Главная » Книги

Бичурин Иакинф - В. Н. Кривцов. Отец Иакинф, Страница 26

Бичурин Иакинф - В. Н. Кривцов. Отец Иакинф



и собрался в путь далекий.
   Избрал Баргу из богатырской сбруи своей самые лучшие доспехи - шлем и панцирь, кольчугу и меч, лук тугой со стрелами калеными - и все сие возложил на него и благословил на превозможение всех бед и невзгод в пути и на победу над всяким противуборником, который осмелится только воспротивиться сильной и искусной руке его. Сверх того наделил Баргу старшего сына из лучших своих коней самыми удалыми и быстрыми, и часть прочего скота выделил - для достаточного продовольствия семейства его.
   Попрощался Олюдой с отцом и братьями и отправился в путь далекий. Много разных гор перевалил он, озер обогнул, рек переплыл, держась все юга да запада. И остановился наконец у Алтан-Хангайского хребта. И стали стада его пастись в изобильных травою прекрасных долинах неизмеримой степи Гобийской. Сделавшись самовластным владетелем края сего, назвал он и весь народ по имени своему - олюдами. Народ сей впоследствии времени сделался славным и грозным завоеваниями своими в Монголии и по всему Туркестану и Бухарии и дальше на запад, был страшен своим соседям и уважаем от самых отдаленных племен и народов.
   Второй и средний сын Баргуев, по имени Бурят, что значит Упорный, имел нрав тихий и притом больше склонности и охоты к мирному труду и хозяйству домашнему. Престарелым отцом своим был он отменно любим за то и за разные к себе предупреждения и угождения. По сим любезным свойствам и достоинствам среднего сына старый Баргу оставил его при себе в кочевьях прибайкальских, отдал ему в наследство все стада свои, с тем завещанием, чтобы жил он мирно, был по старости его всех богатств отческих хозяином и поил его выгнанным из кобыльего молока вином, как лучшим и приятнейшим напитком, а потомки его, Бурята, питались бы от скотоводства, жили бы смирно, спокойно и в изобилии. От сего и поныне буряты, названные так от главы рода своего, живут спокойно и в довольстве, не занимаясь воинскими упражнениями и бранелюбивыми забавами.
   Третьему и последнему сыну своему, Хоридою, как охотнику более до звероловства, нежели до хозяйства, дал Баргу один только лук добрый да колчан со стрелами, дабы и сам он, по склонности своей, и потомки его питались и одевались промыслом зверя дикого, вели жизнь скитающуюся по гористым местам, по дремучим лесам. Отчего потомки Хоридоевы и по сю пору, переходя с места на место, довольствуются одною ловлею зверей и нередко от худой ловли переносят холод и голод.
   - А что, Павел Львович, сказочка и впрямь прелюбопытная,- сказал Иакинф.- И немало может она объяснить в обыкновениях двух соседних народов.
   На прощанье Игумнов надавал им множество полезных советов, сказал, к кому можно будет обратиться за помощью и в Кяхте, и в Чикое, и в Сулуне, и в других бурятских дацанах. Шиллинг особенно поблагодарил Игумнова за рекомендованного им превосходного переводчика, молодого монгола из племени Цонголов. Тог отлично владел и монгольским, и тибетским, да и по-русски говорил изрядно, недаром несколько лет обучался в Верхнеудинске в училище Игумнова.
   Расстались они друзьями. Старик даже прослезился.
  

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

  
   Из Иркутска выехали они тридцать первого июля 1830 года.
   Ехали живописнейшим берегом Ангары. Для Иакинфа дорога была привычная, а Шиллинг глаз не мог отвести от тянущихся по сторонам гор, от красавицы Ангары, стремительно катящей свои прозрачные воды меж скалистых берегов. То и дело он приказывал вознице остановиться, чтобы полюбоваться видами, и впрямь восхитительными. Оттого-то шестьдесят верст от Иркутска до Никольской пристани на Лиственничном мысу ехали они часов восемь. А уж тут восхищению Павла Львовича и границ не было. Оторваться от открывшегося взору зрелища и в самом деле было мудрено. Сколько раз стоял Иакинф на этом мысу, а вот и сейчас стоит, зачарованный. Своенравная река стремительно вырывалась из Байкала. Почти по середине русла путь ей преграждала гранитная скала, возвышающаяся над водой сажени на две. Звали ее тут все Шаманским камнем. Вода вокруг него ревела и пенилась.
   - Вот бы Александр-то Сергеич полюбовался! - сказал Иакинф мечтательно.- Что значат все пейзажи самых славных наших художников в сравнении с подлинниками их в природе! Там дивишься высокому искусству подражания, тут замираешь в невыразимом очаровании. И экая жалость - нету у Байкала и Ангары своего певца.
   - Да-а,- согласился Шиллинг.- Может, вы, Владимир Дмитриевич, отважитесь? - отнесся он к Соломирскому.- Вы ведь тоже не чужды поэзии. Недаром все Байроном бредите.
   - Нет, тут надобен Пушкин, если уж нет Байрона,- сказал тот и повернулся к Иакинфу.- Да, отец Иакинф, а отчего ее нарекли-то так - Шаманским камнем?
   - Изволите ль видеть, буряты, следуя древнему обыкновению, спокон веку приносили тут жертвы, а о иных каких случаях и приводили заподозренных людей к присяге,- начал Иакинф рассказывать. За время пути он уже свыкся со своей ролью живого путеводителя, и добровольно принятая обязанность эта его не тяготила: слушатели были у него благодарные.- По суеверным представлениям ихним, в сем камне пребывает дух могучего Бэгдзея. И онгон сей (так духов они именуют) жестоко наказывает клятвопреступников. Как? Низвергая в пучину! А там ждет их смерть неминучая. Сами изволите видеть.
   - Какой поэтический вид пытки! - воскликнул Соломирский.
   - Да-а, перед лицом эдакой пучины не рискнешь покривить душой,- проговорил и Шиллинг.
   - Натурально, что грозный вид сей скалы, окруженной со всех сторон эдаким яроводьем, и сила древнего суеверия ввергали бедных кочевников в священный трепет,- продолжал Иакинф,- вот шаманы ихние и облюбовали издревле сей камень для своих закланий и радений. Отсюда, полагаю, и название.
   Байкал с Лиственничного мыса предстал им сегодня во всей своей суровой красе. Иакинфу не раз приводилось видеть его и совершенно иным - спокойным. Недвижная вода, как прозрачнейшее стекло, не таила тогда от глаз своих бездн. Сегодня он ярился. Тугая, не озерная, а истинно морская волна била о берег.
   Иакинф заметил внизу, на каменистой отмели, дымок костра. На кольях сушились сети.
   - А что, Павел Львович, может, спустимся вниз? Видите, рыбаки сети сушат. Авось байкальской ушицей попотчуют.
   Павел Львович и Соломирский согласились охотно.
   Иакинфа удивило, с каким проворством тучный Шиллинг спустился по крутому склону.
   На берегу небольшой бухточки, где покачивался рыбачий баркас, почти у самого обреза воды, горел костер. Ветки были сухие, и он почти не дымил. Только легкий дымок струился вверх, да дрожал над пламенем нагретый воздух. Вкруг костра сидело четверо рыбаков, с дочерна обветренными лицами. На перекладине над костром висел видавший виды казан. Двое рыбаков острыми кривыми ножами разделывали огромную, еще трепещущую рыбину; на сизой ее чешуе светлыми бликами плясало пламя. Двое других пекли на рожне омулей. Продетые на заостренную деревянную рогатину омулевые тушки покрывались сверху золотистой корочкой, жир из разрезов внизу капал в огонь и вспыхивал желтыми звездами.
   - Здравствуйте, люди добрые, бог на помочь,- сказал Иакинф.- А не примете ль нас в свое компанство?
   - Отчего ж не принять? Места хватит. Милости просим, отец Абросим, и вас, господа честные,- сказал старший из рыбаков, коренастый, крутоплечий мужик с кудреватой черной бородой, чуть прихваченной, словно изморозью, сединой, и тронутым следами оспы лицом.- Прошу, прошу к нашему грошу да со своим пятаком,- улыбнулся он, и черные, раскосые, будто свирепые даже, глаза его потеплели.
   - Был бы грош, а пятак найдется. Да для-ради компанства и монах женился,- ответил в тон ему Иакинф, вытаскивая из сумы, что он прихватил из брички, два граненых полуштофа.- Пошли-ка, добрый человек, поостудить.
   - Я сразу углядел: компанейщики из вас хоть куда,- сказал старшой и кивнул самому молодому из рыбаков, высокому парню лет двадцати на вид. Тот взял у Иакинфа бутылки и погрузил на дно, придавив камнем.
   Скоро вода в казане забулькала, красная рыба разваривалась, заполняя котел. От доспевающей ухи пошел такой дух, что Иакинф даже зажмурился от предвкушения удовольствия.
   Старшой роздал гостям деревянные ложки. Руки у него были широкие, почти квадратные, иссеченные глубокими трещинами,- руки настоящего байкальского чалдона. Отыскались у рыбаков и берестяные чарочки. Обязанность чарочника принял на себя Иакинф. Все дружно выпили, закусили свежеиспеченным омулем и принялись за обжигающе горячую, сдобренную неведомыми таежными кореньями и китайским перцем уху. Котелков у рыбаков нашлось только два - для Шиллинга и Соломирского. Иакинф и остальные хлебали из общего котла деревянными ложками.
   Иакинфу казалось, что никогда еще не едал он ничего вкуснее, и он неодобрительно поглядывал на сидящего насупротив Соломирского, который брезгливо вылавливал из своего котелка какие-то призрачные соринки. Зато Шиллинг только покрякивал от удовольствия, шумно хлебая уху. Еда была для него род сладострастия. Он наслаждался ею, как иной наслаждается любовью.
   Между тем Иакинф быстро отыскал с рыбаками общий язык. Две-три к месту сказанные шутки, два-три заданных вскользь вопроса, и они разговорились, как старые знакомцы. Шиллингу нравилась в Иакинфе эта черта: он и сам быстро сходился с людьми разного состояния. Узнав, что рыбаки промышляли омуля по ту сторону Байкала, Иакинф спросил, какова там погода.
   - Худо нынче, батюшка, за Морем,- отвечал рыбак.- Не то что лонись {Лонись - прошлый год (сибирск.).}. Дожди заладили. Реки вздуло. Жди потопа. А тожно {Тожно - тогда (сибирск.).} беда - без омуля останешься.
   - Я вот все слышу: Море да Море,- сказал Шиллинг.- А откуда ж ему название-то такое пошло - Байкал?
   - Кто ж его знает? - сказал рыбак.- Мы-то все, чалдоны, опричь Моря никак его не зовем. Море да Море, и все тут.
   - Трудно ответить вам определительно, Павел Львович,- вступил в привычные свои обязанности Иакинф.- Я сам про то много разных людей распытывал. Монголы, с которыми мне приводилось беседовать, сказывали, что название сие состоит из двух слов - "бай", что значит по-монгольски "стой", и "гал" - "огонь". Значит, это можно вроде бы так перевесть: "остановившийся, погасший огонь или вулкан". Старики-монголы, да и буряты тоже, рассказывают, будто когда-то давным-давно, в незапамятные времена, когда и людей-то вокруг не было, находилась тут, где теперь вот Байкал плещется, огромная огнедышащая гора. Из самых недр земных извергала она пламя до-небу. А потом земля вокруг возьми да и провались, и образовалась на месте горы пропасть бездонная. И все реки сибирские в нее устремились. Ведь в Байкал десятки, да что там десятки, сотни разных рек и речек впадают, а вытекает только одна - Ангара. Вот огромная пропасть сия и составила ложе Байкалу. Оттого-то и нарекли его так - Бай-кал.
   - А вот якуты, батюшка, те инше его прозывают - Байкуль,- сказал рыбак.
   - Да как же, слыхал, слыхал,- подтвердил Иакинф.- В прямом переводе с якутского это значит "обширное, или обильное, озеро".
   - Ну, это, видимо, от обширности пространства, им занимаемого, и от богатств его. А интересно, как китайцы его называют? - спросил Шиллинг.
   - Бэй-хай - значит Северное море.
   - По отношению к ним оно действительно северное. Но море, все-таки море! Вот что любопытно.
   - Да и монголы, и буряты чаще морем его величают - Далай-морем, то есть Святым или Священным.
   - Священное оно и есть,- согласился рыбак.- Круглый год им одним, можно сказать, кормимся. По-лету омулей, сигов да осетров в ём ловим, а по-зима морского зверя на льду бьем.
   - А вообще-то с морем общего у него, правду сказать, мало,- продолжал Иакинф.- Ни приливов, ни водорослей морских. И вода пресная. Но вот размеры, глубина. И опять же тюлени водятся, которых тут нерпой или просто морским зверем зовут.
   Вдоволь налюбовавшись Байкалом и подкрепившись ухой, они проделали берегом еще шестьдесят верст, чтобы завтра поутру погрузиться на дощаник и переправиться на другой берег Байкала в самой узкой его части - у пристани Голоустной.
   К утру погода поиспортилась. Пошел дождь, ветер усилился. И все-таки для ускорения пути Шиллинг решил переправляться на дощанике, а не огибать, как уговаривал Соломирский, южную оконечность озера посуху - по только что проложенной Кругоморской дороге. Владимир Дмитриевич взывал при этом к авторитету генерал-губернатора Восточной Сибири Лавинского, который только что обследовал новую дорогу и остался ею доволен. Но Иакинф поддержал Шиллинга.
   Поутру, чуть свет, погрузились на судно. Море было неспокойно. Зарядил дождь, дул крепкий шелонник, и их дощаник все время относило к северу. Чтобы преодолеть расстояние в пятьдесят пять верст, им потребовалось почти двадцать часов, и они причалили к пристани уже затемно, при свете факелов.
  

II

  
   Забайкальский край встретил их неприветливо. Байкальский чалдон был прав. Последние дни июля в Забайкалье шли сильные перемежающиеся дожди, реки вышли из берегов, начался, как тут говорили, потоп. Первое-то время, правда, они ехали по отрогам Хамар-дабана, и вздувшиеся реки плескались далеко внизу. Но когда спустились к Селенге, Иакинф воочию представил себе, что за бедствие обрушилось на Забайкальский край. Река разлилась верст на двадцать. К четвертому августа, как рассказал им чиновник из Верхнеудинска, встреченный в пути, Селенга поднялась до двадцати четырех футов выше обычного уровня. Селения, расположенные по Селенге и в устьях ее притоков, оказались большей частью потоплены или даже начисто снесены водою. Жители прибрежных селений, никак не ждавшие такой высокой воды, успели угнать только скот, а сами, побросав жилища, перебрались в юрты и шалаши по горным возвышенностям.
   Тут, на последней перед Верхнеудинском станции, Шиллингу и его спутникам пришлось расстаться с экипажами и, перегрузив кладь в плоскодонный баркас, добираться до Верхнеудинска, как тут говорили, вплавом. Едва торчащие из воды верстовые столбы показывали направление пути. Верхнеудинск был по колено в воде. По улицам из дома в дом плавали на лодках или сколоченных на скорую руку плотах.
   На соборной площади, к которой они пристали, им встретился крестный ход. Жители Верхнеудинска, отроду не видавшие подобной напасти, вынесли образа и служили на площади, к которой тоже подбиралась вода, молебствие о спасении города. Над Верхнеудинском плыла тревожная медь колоколов всех четырех его церквей.
   С помощью по счастливой случайности встреченного в пути чиновника, человека любезного и распорядительного, они быстро устроились на ночлег и, переменив платье, в тот же вечер нанесли визит городничему.
   Тот только что вернулся с молебствия, и они нашли его в состоянии весьма озабоченном. И все-таки, верный обычаям сибирского гостеприимства, он усадил их за стол и принялся потчевать превосходно очищенной водкой местного производства; как он сказал, заметив, что она пришлась гостям по вкусу, свежепросольным омулем и краснорыбицей отменного, как признал Иакинф, посола.
   Гости почли долгом выразить сочувствие по поводу постигшего уезд несчастья.
   - Ах, и не говорите, господа,- вздыхал городничий.- Бедствия, причиненные этим потопом, трудно себе даже представить. И не только уезду, но и целому краю. Все хлеба, посеянные близ разлившихся рек, от самой китайской границы до Байкала потеряны. Я уж не говорю про сенокосы. То, что скошено, унесло водой, а оставшееся на корню затянет илом. И в довершение всех бед должно присовокупить еще и потерю омуля. Обычно-то лов омуля в Селенге открывался как раз об эту пору - в конце июля, в начале августа.
   - А омуль ваш действительно выше всяких похвал,- счел нужным отметить Шиллинг.
   - У нас ведь это не лакомство, а, можно сказать, коренная пища. Вам-то, барон, это, может, и неизвестно, а вот отец Иакинф - старый сибиряк и, должно, хорошо в сем осведомлен. Спокон веку так. Не только тут за Морем, но и во всей Иркутской губернии.
   - Как же? Превосходно знаю, промысел сей всегда доставлял пропитание тысячам людей, живущих по берегам Селенги да и во всем Прибайкалье. И лучший омуль, заметьте, Павел Львович, не байкальский, а именно селенгинский.
   - А нынче вода так поднялась, что тут уж не до омуля.
   - Отчего ж такое наводнение приключилось?
   - Кто его знает! И старожилы-то местные такого потопа не упомнят.
   - Слыхал я, в западных областях Китая случилось в минувшем месяце сильнейшее землетрясение. Уж не тому ли землетрясению китайскому потоп сей одолжен? - высказал догадку Иакинф.
   - Все может быть,- согласился городничий.- Все может быть. Во всяком случае, такого паводья у нас еще не бывало.
   Иакинф принялся расспрашивать городничего про его город. Он обещал Сомову непременно написать о забайкальских городах в "Литературную газету" и потому пользовался малейшей возможностью, чтобы что-нибудь о них разведать.
   Город Верхнеудинск был небольшой и с Иркутском не шел ни в какое сравнение. В нем едва насчитывалось три тысячи душ обоего пола, включая и младенцев. (А в Иркутске народонаселение к двадцати тысячам подбирается). Если не принимать в расчет тюремного замка и нескольких казенных домов, то из всех остальных четырехсот девяти домов, принадлежащих обывателям, только семь было каменных. Сам городничий жил в деревянном доме. И две из четырех церквей тоже были деревянные, хотя, по словам городничего, в городе и насчитывалось полтора десятка кирпичных заводов. Из других предприятий было тут семь кожевенных заводов, один мыловаренный, да спиртоводочный, продукцию которого они уже успели оценить по достоинству. Вот и всё. Остальное - это разные мелкие мастерские. И вообще в городе цеховых и мещан насчитывалось вместе с чадами и домочадцами чуть больше тысячи душ обоего пола.
   - А кто же остальные жители? - расспрашивал Иакинф.
   - По большей части чиновники разных ведомств и канцелярские служащие. Их вместе с семьями тут душ шестьсот наберется. Потом купцы и их приказчики. В городе у нас два гостиных двора и пятьдесят семь лавок, да еще пять питейных домов. Духовенства - два десятка. Ну и потом, не забудьте военных. Их тоже полторы сотни наберется, не считая жен и детей господ офицеров...
  
   Как ни уговаривал городничий дождаться, пока вода спадет, они провели в Верхнеудинске всего два дня. Наняли две большие, хорошо просмоленные лодки и двинулись в Кяхту вплавом.
   Это вносило в долгое их путешествие разнообразие, да и погода наладилась: дожди прекратились, ветер стих, выглянуло солнце. Между противоположными цепями береговых гор сверкала ровная, без волн и ряби, поверхность воды. Путники залюбовались разливом. Справа берега совсем не было видно. Только там и сям прорывали зеркальную гладь какие-то темные пятна. Приглядевшись, Иакинф сообразил, что это торчат из воды верхушки тальников, обильно растущих, как он помнил, по островам и береговым долинам. Слева река, или, как им теперь казалось,- озеро, была окаймлена высокими скалами, как бы сложенными в допотопные времена какими-то азиатскими циклопами из толстых разноцветных пластов. Граниты - красные, черные, серые, желтые - сменялись шпатом и шифером, гнейсами и известняками, меловыми и песчаными.
   Иногда скалы вздымались из самой воды отвесной стеной сажен на пятьдесят-шестьдесят, местами нависали над лодкой полусводами, скрывая от путников небо. А сверкнет луч солнца, и вся отвесная скала от воды до вершины загорится тысячью блестков всех цветов и оттенков.
   Иакинф испытывал чувство щедрого богача, которому доставляло радость делиться со спутниками несметными своими сокровищами.
   - Ей-богу, по временам просто жалость берет, Павел Львович, что мы не естествоиспытатели,- сказал Иакинф.- Сколько занимательных предметов может дать им Байкал и эти пленительные окрестности селенгинские!
   - Да, да! Гумбольдта бы сюда, Гумбольдта!- соглашался Шиллинг.- А вы знаете, слоистое строение этих гор указывает, должно быть, что образовались они постепенно.
   - Да, для Гумбольдта это было бы особенно любопытно. Но надобно и самим не плошать,- сказал Иакинф.- Я уж попенял в Иркутске Турчанинову и Щукину. Это же просто долг их, как людей местных и образованных, дать обстоятельнейшее описание здешней страны. И экая жалость, что лежит все это втуне! Но думаю все же, приведись нам, Павел Львович, попасть сюда лет эдак через полсотню, ведь не узнаем этих берегов, право слово, не узнаем!
   Порой скалы отступали и сменялись пологими холмами, по склонам их видны были стада овец, табуны лошадей, да белелись там и сям небольшие скопления юрт.
   А что за раздолье тут было для птиц! То и дело виднелись по сторонам выводки серых гусей и черных тюрпанов, вспархивали из воды у самого носа лодки, с добычей в клювах, бакланы. А вот величаво и неторопливо проплыла наперерез лодке чета белоснежных лебедей. И все это как бы развертывал перед спутниками Иакинф, будто добрый волшебник.
   "Таню бы сюда, Таню! - думал он про себя.- Никогда ведь ничего подобного она не видывала".
  

III

  
   В Селенгинск они приплыли уже под вечер. До Кяхты оставалось еще верст девяносто. Но на лодке - не на тройке, и Иакинф предложил заночевать и заодно нанести визит английскому миссионеру Роберту Уэйлю, который вот уже десять лет как поселился тут, на берегу Селенги.
   - Какая же нелегкая его сюда занесла, за тридевять земель от родного дома? - спросил Шиллинг.
   - Англичанин? Здесь, в бурятских степях? - не мог скрыть изумления Соломирский.
   - Да, да, англичанин, самый что ни на есть природный англичанин. Вот Игумнов знаком с ним коротко. Он рассказывал, что и сам Уэйль и два его помощника - Члены Лондонского миссионерского общества. Поселился он тут с благословения князя Голицына и покойного государя.
   Сначала один, а потом двое помощников. По словам Александра Васильевича, за эти годы Уэйль порядочно выучился монгольскому и тангутскому языкам. Усердно изучает тут нравы и обычаи бурятских племен и их шакья-муниеву веру. Так что, Павел Львович, встретиться с ним вам будет любопытно.
   Разумеется, и Шиллинг, и Соломирский с воодушевлением приняли предложение нанести визит Уэйлю.
   Дом английской миссии располагался на склоне сопки на противном берегу Селенги. Но река разлилась и подходила к самой ограде английской усадьбы.
   Уэйль встретил негаданных гостей весьма приветливо. Говорил он по-русски изрядно, хотя, может быть, несколько деревянно и утомительно правильно. Оживлению хозяина немало способствовало и то, что Соломирский превосходно говорил по-английски. А Уэйль, кал выяснилось, одиннадцать лет не был в Англии и, конечно же, никак не ожидал услышать тут родную английскую речь.
   Двухэтажный дом Уэйля был устроен на английский манер. Хозяин провел их в небольшую, но уютно обставленную гостиную, усадил в кресла, слуга-бурят затопил камин. В доме нашлась даже бутылка шотландского виски.
   С большим интересом расспрашивал хозяин Шиллинга про его экспедицию. Когда Павел Львович сказал, что одной из самых сокровенных целей его является ознакомление с книгохранилищами бурятских дацанов, а если посчастливится, так и приобретение Ганчжура, о котором в Европе знают только понаслышке, Уэйль отнесся к этому намерению гостя весьма скептически.
   - О, мистер Шиллинг, это невозможно!
   - Отчего же?
   - Насколько я знаю, во всех ламаистских дацанах за Байкалом есть только три экземпляра Ганчжура. И ламы трясутся над ними, как над величайшей святыней. Даже близко к ним не подпускают. Один из этих трех экземпляров находится в храме Чикой, неподалеку от Кяхты. Чикойский монастырь приобрел его у одного бухарского купца за семь тысяч быков.
   - Хм, неплохая цена,- усмехнулся Соломирский,- вы не находите, Павел Львович? Да, видно, придется вам раскошелиться! Эдакое стадо быков - и за что? Подумать только, за несколько книжонок, которые все равно в Петербурге никто прочесть не сумеет.
   - Это не несколько книжонок, как вы изволили выразиться, Соломирский! - обиделся Шиллинг.- Ганчжур состоит из ста с лишком томов! Да будет вам известно, что это своеобразная энциклопедия буддизма, его вероучения и мудрости. Тантры, сутры, поучительные беседы Будды со своими учениками. Нет, это, разумеется, настоящее буддийское сокровище! Достать его - моя давняя мечта. Его нет ни в одной европейской библиотеке. Простите, мистер Уэйль, а остальные два экземпляра?
   - Второй, как мне удалось выяснить, находится в дацане Бултумур, это в Тубунгутском улусе. И, наконец, третий, и, как мне говорили, самый лучший, отпечатанный в западнотибетском монастыре Нартанг в ста одном томе, хранится в дацане Субулин, на реке Онон. Должен сказать, мистер Шиллинг, что я побывал во всех трех монастырях, и не раз. Но все мои попытка только познакомиться с этими Ганчжурами встречала решительный отпор со стороны тамошних лам. Они, повторяю, так дрожат над этими святынями, что ни за что не согласились даже показать их.
   Пользуясь присутствием просвещенных европейцев, Уэйль стал жаловаться на свою судьбу. Ламы, которые пользуются здесь таким влиянием, по словам Уэйля, настроены крайне фанатически. Всеми способами стараются препятствовать распространению в своих степях христианской веры. Уэйль рассказал, что он учредил гут училище для молодых бурятов и преподает им кроме российского и монгольского языков начальные основания математики (для этого он даже перевел на монгольский язык учебники арифметики и геометрии), а желающим также английский, греческий и латинский языки. Так вот ламы, проведав об этом и стремясь всячески отклонить юных своих единоземцев от новой веры, препятствуют даже посещению училища.
   - Их верховный жрец Хамбу-лама пригласил меня к себе,- рассказывал Уэйль,- он имеет пребывание в монастыре Тамчинтала на берегу Гусиного озера. Он принял меня весьма холодно. В присутствии своих ассистентов-гэлунов изволил заявить, что если я прекращу экспланацию моим ученикам Евангелия и лимитирую себя преподаванием лишь светских наук и языков, то никто не будет делать мне препятствий и число учеников у меня сразу возрастет. Но разве я могу на это согласиться? Главное, для чего мы сюда прибыли, есть проповедь среди идолопоклонников слова божия, обращение их в истинную веру.
   - И сколь же вы преуспели на сем поприще? - спросил Иакинф с улыбкой.- Много ль бурятов приняло у вас христианскую веру?
   - Пока ни одного человека,- с горечью признался Уэйль.- Но это все есть единственно вследствие противодействия лам. Их же тут едва ли не половина всей популяции! А юные буряты есть очень любопытные и смышленые. И я убежден, что в дальнейшем дело у нас будет более успешное. Я со своими ассистентами закончил трансляцию на монгольский язык основных частей Священного писания. Я выписал из Петербурга печатный станок, и мы приступаем к публикации Евангелия на монгольском языке. А я уже имел много случаев убедиться, что самый вид печатного текста действует на степных номадов магически. Псалтырь уже напечатан, и я рад сделать презент на память о вашем посещении.
   Но Уэйль был занят не только проповеднической деятельностью. Зря времени он тут не терял. С гордостью показал собранные им коллекции буддийских книг и бронзовых идолов-бурханов. Вместе со своими помощниками он привел в алфавитный порядок маньчжуро-монгольский словарь и сопроводил его английским переводом и теперь составляет англо-русско-монгольский.
   О своих занятиях по изучению нравов, обычаев и истории бурятских племен он говорил с увлечением. Следил он и за европейской литературой о Монголии. Иакинфу было приятно узнать, что и его труды Уэйлю известны. Через Петербург получает он из Лондона и новые английские издания.
   - Вот на днях я получил из Лондона две интересные книги, изданные мистером Рекингом. Извольте взглянуть, вам они будут, вероятно, любопытны. На основании археологических раскопок и лингвистических исследований автор приходит к заключению, что некогда Северная Америка была заселена монгольскими племенами. Из глубин Монголии они двигались к северу и переходили в Северную Америку. Найденные там кости животных, которыми пользовались монгольские племена во время своих завоеваний, свидетельствуют об этом. И вот взгляните, автор пишет, что между ста семьюдесятью словами аборигенов американского Севера три пятых очень похожи на монгольские, маньчжурские и тангутские.
   Иакинф перелистал книжку и недоверчиво покачал головой.
   - Простите, но чересчур уж боек ваш мистер Рекинг,- сказал он, возвращая книгу.- Произвольное сопоставление слов по внешнему созвучию может ух как далеко завести. Мистер Рекинг готов Америку монголами заселить, а вот молодой московский ученый господин Венелин в гуннах, кои по всем статьям предки нынешних монголов, славян распознал, а немецкие ученые и того чище: в горах Тайшаня среди усуней следы древних германцев отыскали. А в этих усунях и запаху-то германского не было. Вот к чему рискованные лингвистические сопоставления привести могут. Кошка по-маньчжурски кошко. Но воля ваша, отец Уэйль, следует ли отсюда, что россияне пришли в Европу с устья Амура, или тунгусы, то бишь маньчжуры, перебрались туда с берегов Днепра иль Волхова?
   - Ну, а кости животных, служивших древним монгольским племенам в их частых и грозных походах, о которых говорят исторические анналы? Вы ведь сами эти анналы транслировали с китайского на русский.
   - Летописи-то я переводил, да костей монгольских лошадей в Америке не видал! - сказал Иакинф.
   Несмотря на эти споры у камина, а может быть, отчасти и благодаря им, они провели приятный и такой неожиданный вечер у Уэйля. Особенно привечал он Соломирского и даже разрешил Владимиру Дмитриевичу ощупать собственный череп.
   Возвращаясь от Уэйля, Соломирский, едва ли не более страстный черепослов, нежели байронист, с восхищением поведал, что у Уэйля самая шишковатая голова изо всех английских черепов, которые ему привелось когда-нибудь ощупывать.
  

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

  
   По прибытии в Кяхту Иакинф поселился в доме знакомого купца Наквасина, а Шиллинг - у Баснина, одного из богатейших кяхтинских коммерсантов.
   Кяхта и расположенный рядом Троицко-Савск (и тот и другой в просторечии исстари звали Кяхтой) много переменились с тех пор, как Иакинф впервые увидел их в начале века. Разрослись и расстроились. Домов он насчитал в городе никак не меньше восьмисот. И это без торговой слободы на границе. Построен был новый гостиный двор, две каменные церкви (одна еще достраивалась), и соорудили-то их по проекту столичных архитекторов! Выросла целая улица новых домов, хоть и деревянных, но весьма внушительных - с садами и даже фонтанами, правда, из-за недостатка воды, молчащими. По взаимному уговору с китайцами возведение каменных строений на границе, и с той и с другой стороны, было воспрещено.
   Кяхтинские обыватели гордились своим городом, величали его Пограничною столицею, а Иакинф окрестил Забалуй-городком. Жили тут шумно и весело. Кяхта была единственным местом на границе, где разрешался меновой торг с китайцами. После Нижегородской и Макариевской ярмарок сюда съезжались купцы не только на Иркутска, но и из Тобольска, из Нижнего, из самой Москвы, а в остальное время от их имени торг вели оставленные ими приказчики или комиссионеры из местного купечества. Первогильдейские кяхтинские купцы (а только купцам первой гильдии и дозволялось вести оптовый торг с китайцами, и обороты их исчислялись не тысячами, а миллионами), да и пограничные таможенные чиновники, тоже умевшие погреть руки на меновой торговле, славились своим хлебосольством. Каждый считал долгом и честью залучить к себе столичных гостей. Город испытывал недостаток в воде, но не в шампанском. Оно лилось рекой. Его подавали тут не только к обеду, но и к завтраку. Игривый галльский сок пришелся по вкусу и сумрачным китайцам. Они нарекли его шаманским и, бывая в гостях у русских, предпочитали чаю, к которому успели приохотить сибиряков. Впрочем, чаем тут тоже не пренебрегали. Чашка ароматного чая ждала каждого посетителя в любой Китайской лавке, а березовые угли в ведерных самоварах в купеческих домах Кяхты не угасали с утра до вечера.
   Воздав должное кяхтинскому гостеприимству в первые дни по приезде,- а тут можно было неделями кочевать из дома в дом,- Шиллинг и его спутники изощрялись в изобретении благовидных предлогов, чтобы как-то, не обидным образом, уклониться от радушных и настойчивых приглашений, которые сыпались на них со всех сторон. А отбиться от них надобно было во что бы то ни стало: времени мало, а дел невпроворот. Ведь помимо выполнения обширных задач экспедиции и своих собственных ученых трудов, много сил приходилось отдавать Иакинфу обучению отъезжающих в Китай миссионеров. Ему хотелось преподать им основы китайского языка, чтобы они не барахтались на первых порах в чужом, иноязычном море, как слепые щенята.
   Среди новых миссионеров выделялся, пожалуй, иеромонах Аввакум Честной, молодой человек лет двадцати пяти, немного болезненный, но ума острого и соображения быстрого. Объяснения он схватывал на лету и запоминал их, кажется, крепко. За него Иакинф был спокоен - и правил строгих, и китайскому языку в Пекине выучится. Правда, второй иеромонах Феофилакт Киселевский, хоть и окончил академию вместе с Аввакумом, но много уступал ему и в соображении, и в прилежании. Куда толковей был не кончивший курса иеродиакон Поликарп Тугаринов. Не то чтобы у него были особенные способности, но он постигал китайскую грамоту с завидным упорством. Неудачи его огорчали, но не смущали, день-деньской корпел он над упражнениями, десятки раз переписывал иероглифы, которые давал им Иакинф на уроках.
   Помимо духовных лиц и двух студентов, прикомандирован был к миссии и лекарь, чего прежде не было и что тоже настойчиво рекомендовал Иакинф. Человек он был не без способностей и окончил в столице Медико-хирургическую академию. На год были прикомандированы и двое ученых - астроном Фус и ботаник Бунге.
   Препровождал же новую миссию до Пекина и должен был привести в отечество старую подполковник генерального штаба Ладыженский, как выяснилось, старинный товарищ и приятель Погодина по гимназии. Это был высокий самоуверенный офицер лет тридцати, из тех, которые пользуются малейшей возможностью взглянуть на себя в зеркало, весь бравый вид его как бы говорил: "Экий я, право, молодец!" И бас у него был начальнически-жирный. Но человек он, вместе с тем, был неглупый и в меру ученый. Успел уже попутешествовать на своем веку, побывал в Бессарабии, в Болгарии и Валахии, много любопытного порассказывал о болгарах, как слезно просили они нас идти на Константинополь. Во всяком случае, от него, надо полагать, Азиатский департамент может получить немало новых сведений о Монголии и о Китае. Это не Первушин, с которым Иакинф столько намучился.
   Все они понимали, что без китайского языка в Пекине им придется нелегко, и потому занимались с усердием, что было Иакинфу по душе. Да и барон Шиллинг, собрав их у себя перед началом занятий, сказал, что им просто повезло, что первым учителем китайским к ним определен наш знаменитый хинезист, который до тонкостей изучил в Пекине китайскую грамоту и говорит по-китайски, как природный китаец.
   Начальника в новой миссии не было. Он уже дожидался ее в Пекине. По словам Ладыженского, им был назначен по высочайшему соизволению иеродиакон прежней миссии Вениамин Морачевич - во внимание, как было сказано в указе, "к усердным его трудам и одобрительным о нем отзывам архимандрита отца Петра". Что ж, это, пожалуй, разумно. Десяти лет для совершенного познания такого языка, как китайский, недостаточно. Иакинф и сам в свое время не прочь был остаться в Пекине на второй срок, как ни тянуло его на родину.
   Сопровождали миссию за границу также действительный студент Казанского университета Попов - до Урги и до Пекина - кандидат философии Ковалевский, который также вызвался посещать уроки Иакинфа. Так что составилось как бы целое училище.
   Из всех его учеников самым способным показал себя именно этот, сверхштатный, Ковалевский. Звали его Осип Михайлович, был он высокий красивый мужчина лет тридцати, с горделивой осанкой природного шляхтича и упорством и трудолюбием истинного спартанца. Иакинф пожалел даже, что ехал Ковалевский в Пекин не на полный термин, а только на несколько месяцев, пока сменяются миссии. Сколько бы он успел, ежели бы провел в Пекине десять лет, как прочие! Но по предписанию высшего начальства он был прикомандирован к миссии для усовершенствования познаний в монгольском языке и приобретения книг на монгольском и тибетском для Казанского университета. Да и сам он увлечен был именно Монголией. Способностей он был редкостных. Когда позапрошлым летом они с Поповым приехали в Иркутск для занятий с Игумновым, ни тот ни другой монгольского языка не знали вовсе. А теперь он и объясняется с монголами свободно, и составляет монгольскую грамматику, и вот принялся за составление монголо-русско-французского словаря. Понятно, почему так восторженно отзывался о нем старик Игумнов.
   За два года Ковалевский исколесил бурятские степи, посетил чуть не все ламаистские дацаны за Байкалом, даже в Ургу сумел съездить. Из этих поездок он вывез наблюдения интереснейшие. Иакинф посоветовал ему составить сравнительную таблицу бурятских и монгольских наречий, чтобы показать сродство этих двух соседних народов. Мысль эта Иакинфа давно занимала. Но он чувствовал, что у него у самого, пожалуй, уже не дойдут до этого руки, и рад был подать эту идею человеку пытливому, готовому посвятить свои недюжинные способности изучению Монголии, ее языка и словесности.
   Пока миссия находилась в Кяхте, дожидаясь китайских сопроводителей из Урги, Ковалевский был частым гостем у Иакинфа, прибегал к его советам и помощи в составлении своей монгольской грамматики и словаря. И то и другое он только начинал, а у Иакинфа был уже немалый опыт, и он с готовностью делился с молодым и любознательным учеником всем, чем мог.
   Вообще-то в филологии Ковалевский был не новичок, но совсем в другой области. Он еще в восемьсот двадцатом году окончил Виленский университет по кафедре классической филологии. Перевел и издал по-польски "Метаморфозы" Овидия в шести книгах с морфологическими и грамматическими комментариями, переводил Геродота и греческих риторов.
   Иакинф расспрашивал его про Казань, где он сам прожил двенадцать лет, и каких! Про университет, которого при нем в Казани и в помине не было. Допытывался, как это он оказался на берегах Волги и вместо древних греков и римлян увлекся монголами и бурятами. Ковалевский поначалу отшучивался, но мало-помалу открылось, что в университете, еще совсем юношей, он был по предложению Адама Мицкевича принят в общество филоматов, или друзей науки, и даже избран секретарем его филологического отделения. Общество было тайное, Члены его исповедовали свободолюбивые идеи, мечтали о независимой Польше. Но осенью двадцать третьего года общество было раскрыто. Расследование вел ближайший сподвижник цесаревича Константина сенатор Новосильцев.
   - И вот пришлось мне предстать пред мутными очами светлейшего князя Новосильцева,- рассказывал Ковалевскнй.
   - Ну это вам, можно сказать, повезло. Князь слыл человеком просвещенным и свободомыслящим,- заметил Иакинф.
   - Вашими бы устами, отец Иакинф, да мед пить,- усмехнулся Ковалевский.- От былого реформатора дней Александровых прекрасного начала в нем к той поре и следа уже не осталось. Блестящий дипломат превратился в грубого притеснителя свободы и горького пьяницу. Когда к нему привозили на допрос, всякий раз чувствовалось, что князь употребил. Впрочем, вру, что-то от былого дипломата в нем все-таки сохранилось. Изволите ли видеть, князь косил, и косил самым неправдоподобным образом,- улыбнулся Ковалевский своим воспоминаниям.- Левый глаз глядел на вас вроде ласкательно, а правый пронизывал до костей, проникал, можно сказать, в самую суть помыслов, которые вы тщились от него утаить. Как бы то ни было, после первых же допросов я был заключен в тюремный замок.
   - И долго вы провели в заключении?
   - Мы с Мицкевичем сравнительно легко отделались. Мицкевича выслали во внутренние губернии, а меня после годичного заключения сослали в Казань, правда, под строжайший надзор.
   - Ах вот что привело вас на Волгу, столь далеко от Немана!
   - Но в Казани, я считаю, меня подстерегала удача. Я принялся изучать в университете татарский язык и через три года овладел им. Наш ректор, Лобачевский, умница и превосходный ученый, решил создать в университете первую в Россию кафедру монгольской филологии. Он-то и выхлопотал мне и господину Попову командировку в Иркутск к Александру Васильевичу Игумнову и в Забайкалье для изучения монгольского языка. И вот я здесь,- заключил свой рассказ Ковалевский.
   - Ну что ж, видно, и впрямь нет худа без добра. Филоматы проиграли, а ориенталистика наша выиграла,- усмехнулся Иакинф и продолжал уже серьезно: - Это превосходно, что за изучение восточных языков берутся люди образованные. Наша беда в том, что и монгольским, и китайским, и тибетским языками занимались у нас все больше люди неученые. Оттого-то и результаты так скудны. Вот уже целый век наша миссия духовная имеет в Пекине свое пребывание, одиннадцатый раз состав ее ныне меняется. А что, спрашивается, дали для изучения Китая за сто лет наши миссионеры? Ну Рассохин, Леонтьев... Раз-два - и обчелся. А всё оттого, что посылали туда тех, кто тут, в отечестве, был в тягость, руководствовались старым и испытанным правилом: "На те, боже, что нам не гоже". А вы, Осип Михайлович, с вашей подготовкой и вашими дарованиями много, ох как много можете сделать!
   Иакинф рассказал о своем с Сенковским проекте создания восточного факультета при Петербургском университете.
   - Вот было бы чудно, если б вы после вашей сибирской, а теперь и пекинской, поездки в Петербург перебрались. Какое обширное поприще открылось бы перед вами!
   - Нет, я уж непременно в Казань вернусь. Профессор Лобачевский проявляет к трудам моим столь лестное внимание, что, сами рассудите, отец Иакинф, как же я могу не оправдать его доверенность. Да и Петербург мне заказан.
   - Что ж, пожалуй, вы правы, Осип Михайлович. Да и город Казань не худой,- сказал Иакинф и надолго умолк.
   Казань! Сколько с ней было связано всякого! Город его юности, город первой любви и роковых, непоправимых ошибок...
  

II

  
   Наконец в пограничный Маймайчен прибыли из Пекина китайские чиновники - битхеши (то же, что у нас пристав) Ту Ин и его помощник бошко Фу Син-ха, отряженные пекинской палатой иностранных дел для препровождения русской миссии в китайскую с

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 249 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа