courant". {}
   Это письмо и проект воззвания к матросам были переданы Христинеку. Тот остался в Риме для наблюдения за графиней Пиннеберг, а Камынин сухим путём поехал в Ливорно к графу Орлову.
   Орлов его принял в красивой вилле, где он жил с молодой итальянкой. Он внимательно прочёл и перечёл письмо графини, потом дал его прочитать Камынину.
   - Чушь... Ерунда какая-то... Каша у ней в голове порядочная... Ты её видел?.. Что ты думаешь о ней?
   - Несчастная авантюристка, жадная до денег и мишурного блеска... Продажная женщина.
   - Красивая, по крайней мере?
   - Если хотите... Есть в ней что-то... Ловкая, умная бестия и окружена проходимцами, международными мошенниками.
   - Умная?.. Не вижу ума в этих писаниях. И никто её не просветил...
   Орлов сжал руками голову. В его глазах знакомый Камынину стальной огонь.
   - Не люблю, когда с бабами. Не на то они созданы... Ты народ наш не меньше моего знаешь. Живому, светлому, радостному, умному не верит. А вот такому вздору поверит, как верил в Пугачёва. Узнаю в её писании пугачёвский штиль... Народ, Иван Васильевич, на солнце плевать готов и в потёмках будет счастья искать... Надо сие в корне пресечь... Здесь же... Без шума, без скандала... Мы своё дело по чести и по совести исполнить должны. Я пошлю всё это при письме от себя матушке Государыне, а ты отправляйся обратно в Рим и живую или мёртвую, честью или обманом доставь ко мне эту... самозванку. Свой долг Орлов исполнит. Понял?..
   В тот же день Камынин поехал обратно в Рим.
  
  

5. "МАРКИЗ" ПУГАЧЁВ

  

XXXIV

  
   У Государыни - как гора с плеч. Донские казаки выдали Емельку Пугачёва генералу Александру Васильевичу Суворову, и тот везёт его закованного и прикованного к клетке в Москву.
   Сама Государыня Пугачёва не боялась, но из Москвы были панические "эхи"... Готовы были вывозить казну и дела из Москвы. Чёрный народ стал заносчив. Мятеж сам по себе многого не стоил, но долгое время не было войск, чтобы усмирять его. Войска были в Молдавии. Было тревожно читать, как пламенем пожаров, кровью помещиков и дворовых людей катился этот мятеж по обширному Приволжскому краю, как сдавались города и крепости и как озверевший народ расправлялся с пленными и безоружными жителями.
   Тот народ, о котором так хорошо было писать в сентиментальных тонах Гримму и Вольтеру, о котором, читая Монтескье и Дидро, так приятно было думать, как его облагодетельствовать, показал своё дикое, звериное лицо.
   Все эти ночи Государыня плохо спала. Стало ясно, что, прежде чем освободить народ, надо просветить его, научить его и заставить уважать законы и повиноваться им... Ей это не достанется. Не ей сладость снять цепи с рабов. Внуку, может быть, даже правнуку - ей же надо созидать такие законы, которые смирили бы зверя, калёным железом застращали его. Она ещё раньше писала в своём "Наказе": "Лучше, чтобы Государь ободрял, а законы угрожали. Лучшая слава и украшение Монарха - есть хорошее мнение о его правосудии..."
   Проснувшись, Государыня долго не вставала и всё думала о своём долге перед народом. Думала и о том, чем покорял Пугачёв народ... Почему-нибудь шли за ним на бой, на смертные муки и саму казнь?.. "Надо служить народу... Он не служил, он потворствовал низким инстинктам. Народу надо уметь служить. Многое при настоящем служении не понравится ласкателям, которые во вся дни всем земным обладателям говорят, что народы для них сотворены, однако ж я думаю и за славу себе вменяю сказать, что я сотворена для моего народа. Нелегко работать для народа. Нелегко оберегать его от всяких случайностей. Но не надо бояться этого. Монарх обязан говорить о вещах так, как они быть должны... Про меня пишут в английских газетах: "Россия порабощена прихотям и произволу самовластительства..." Пустобрёхи!.. Слава Богу, что Россия предана моему произволу, а не произволу Емельяна Ивановича, маркиза Пугачёва!.. Смешно!.. Знают они, как трудно управлять русским народом?.."
  
   В шестом часу на придворном театре была комедия, играли французские актёры: "Le chevalier a la mode". {"Модный кавалер" (фр.).} Потом был балет Толата, в котором танцевали с подделанными под башмаки деревяшками, отчего на сцене был красивый, ритмичный, согласованный с музыкой веселящий стук. После ещё была маленькая пьеса "L'impromptu de campagne". {"Деревенская неожиданность" (фр.).}
   Государыня много смеялась и аплодировала актёрам Нейвиль и Дельпи.
   После спектакля в малом зале был ужин для приглашённых. После ужина Государыня села играть в ломбер с графами Захаром Григорьевичем Чернышёвым, Воронцовым и Паниным. Она шутя выиграла "пулю".
   Чернышёв взял колоду, чтобы сдавать карты для следующего роббера. Государыня рукою остановила его:
   - Погоди, Захар Григорьевич... Расскажи мне хорошенько о Пугачёве. Почему же повиновались ему, несли ему деньги и продовольствие, на смертный бой шли за него?
   - Шли, Ваше Величество, не за него и несли деньги не ему, а императору Петру Фёдоровичу... Это император Пётр Фёдорович явился к народу, окружённый вельможами и генералами, о которых народ слыхал. Это император казнил и миловал, дарил землю и волю. Потворствовал самым низким народным страстям - жадности и зависти.
   - Захар Григорьевич, ведь ты и раньше как будто знавал Пугачёва?..
   - Знавать не знавал, а слышать про него приходилось. В Семилетнюю войну был в моём отряде Донской казачий полк полковника Денисова. Был тот Денисов большой любитель до коней. При лошадях у него был вестовым молодой разбитной казачишка Емельян Пугачёв. Бывало, пойдёшь по казачьему лагерю, Денисов лошадьми своими станет похваляться. "Емельян, - кричит, - выведи того жеребчика, знаешь, что у татар отбили..." И бежит Емельян с оброткой угодить своему полковнику... Во время ночного нападения пруссаков Емельян возьми и упусти одну из любимых лошадей Денисова. Тот - крутой человек, да ещё и под горячую руку, наказал Емельяна розгами... Не добрым глазом посмотрел на своего полковника Емельян. Слыхал я потом, что в турецкую войну Пугачёв отличался храбростью, расторопностью, наездничанием, прекрасным владением копьём. Денисовская выучка даром не пропала, и произведён он будто в хорунжие. На войне заболел он чирьями и был отправлен на поправку на Дон. Дома он помог своему тестю уйти на Терек. Это же строго запрещено, ему грозил суд и жестокая расправа. Он бежал в степи - вот тут, какой бес его толкнул, кто его надоумил, кто знает, но только тут и началась вся его необыкновенная история. И раньше в степях были самозванцы и всё ходили слухи, что Император Пётр Фёдорович у раскольников скрывается.
   Государыня забыла про карты. Она с интересом слушала Чернышёва. Тот Пугачёв, о котором она столько читала это время донесений губернаторов и военных начальников, столько читала россказней в иностранных газетах, точно оживал перед нею и являлся совсем в новом свете.
   - И вот, представьте себе, Ваше Величество, - тёмная, грязная, скользкая банька из самана, на окраине казачьего хутора. В ней парятся два казака. Хозяин - яицкий казак и его случайный гость, принятый им Христа ради. Мутный свет сквозь бумажное прожированное оконце, раскалённый докрасна полок и банный неистовый пар. В этом пару тёмное, крепкое тело, и на груди у этого человека белые пятна, образующие крест, - следы чирьев. Казак-хозяин заинтересовался, что это за знаки на теле его гостя?.. Гость ничего не ответил. И вот нарастает любопытство, и кажется, что есть что-то таинственное в этих знаках, что не случайны они. Выходят из бани. День к вечеру, степь, тишина, горький запах полыни и просторы бескрайние. Всё притаилось в природе, и должно быть чуду, чему-то неестественному. Гость останавливается и говорит глухим голосом: "Ты про знаки на теле?.. Не знаешь?.. Будто не понимаешь?.." Яицкий казак ответил: "Не разумею, о чём говоришь". - "Не разумеешь?.. Ну так разумей... Тебе сказали, что я Пугачёв... Какой я Пугачёв... Я не Пугачёв, а Император Пётр III..."
   - Действительно, сказал, - проговорил Никита Иванович. - Господи, вот ведь взбредёт в голову человеку, и с чего!..
   - C'est incroyable! {Это невероятно! (фр.).} - сказала, вздыхая, Государыня. - Всё им привидения кажутся. Который это Пётр III в народе объявляется? Чуть ли не двенадцатый? Я понимаю, ну сказал... Мало ли что можно пошутить? Но ведь он серьёзно. Как пошёл!.. Чем околдовал он народ?.. Валом пошли к нему... И казаки, и крестьяне... И даже кое-кто из господ... Пошли за кем?..
  

XXXV

  
   Тихо сказал Никита Иванович:
   - Генерал Бибиков писал Фонвизину {Бибиков Александр Ильич (1729-1774) - маршал Комиссии по составлению нового Уложения, сенатор, генерал-аншеф, с ноября 1773 г. главнокомандующий усмирением пугачёвского восстания. Фонвизин Денис Иванович (1745-1792) - знаменитый драматург, в то время секретарь графа Н. И. Панина.} "Пугачёв не что иное, как чучело, которым играли воры - яицкие казаки..." Не Пугачёв, Ваше Величество, важен - важно общее недовольство и негодование.
   Оживлённое и весёлое лицо Государыни омрачилось. Маленькая ручка стала прямыми пальцами похлопывать по столу - признак недовольства и волнения. Панин тронул по больному месту. Знала Государыня это народное недовольство, рабскую злобу, зависть, бедность и нищету крепостных людей. Вперёд глядела на много лет. Сознавала, расходятся поступки её с тем, что писала она в своём "Наказе" и о чём много раз советовалась и говорила с Паниным. Чего они хотят?.. Пугачёвский мятеж принёс разорения больше, чем турецкая война. Из-за безродного казака остановились так удачно начатые польские дела. Сотни сёл и деревень выжжены, поместья уничтожены, многие тысячи людей побиты насмерть... Вся заграница с интересом и злорадством следила за движением казака Пугачёва. Государыня видала изображения Пугачёва в заграничных газетах. О нём писали с сочувствием - он нёс свободу!.. О ней - с негодованием. За границей алкали уничтожить, унизить и посрамить, всё равно чьими руками, Россию!..
   Государыня грустно усмехнулась.
   - Знаю, - тихо сказала она. - Не первый раз о том слышу. Верь мне, Никита Иванович, наше первое желание - видеть народ российский столь счастливым и довольным, сколь далеко человеческое счастие и довольство может на сей земле простираться. Собирала я для того сведущих людей. Что же вышло?.. Не мною порядок сей установлен, и, видно, не мне его переменить. Всю Россию в одночасье не перестроишь. Дать волю народу, сам видишь теперь, - погубить Россию, а, погубляя Россию, не погублю ли я и самый народ?..
   - Ваше Величество, Заволжский край далёкий и глухой. Земля для обработки тяжёлая - степь... Летом зной и засуха, зимою жестокая стужа и вьюги.
   - Воля крестьянам, Никита Иванович, климата не изменит.
   - Точно, Ваше Величество. Но - помещичьи угодья огромные, надо много труда положить, чтобы сносно существовать. Перетянули дугу, она и сломалась.
   - Помещики виноваты, - с грустной иронией сказала Государыня.
   В её красивых глазах разлилась печаль. Как часто думала она и писала: "О!.. Россия!.. Любезное моё отечество!.. Ты вверила мне скипетр!.. Я оправдаю твоё избрание, все минуты жизни моей употреблю на соделание тебя счастливой!." Она думала всегда о целом - о России, они думали всегда о частях: о крестьянах - им нужно волю дать, о помещиках - не давай воли народу, о духовенстве - не отнимай крестьян у монастырей. Как тяжело, что и такие умные люди, как Никита Иванович, её не понимают.
   Панин, заметив, что Государыня недовольна, замолчал. Государыня продолжала:
   - Ну ладно!.. Помещики!.. Пусть и точно - звери... Знаю, есть и такие, что крепостного и за человека не считают... Но зачем же всё-таки Емельку-то слушали?.. Что он, хорошему, что ли, учил?.. Грабежам да поджогам... Воровской казак...
   - Они, Ваше Величество, не Емельку слушали, а императора Петра Фёдоровича, которого считали вами обиженным.
   - Хорош император - бородою оброс!
   - Ваше Величество, край старообрядческий, борода-то там и очень кстати пришлась... И на теле крест... Знак Божий. Эта-то вот мистика и влекла к себе простой народ.
   - Крест - следы чирьев, грязи!.. Ф-фу!..
   - Ваше Величество, наш народ, и особенно народ тамошний, где много инородцев, татар, тёмный. По песням, по сказкам, по былинам он составил себе своё понятие о Государе. Ему такой нужен Государь, чтобы водку с ним хлестал и пьян не бывал, чтобы скверными мужицкими словами ругался, землю и волю дарил, непокорных, и особенно господ, тут же казнил своею царскою ручкою... Лихой наездник, топором над человеческими головами владеть умеет, голос громкий, властный; силища непомерная - вот царь в представлении народном. Ему наши придворные финтифлюшки непонятны, они просто чужды ему. Вот вам Захар Григорьевич расскажет, каков из себя был Пугачёв.
   - Ну что же, расскажи, Захар Григорьевич, каков должен быть Государь, а я Вольтеру и Монтескье отпишу, чтобы знали.
   - Ваше Величество, Никита Иванович правильно вам докладывает. Там за Волгой жизнь другая, понятия иные, нравы грубые и жестокие, всё там аляповато, но как картинно умел в этой аляповатости появляться Емелька. Умел он себя народу показать.
   - Ну, расскажи, поучи меня...
   - Сакмарский городок... Это селение, утонувшее в беспредельной степи. Только у церкви небольшая берёзовая роща. Тёмные низкие избы вытянулись широкими улицами, всюду густая серая пыль, у домов подсолнухи стоят, как часовые, всё широко, просторно, места не жалко, как только это и бывает в степи. Ждут Пугачёва...
   - Нет, Ваше Величество, - перебил Чернышёва Панин. - Не Пугачёва ждут, в том и дело, что вовсе не Пугачёва, а Императора Петра Фёдоровича, который едет к своему народу объявить ему волю и казнить помещиков и непокорных.
   - У станичной избы пёстрые ковры по земле постланы, вынесен стол, накрытый белым, расшитым по краям убрусом, на нём большой каравай белого пшеничного хлеба на резном деревянном блюде и такая же солонка с крупною солью - всё своё, здешнее, русское. Священник в полном облачении с крестом в руке ожидает у церкви. Крестный ход окружил паперть, иконы, хоругви вынесены на площадь. Старики с костылями стоят впереди, по краям у плетней пёстрые, а более - белые платки женщин. На мужиках парадные кафтаны, которые надевают раз в год, в светлый праздник. И вот - показался вдали... Прискакал в пылевых клубах махальный, крикнул задыхающимся, испуганным голосом. "Едет!.. Царь-батюшка жалует к нам!.." Зашевелились, затоптались на месте, завздыхали. Много часов на солнечном припёке ожидали. Разморились... Пугачёв в богатом кафтане, соболья шапка с малиновым бархатным верхом на брови надвинута, сабля в золоте, на боку болтается. Под ним жеребец соловой, священной, по понятиям татар - царской, масти - хвост на отлёте, грудь широченная, как у льва, седло калмыцкое с широкими луками, в самоцветных камнях - сердоликах и халкидонах, в изумрудах и яшмах, в золотой резьбе. Вся сбруя конская в золоте. Жеребец катит широким проездом. Пугачёв сидит, молодцевато откинувшись, хмурит густые тёмные брови.
   - Ка-артина, - со вздохом говорит Государыня.
   - Сзади свита. Человек пятьдесят казаков. Отчаянный народ. Пугачёв слезает с лошади, вестовые казаки подхватывают его под руки, ведут к церкви, как архиерея... Колокольный звон... Шапки скинуты с голов, люди становятся на колени. Со вздохами, опираясь на руки, отвешивают земные поклоны. Слышен покорный шёпот: "Царь-батюшка, помилуй..." Пугачёв свою роль знает. Умеет "фасон" держать. Он не станет с колен поднимать. Он - Государь - земной Бог. Медленно подвигается он к кресту, истово по-старообрядчески крестится, целует крест: Ему подносят хлеб-соль, он целует хлеб - благословение Божие. Теперь уже станичные старики принимают его под локти и ведут к приготовленному ему стулу с подушкой.
   - Хорошо рассказываешь, Захар Григорьевич, - тихо говорит Государыня. - Тебя заслушаться можно. У тебя и Пугачёв красавцем выходит в народном духе... Башкирский маркиз... Маркиз Пугачёв.
   Она задумывается, вспоминает раннюю свою юность и как первый раз у Есмани увидала она казаков, их коней и услышала дремотные их песни в степи.
   - Да, дела, - говорит она и вздыхает. - Одно непонятно моему женскому уму, Захар Григорьевич, назначила я тогда генерал-аншефа Александра Ильича Бибикова командовать войсками противу Пугачёва, и тот Бибиков прогнал злодея из-под Казани, освободил Оренбург и двадцать четвёртого марта разбил Пугачёва наголову под Сакмарой. Злодей потерял все взятые им по разным городкам пушки, четыреста человек - писали мне - было убито у него, да три с чем-то тысячи в плен взято. Пугачёвский Воронцов тогда в плен нам попался. Сам Пугачёв - мне тогда Бибиков доносил - с четырьмя заводскими мужиками бежал к Пречистенской, а оттоле на Уральские заводы. Конец Пугачёву! Михельсон, генерал, разбил тебя, пугачёвского графа Чернышёва, у Зубовки, двадцать пять пушек взяли от тебя, освободили Уфу. Мансуров занял Илецкий и Яицкий городки. Полнейший разгром! И вдруг... Пугачёв как ни в чём не бывало оказывается на Белорецких заводах. Пугачёв у Магнитной, у Челябинска - везде Пугачёв... C'est epouvantable!.. Михельсон, Фрейман, {Фрейман Фёдор Юрьевич (Магнус Фердинанд фон) (1725-1796) - рижский комендант, генерал-поручик, с 1772 г. действовал против Пугачёва.} Декалонг {Декалонг (Деколонг) Иван (171? - после 1777) - генерал-поручик, командир Сибирского корпуса, имел порицание от Екатерины за нерешительные действия против Пугачёва.} с ног сбиваются, гоняя злодея по степям... Пугачёв у самой Казани!.. C'est miraculeux! {Это ужасно!.. Чудеса!.. (фр.)} Что он?.. Феникс?..
   - Это, Ваше Величество, не Пугачёв делал, - мягко говорит Панин. Он смотрит вниз и пухлыми белыми пальцами тасует карты. - Народ сам поднимался по всему громадному Заволжскому краю за землю и волю, которые им обещал император Пётр Фёдорович. Ваше Величество, покойный супруг ваш, оказав милости раскольникам и даровав вольности дворянам, посеял семена этого мятежа - вам досталось пожинать жатву.
   - Земля и воля!.. Где же давал злодей эту землю и волю? Весь край был объят пожарами и залит кровью. Расскажи, Захар Григорьевич, что творилось в Бердах. Пусть Никита Иванович послушает, на что способен народ под таким управлением, какое было у Пугачёва.
   Государыня смотрит на Панина и на старого Воронцова, и ей кажется, что не столько возмущены они Пугачёвым, как напуганы и восхищены. Ай, молодец! Их точно страшит и чарует человеческая кровь. И что, если бы вот сейчас в этот зал вошёл бы Пугачёв в бобровой шапке и при сабле?.. Сам пьяный и с ним пьяная ватага мужиков... Что они?.. Не поклонились бы ему?.. Не оставили бы её для него?.. Какие страшные мысли!.. Не будь у неё этого славного маленького Суворова, не будь Михельсона, Бибикова, Петра Ивановича Панина с их лихими драгунами, кто знает, не сидел бы Пугачёв в державном Петербурге и не кланялись бы ему земно все эти вельможи, ею обласканные?.. Может быть, и в Петербурге стало бы как в Бердах, казацком пугачёвском стане! Господи, как всё ненадёжно в этом мире!..
   - Расскажи нам про Берды, - повторяет Государыня и смотрит в угол скудно освещённой гостиной.
  

XXXVI

  
   - В Бердах Пугачёв собрал толпы казаков и крестьян в пятисотенные полки, назначил десятников и сотников. Всё устроил, как было в денисовском полку, где он служил. За побег назначил смертную казнь бежавшему, когда его поймают, и десятнику, как только побег обнаружится, за то, что недосмотрел. Кругом по степи поставил караулы, послал разъезды и сам днём и ночью поверял бдительность службы.
   Государыня вздохнула.
   - Да, - сказала она. - Это не плац-парады на гауптвахтной площадке у Зимнего дворца. Видно, маркиз Пугачёв понимал военное дело.
   - Каждый день в полках шли ученья. Не довернёшься - бьют, и перевернёшься - бьют. В церкви служили обедни и поминали Государя Петра Фёдоровича и супругу его Государыню Екатерину Алексеевну. Пугачёв ездил верхом по базару и по бердским улицам и бросал в народ медные деньги. Тут же награбил - тут же и роздал. Нравилось это народу. На крыльцо избы, где он стоял, выносили кресло, и Пугачёв садился на него чинить суд и расправу. По сторонам становились казаки - один с булавою, другой с серебряным топором.
   - Точно... Как в сказке!..
   - Да так и было... И эта-то сказка и нравилась народу. К Пугачёву приводили захваченных офицеров, помещиков, помещичьих жён и дочерей. Женщин Пугачёв отдавал на поругание разбойникам.
   - Нравилось, конечно...
   - Овраги около Бердов были завалены трупами расстрелянных, удавленных и четвертованных помещиков. Их не хоронили. Собаки и вороны препирались о них. Смертным духом несло по улицам Бердов.
   - От нас, Государей Божией милостью, требуют отмены смертной казни, но как восхищены, когда найдётся, кто казнит народ массами... За границей портреты Пугачёва печатаются. Народный герой!..
   Маленькая ручка Государыни стала опять похлопывать по карточному столу.
   - Крестьяне казнённых помещиков получали волю. Им некому стало служить, не на кого работать. И так, как в Бердах, было везде, куда приходил Пугачёв.
   - И что же?.. Все так ему и покорялись?..
   - Нет, Ваше Величество. Офицеры Вашего Величества присягу помнили. В ноябре прошлого года злодей взял Ильинскую крепость. К нему привели солдат и с ними капитана Камешкова и прапорщика Воронова. Солдат поставили против пушки. Когда Пугачёв к ним подъехал, их заставили стать на колени.
   - Какой позор!..
   - Пугачёв осадил коня и сказал: "Прощает вас Бог и я, ваш Государь Пётр III, Император. Вставайте!.." Пушки обернули в степь и выпалили из них ядром. От солдат Пугачёв направился к офицерам. Те стояли связанные, избитые, голодные, с зелёными от пережитых страданий, лишений и оскорблений лицами. Они смело, по-офицерски смотрели прямо в глаза Пугачёву, и во взгляде их был вызов. И Пугачёв затрепетал перед ними, связанными и бессильными. Стараясь быть угодливым, он говорит им: "Зачем вы шли на меня, Вашего Государя?" - "Ты нам не Государь, - ответил капитан Камешков, - у нас в России - Государыня Императрица Екатерина Алексеевна и Государь цесаревич Павел Петрович, а ты - вор и самозванец!.."
   - Скажи мне, Никита Иванович, почему вот таких вот героев портреты нигде не напечатаны по заграничным газетам, об них книги не пишут, а о Пугачёве пишут и портреты его распространяют?.. Их, конечно, казнил маркиз Пугачёв?
   - Тут же повесил.
   - И народ?..
   - Народу нравилось... Власть!..
   - Ваше Величество, - сказал Панин, - мой брат мне недавно писал. Привезли Пугачёва в клетке на тот двор, где мой брат стоял со своим штабом. Пётр Иванович вышел посмотреть на злодея. Тот сидит - как медведь в клетке. Волосы колтуном, борода нечёсаная, в разодранной рубахе и нагольном тулупе. Мой брат спросил его: "Кто ты таков?.." Пугачёв смело посмотрел в глаза брату и ответил: "Сам, чаю, лучше моего знаешь - Емельян Иванович Пугачёв". - "Как же ты смел, вор, называться Государем?" Пугачёв мрачно посмотрел на брата и сказал точно про себя: "Я не ворон, я воронёнок, а ворон-то ещё летает. Гляди, ещё и тебе глаза выклюет". Есть в Пугачёве, Ваше Величество, особая сила духа, и сила-то эта подкупает народ.
   - Мне доносили о том, что Пугачёв, когда почуял, что казаки поняли его и готовы выдать, пустил слух, что он и точно донской казак Пугачёв, но что между его казаками скрывается подлинный Император Пётр III Фёдорович, да имени своего до времени не объявляет... Вот я и ещё жду самозванца. Привыкать, кажется, к этому начинаю. Ты помнишь, Никита Иванович, о том письме, что тебе писала тоже какая-то из Рима... Невероятно!..
  

XXXVII

  
   Орлов писал Государыне, что в Неаполе, а потом в Риме появилась "дочь Императрицы Елизаветы Петровны"...
   "Есть ли эдакая на свете или нет, я не знаю, - писал Орлов, - а буде есть и хочет не принадлежащего себе, то б я навязал камень ей на шею - да в воду. Сие же ея письмо при сём прилагаю, из которого ясно увидеть изволите желание. Да мне помнится, что и от Пугачёва несколько сходствовали в слоге сему его обнародования; а может быть, и то, что и меня хотели пробовать, до чего моя верность простирается к особе Вашего Величества; я же на оное ничего не отвечал, чтоб чрез то не утверждать более, что есть таковой человек на свете и не подать о себе подозрение... От меня ж послан нарочно верный офицер, и ему приказано с оною женщиною переговорить, и буде найдёт что-нибудь сомнительное, в таком случае обещал бы на словах мою услугу, а из того звал бы для точнаго переговора сюда, в Ливорно. И моё мнение, буде найдётся таковая сумасшедшая, тогда, заманя её на корабли, отослать прямо в Кронштадт; и на оное буду ожидать повеления: каким образом повелите мне в оном случае поступить, то всё наиусерднейше исполнять буду..."
   Государыня бросила письмо на стол.
   - Графа Никиту Ивановича ко мне, - сказала она статс-секретарю Попову и, отодвигая стул, встала из-за стола. В ожидании Панина она ходила по антикамере взад и вперёд по мягкому ковру.
   "Все... все... Все они такие. Может быть, только Румянцев и Суворов способны сами что делать, не дожидаясь приказа. Но даже верному Алехану всегда приходится подсказать, утвердить, направить... Взять всё на себя... Хотя бы как тогда... в Ропше... Намекнуть. Ну и точно, навязал бы камень на шею, и концы в воду... Так нет!.. "Каким образом повелите мне поступить?.." А сам, голубчик, не знаешь, что делают с самозванками?.. Не знаешь?.. Не знаешь?.. Не знаешь?.."
   Она села за стол и принялась писать тонкими крупными буквами. Когда вошёл Панин, она, не отрываясь от письма, протянула ему левой рукой письма Орлова и самозванки и сказала:
   - Читай... Вчера только говорили о Пугачёве, а вот и сестра его объявилась. Опять подкоп под всероссийский престол, задуманный врагами нашими. Надо полагать - всё та же, что и тебе тогда писала.
   Пока Панин читал, Государыня заканчивала своё письмо.
   "Письмо, писанное к вам от мошенницы, - писала Орлову Государыня, - я читала и нашла оное сходство с таковым же письмом, от нея писанным к графу Никите Ивановичу Панину. Известно здесь, что она с князем Радзивиллом была в июле в Рагузе, и я вам советую туда послать кого и разведывать о ея пребывании и куда девалась и, если возможно, приманите её в таком месте, где бы вам ловко было бы её посадить на наш корабль и отправить её за караулом сюда; буде же она в Рагузе гнездит, то я вас уполномачиваю чрез сие послать туда корабль, или несколько, с требованием о выдаче сей твари, столь дерзко на себя всклепавшей имя и природу, вовсе не сбыточныя, и, в случае непослушанья, дозволяю вам употребить угрозы, а буде и наказание нужно, то бомб несколько в город метать можно; а буде без шума достать способ есть, то я и на сие соглашаюсь..."
   Она сама положила письмо в конверт и запечатала сургучом.
  
  

6. КОНЕЦ САМОЗВАНКИ. КНЯЖНА ТАРАКАНОВА

  

XXXVIII

  
   Десятого января 1775 года Пугачёв был казнён в Москве, на "Болоте". Ему была назначена такая же казнь, как для волжского разбойника Степана Разина. Его должны были колесовать, отрубая ему по очереди крестообразно сначала одну руку, потом ногу, потом опять руку и снова ногу и после всего голову. Но в Москве давно не было казней и не было опытного палача.
   Пугачёв искренне каялся и перед народом просил простить его, в "чём согрубил он". Палач, сам не отдавая себе отчёта в том, что он делает, отрубил разбойнику голову, а потом над обезглавленным трупом произвёл колесование.
   Известие о казни, изображение её появились в заграничных газетах - и за границей все знали об этом, одна графиня Пиннеберг ничего об этом не слышала и продолжала наивно называть Пугачёва то своим родным братом, то другом детства и верным своим сообщником, борющимся с Императрицей Екатериной Алексеевной за неё.
   Пятнадцатого февраля графиня Пиннеберг, сопровождаемая Камыниным и Христинеком, с Доманским и Чарномским приехала в Пизу для переговоров с Орловым.
   Она сразу была восхищена, очарована, поражена тем вниманием, лаской, щедростью и красотою всего, что для неё было приготовлено Орловым.
   Жить по чужим домам и на чужой счёт она привыкла - она иначе и не жила никогда. У неё всегда были покровители - персиянин Гали, английский банкир Вантурс, князь Лимбургский, кто только не помогал ей, не дарил ей за ласки и любовь деньги и драгоценности. Были у неё времена богатые, бывали и бедные, почти голодные, когда приходилось бегать от кредиторов и когда при ней оставался только верный ей маленький Доманский. Но никогда не бывало так, как этою весною в Пизе.
   Графиня Пиннеберг приехала в Пизу под именем графини Силинской. Для неё Орловым была нанята прекрасная вилла. В саду цвели камелии и мимозы. Белые и красные цветы камелий резко выделялись на тёмной зелени, припорошенной вдруг нападавшим и быстро тающим снегом. Раскидистые пинии шатром прикрывали небольшую красивую, как игрушка, дачу. Внутри всё было последнее слово моды, изящества, искусства и красоты.
   Только что графиня Силинская разобралась и устроилась на вилле - к ней приехал Орлов. Она много слыхала эти дни про Орлова, но она не могла и вообразить себе такого сочетания мощи, громадного роста, красоты, силы и изящества. Прекрасные глубокие глаза его смотрели ей прямо в душу. Ни у кого из прежних её любовников не было такого взгляда, ласкового и сильного в одно и то же время. Графиня поняла, что она ни в чём не сможет противоречить этому северному медведю. Его голос шёл прямо в сердце. Орлов почтительно склонился к руке графини, наговорил ей с места множество ласковых слов, и, когда она пожелала иметь его портрет, чтобы всегда видеть его перед собой, Орлов на третий день их знакомства прислал ей свой прекрасный портрет в драгоценной раме.
   Силинской передали, что Орлов для неё разошёлся с прекрасной итальянкой, с которой жил до сего времени и которую любил. Женщине всегда приятна победа над соперницей, даже и такой, которую не видала она, а для такой женщины, как графиня Силинская, это было и ново, и особенно приятно, и дорого.
   Орлов не отходил от графини. Он не стеснялся в подарках. Стоило Силинской чего-нибудь пожелать, как это появлялось у неё, как в сказке. Появились коляска и дорогие лошади, по одному намёку все её римские долги были уплачены.
   Камынин рассказывал Силинской о том, что Императрица Елизавета Петровна была венчана с Разумовским, что Орловы играли большую роль при воцарении Императрицы Екатерины Алексеевны, что, говорят, брат Алексея Орлова Григорий - невенчанный муж Императрицы.
   - Правда ли, мосье Станислав, я слышала, будто граф Алексей удалён Государыней, что он в опале и ненавидит её?
   Камынин смутился: Как ни был он искушён в дипломатической лжи, прямая ложь не находила выражений.
   - Откуда мне это так точно знать? Я поляк... Поляк из Варшавы, и я знаю только то, что говорят у нас в Варшаве. Ведь я здесь оказался чисто случайно.
   Силинская этому не удивлялась. Столько при ней с раннего детства бывало случайных людей, столько сама она сочиняла, что ей не было странно, что с одной стороны пан Станислав как будто бы и очень хорошо знал тайны русского двора, с другой - вдруг заявлял, что он ничего не знает, потому что он - "из Варшавы"...
   Орлов, великолепный, ласковый, нарядный - он каждый день являлся к графине в новом кафтане, один драгоценнее другого, с пуговицами из алмазов и рубинов, - напудренный, надушенный, громадный, величественный, настоящий вельможа, сильный - он ей на потеху свивал в узлы железные кочерги, ломал итальянские лиры, - любовался восхищением им Силинской. Та влюбилась в Орлова, как никогда ещё не была влюблена. Любовь украсила её, болезнь горела в ней, но в самой болезни явилась красота. Что-то неземное было во взгляде её, больше было обречённости, но эта обречённость нравилась Орлову. И так часто вдруг загорались её глаза страстью, в них появлялся совсем детский восторг наивности и невинности. На щеках пылал огневой румянец, зубы белели из-за пунцовых губ, и вся она, худенькая, стройная, гибкая, дышала таким зноем страсти, что и опытному Орлову становилось не по себе.
   Она всё забывала. Забыла и роль будущей Императрицы Российской, она жила только сегодняшним днём, не думая о страшном и ответственном "завтра". Она совершенно доверилась этому рыцарю-великану из сказки, в железных руках которого ей было как в бархатных перчатках.
   Орлов, казалось, был без ума от неё. Он предлагал ей венчаться, как ей будет угодно, с католическим ксендзом или с греческим попом - всё равно, но чтобы она была его, совсем его.
   Косые глаза блистали счастьем.
   - Милый, да разве я не твоя?.. Не вся твоя и навеки?..
   Голубо-серые глаза Орлова смеялись. Он целовал Силинскую в щёки, в затылок, в завитки нежных волос, в "душку", а у графини, как у птички, схваченной охотником, быстро билось сердце, и она всё забывала.
   - Ну что же, будем венчаться?.. Сейчас, сегодня, завтра?..
   Он раскатисто хохотал.
   - Граф... Я, право, не знаю... Я очень тронута вашим предложением... Но... теперь?. Не рано ли?.. Когда я с вашею помощью достигну всего, мне принадлежащего, тогда... Как мой отец, Разумовский!.. Не правда ли?..
   У неё не было секретов от него. Драгоценные бумаги, фальшивые "тестаменты" были переданы Орлову на хранение, и Орлову оставалось только захватить её саму.
   Как женщина нравов лёгких, она не могла противиться мужскому обаянию Орлова и его умению овладевать женщинами. Отдаваясь его ласкам, с последним вздохом вдруг подумает она: "У Орлова любовниц столько, сколько звёзд на небе... Кто я?.. Одной больше"...
   Всё равно - так сладки, так страстны его ласки! Из-под жгучих долгих поцелуев срываются задушенные слова "Ещё... Ещё..."
  
   Они лежали вместе на постели. Широкая дверь была открыта в мраморную лоджию, уставленную цветами. За нею - синее итальянское небо, большие, яркие звёзды и тёплый, нежный, весенний воздух.
   Размягчённая, распалённая страстью, но всё ещё боящаяся проговориться, продешевить, отпугнуть, прервать эту колдовскую игру в любовь, она горела на медленном огне. Он, холодный, пресыщенный, уже не любящий да и не любивший, торопящийся закончить свою тяжёлую роль, безжалостный, пользовался этими минутами её размягчённости, чтобы больше о ней узнать и решить, насколько она опасна для той, кому он ни на одну секунду не изменял и кого никогда не забывал.
   - Лиза... Неземная моя радость... Нежная ласточка... Ну, расскажи мне, как попали к тебе все эти документы?.. Расскажи мне всю, всю твою жизнь... Тогда мне легче станет работать для тебя...
   Опять!.. Её прошлое, которого она сама не знала... Все, все её этим мучили... Князь Лимбургский приставал с бумагами, этому тоже надо всё знать. Инстинкт продажной женщины говорил ей, что тут надо как можно выше себя изобразить.
   - Ты же знаешь! В моём письме я всё открыла. У меня нет от тебя ничего тайного Король прусский мой друг, он сразу же признал, кто я... Курфюрст Трирский, герцог Гольштейнский... Всё это, мой милый, люди с положением... В Париже,

Другие авторы
  • Виардо Луи
  • Каченовский Дмитрий Иванович
  • Алексеев Глеб Васильевич
  • Ротштейн О. В.
  • Гольц-Миллер Иван Иванович
  • Вышеславцев Михаил Михайлович
  • Герценштейн Татьяна Николаевна
  • Головнин Василий Михайлович
  • Лабзина Анна Евдокимовна
  • Долгоруков Н. А.
  • Другие произведения
  • Погорельский Антоний - Погорельский Антоний: биобиблиографическая справка
  • Стасов Владимир Васильевич - Послание к С.-Петербургскому собранию художников
  • Сумароков Александр Петрович - Слово похвальное о Государе Императоре Петре Великом
  • Одоевский Александр Иванович - Одоевский А. И.: биографическая справка
  • Верн Жюль - Миссис Брэникен
  • Потапенко Игнатий Николаевич - Во тьме времен
  • Урусов Сергей Дмитриевич - С. Д. Урусов : биографическая справка
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Николово пожаление
  • Белый Андрей - Христос воскрес
  • Шекспир Вильям - Много шума из ничего
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 368 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа