Главная » Книги

Бичурин Иакинф - В. Н. Кривцов. Отец Иакинф, Страница 14

Бичурин Иакинф - В. Н. Кривцов. Отец Иакинф



"justify">   "Всякое наказание днесь кажется не радостию, а печалию, но после наученным чрез него доставляет мирный плод праведности. Итак укрепите опустившиеся руки и ослабевшие колена; и ходите прямо ногами вашими, дабы храмлющее не сокрушалось, а лучше исправлялось..."
   Удивительная это все же книга. Как способна она принести утешение верующему в самую горестную минуту! Чего в ней только нету! Какого только употребления не делалось из нее на протяжении веков, а вот ведь вновь и вновь можно вычитать из нее все что угодно. Вот он, круг чтения до конца дней, на все случаи жизни. В час печали и в минуту радости.
   Да. Всех она может утешить. Со всем примирить. Ко всему с ее помощью можно себя приучить.
   Выходит, и наказание, и самый страх наказания суть благо.
   "Ибо бог наш есть огнь поядающий..."
   И не надобно отчаиваться. Не надобно падать духом. Все пройдет. "Суета сует, сказал проповедник, суета сует, все суета".
   Есть в самом деле от чего приходить в отчаяние! Подумаешь: бумаги да книги забрали! "...При многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь..."
   Вот ведь как: кто умножает познания, тот умножает и скорбь!
   Будем же себя утешать: все пройдет! Что было, то и будет! И что делалось, то и будет делаться; и нет ничего нового под солнцем.
   Да, тысячу раз прав Екклезиаст - всему час и время всякой вещи под небом: время смеяться и время плакать, время искать и время терять. Время разбрасывать камни и время собирать камни!..
   Он ходил и ходил по келье, все ускоряя шаг, и сам казался себе тигром, схваченным в сеть и брошенным в клетку.
   Всему свой час! А разум не хочет с этим мириться.
   Но нельзя и отчаиваться. Сам не раз говорил в своих проповедях: бог милосерд. Многое, многое может простить он истинно верующему, но не отчаяние!
  

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

  
   Министр духовных дел и народного просвещения князь Александр Николаевич Голицын строго придерживался раз и навсегда заведенного порядка. День у него был распределен не только по часам, но и по минутам. Даже в такие вот хмурые зимние дни, как сегодня, в половине восьмого он был уже на ногах. В шелковых чулках, в башмаках с серебряными пряжками, в коротких панталонах, накинув на плечи шелковый шлафрок, он откушал принесенную камердинером чашечку чая, затем облачился в серый просторный фрак и, взбив перед зеркалом остатки вьющихся волос, как всегда бодрый и свежий, направился в молельню. Вот уже десять лет с тех пор, как построил он в пожалованном государем доме на Фонтанке домовую церковь и оборудовал рядом с нею эту молельню, князь каждый день, как бы ни был занят, какие бы неотложные дела его ни ждали, проводил свой первый утренний час наедине с богом.
   Свою домовую церковь Александр Николаевич очень любил. Построена она была по плану Воронихина, строителя Казанского собора, живопись иконостаса выполнена Боровиковским. Да и прочие стены были увешаны превосходными иконами, списанными со знаменитых образцов.
   Князь - старый и убежденный холостяк. Приемов у него дома не было, обедов он не давал и сам, ежели не обедал с государем в редкие теперь наезды его величества в столицу, то отправлялся на обед к министру финансов графу Гурьеву - тот слыл в Петербурге первым гастрономом - или к обер-гофмейстеру Кошелеву, с которым так приятно было потолковать за обедом и особенно в послеобеденный час за чашечкой кофея на мистико-пиетические предметы. Старый, полуслепой обер-гофмейстер был в свое время другом знаменитого Новикова и теперь еще, в преклонные свои лета, влекся духом ко всему таинственному, загадочному, сверхъестественному. А последние годы министр духовных дел и народного просвещения (министерство сие с легкой руки Карамзина злые языки называли министерством з_а_т_м_е_н_и_я), и сам все больше устремлялся в таинственную область духов, искал общения с бесплотными силами, жаждал чудес и откровений.
   По воскресеньям и праздничным дням в залитую огнями домашнюю церковь князя, к поздней литургии, которую служил один из двух протопресвитеров столицы, съезжалось пол-Петербурга. Теперь же церковь была тускло освещена всего несколькими лампадами.
   Князь неспешно миновал церковную залу. В левой стене ее узкая неприметная дверь, о назначении которой знали лишь самые близкие князю люди, вела в две, соединенные аркой, маленькие комнатки с наглухо заложенными окнами. Это личная молельня князя. Сюда не доносится ни одного стороннего звука, и все располагает к сосредоточенности и тихой молитве.
   В первой из комнат стены увешаны редкими иконами, подаренными князю и благословленными разными духовными и монашествующими особами. Перед некоторыми теплятся скромные лампадки. Убранство второй еще строже. Голые, сырые стены. Посредине комнаты - подобие гроба, приставленного к подножию огромного деревянного распятия. На гроб накинута парчовая плащаница с разложенными на ней крестами, тоже подаренными князю в разное время. Иные из них чуть ли не времен крещения Руси. В комнате ни одной свечи или лампады. Только перед самым распятием вместо паникадила пылает кровавым светом обнаженное человеческое сердце. Тусклый этот пламень едва освещает небольшую комнату. Углы ее прячутся во мгле. Горящее сердце среди кромешной тьмы поражает воображение.
   Князь опускается на лежащую перед распятием подушечку, тоже с пламенеющим сердцем Иисусовым. Это подарок Марии Антоновны Нарышкиной, старой привязанности государевой. Католическое это изображение искусно вышито ее собственными руками. Подушечка очень удобна, и князь к ней привык, но всякий раз отвлекает она мысли стареющего князя от молитвы. Вот и сегодня пришли на ум бесконечные размолвки государя с Марией Антоновной, а ведь вечным примирителем приходится быть ему, князю. Своенравная полячка! Впрочем, на полячку-то она и вовсе не похожа: черные волосы, черные огненные глаза и вся - пламень. Князь, хоть сам давно уж старался не грешить, невольно улыбнулся пришедшим на память словам: "Минерва в час похоти". Запамятовал, кто же ее так окрестил. Александр Николаевич торопливо перекрестился. А сама она - по-прежнему грешит, грешит и кается. Но хоть гульлива, да очаровательна. Недаром государь ее избрал. Ничего не скажешь - самая красивая женщина при его дворе. Ведь уже за сорок, а все еще пленительна. Одна беда - предпочитает пиетически настроенному государю молоденьких флигель-адъютантов... Но что ж поделаешь - молодость, правда, не первая и даже из вторая. Но, может, именно угрозы близящейся старости делают эту прелестницу еще любвеобильней.
   Окончив молитву, князь прошел в столовую, где ждал его скромный завтрак.
   С последним, девятым, ударом часов Александр Николаевич поднялся. Прошел через большую приемную залу, украшенную портретами, кажется, всех достопамятных людей XVIII столетия, через библиотеку, состоявшую преимущественно из книг на французском, испанском и итальянском языках. Здесь уже дожидался его обер-прокурор Святейшего Синода князь Мещерский. Он являлся с докладом два раза в неделю.
   - А, милейший Петр Сергеевич,- ласково встретил его Голицын, вводя в свой обширный кабинет с окнами на Михайловский замок.- Садитесь, садитесь, ваше сиятельство. Не угодно ли чашечку чая? - осведомился князь и позвонил в колокольчик.
   Он был необычайно приветлив и радушен со всеми своими подчиненными, какие бы посты те ни занимали. И подчиненные его любили. Докладывать ему и заниматься с ним какими бы то ни было делами было для князя Мещерского одно удовольствие - и не только из-за острого ума князя, все схватывавшего на лету, но и вследствие этого постоянно ровного и приветливого обхождения. От него никогда не услышишь неприятного слова, не увидишь у него на лице кислой мины. Во всяком случае, князь Петр Сергеевич за все пять лет службы с Голицыным ни разу не видел его в дурном расположении духа. И потом, за ним как за каменной стеной - нет у тебя иного начальства, не надобно приноравливаться к переменчивому настроению государя, да и святые отцы в Синоде относятся к тебе с должным почтением.
   В свой черед и князь Александр Николаевич был доволен синодальным обер-прокурором. Его, конечно, не сравнишь с директором департамента духовных дел даровитейшим Александром Ивановичем Тургеневым. Тот-то обладает умом истинно глубоким, и Карамзин, пожалуй, был прав, сказав как-то, что только толщина, которая заставляет его часто спать, вместо того чтобы действовать, да непреоборимая рассеянность мешают ему стать одним из первых людей в России. Князь же Мещерский по самой натуре своей не притязает ни на что другое, как на место исправного и добросовестного исполнителя. Но уж тут на него можно положиться. Дела у него всегда в превосходном порядке.
   Камердинер бесшумно поставил перед Мещерским и Голицыным по чашечке душистого чая.
   На Васильевский остров, в здание Двенадцати коллегии, где помещался Синод, Голицын ездил только на особо важные заседания, хотя по-прежнему там стояло его постоянное кресло - что-то вроде византийского трона из позолоченного дерева, по правую руку от которого восседали митрополиты, а в стороне - прочие члены Синода. Текущие же дела и министерства, и Синода князь рассматривал здесь, в этом доме на Фонтанке. Сюда, в строго определенные часы, являлись по утрам и директоры департаментов министерства, и обер-прокурор Святейшего Синода. Синодальные дела докладывал и представлял государю не обер-прокурор, как это было заведено, когда князь сам занимал сей пост, а министр духовных дел и народного просвещения.
   - Ну-с, с чем вы, Петр Сергеевич, сегодня пожаловали? - спросил Голицын, садясь за стол, покрытый зеленым сукном и украшенный часами с мраморным бюстом императора.
   - Самое неприятное, ваше сиятельство, и я бы даже сказал, весьма прискорбное - это дело о бывших пекинских миссионерах, возвратившихся в Россию.- Петр Сергеевич даже вздохнул.- Дело сие первого февраля предварительно рассматривалось в Синоде и решено препоручить синодальному члену митрополиту Серафиму произвести надлежащее исследование, но я счел своим долгом препроводить его и вам.- И Мещерский протянул князю переплетенную в сафьян папку с аккуратно подобранными бумагами.
   - Да-а, ничего не скажешь,- Александр Николаевич покачал в руке весьма внушительную папку.
   - Изволите ли видеть, ваше сиятельство, дабы напомнить историю сего дела, я положил тут сперва старый донос бывшего сибирского генерал-губернатора Пестеля на имя вашего сиятельства, в бытность вашу обер-прокурором Святейшего Синода. Засим следует препровожденный Пестелем список с извета учеников Пекинской миссии на своего начальника. Присовокупил я для памяти и копию вашего ответа господину Пестелю. Исследование сих обстоятельств, как вы изволите помнить, было поручено на месте преемнику отца Иакинфа архимандриту Петру. Вот здесь далее следует пространное его письмо, представленное на ваше имя, и еще более пространные "Примечания, сделанные в Пекине".
   - Как же отец Петр нашел там Пекинскую миссию? - спросил Голицын.
   - Должен вам сказать, ваше сиятельство, что письмо отца Петра исполнено какой-то непонятной обиды и открытой неприязни к архимандриту Иакинфу. Это вы и сами заметите. Отец Петр пишет, что архимандрит Иакинф в одной своей особе замыкает качества Цицеронова Антония и Сенекиных Гостия и Латрона. Для своего предместника, да, в сущности, и для всей его свиты, у отца Петра не находится ни единого доброго слова. Правда, из всей прежней миссии он выделяет немного в лучшую сторону одного иеромонаха Аркадия. Вот, извольте взглянуть, что он пишет: "...по не именью иных твердых между ними умов, можно несколько основываться на показаниях очень изрядного, хотя и во многие дела ими доведенного, иеромонаха Аркадия, в коем приметна простота сердца и оттенки справедливости".
   - Ну уж не знаю, насколько можно доверять сей рекомендации,- сказал Александр Николаевич с сомнением.- Вчера я беседовал с коллежским асессором Тимковским, сопровождавшим новую миссию в Пекин и привезшим старую сюда, в Петербург.
   - Он мне показался человеком весьма достойным,- заметил Мещерский.
   - И мне тоже. Так вот Тимковский, напротив, очень лестно отозвался об отце Иакинфе, а об иеромонахе Аркадии говорил как о хитреце и выпивохе. Вы не допускаете, Петр Сергеевич, что этот хитрый и разбитной монах, как его характеризует Тимковский, мог вкрасться в доверие к отцу Петру и много несправедливого ему наговорить?
   - Это тем более вероподобно, ваше сиятельство, что один из членов новой миссии, иеродиакон Израиль, переметнулся, по словам отца Петра, на сторону архимандрита Иакинфа и добился возвращения вместе с ним в отечество. Это могло настроить нового начальника против своего предместника. В том же письме архимандрит Петр всепокорнейше просит ваше сиятельство коварством приобретенное, как он пишет, пострижение сего иеродиакона расстрижением уничтожить и обратить его в прежнее путивльское мещанство...
   - А помнится, отец Петр сам хлопотал о причислении Израиля к своей миссии.
   - Точно так, ваше сиятельство. А теперь вот, изволите ли видеть, пишет, что если на расстрижение Израиля не последует соизволения, то он просит по крайней мере успокоить его навсегда в какой-нибудь отдаленной пустыни.
   - Оставьте это все у меня, Петр Сергеевич. Я прочитаю на досуге и, ежели надобно, представлю на усмотрение государя императора.
  

II

  
   Рассмотрев все прочие дела и отпустив Мещерского, князь углубился в чтение оставленных им бумаг.
   Отец Иакинф, отец Иакинф!.. Это имя ему запомнилось с давних, довоенных еще лет, когда дважды пришлось докладывать о нем государю.
   Первый раз, кажется, еще в восемьсот шестом году, просил о его назначении начальником Пекинской миссии граф Головнин. Государь сперва не соизволил одобрить это назначение. Ведь всего за год или полтора до того архимандрит был отрешен от ректорства в Иркутской семинарии и от настоятельства в тамошнем монастыре за содержание девки под видом келейника. Но уж очень ратовали за него и первоприсутствующий в Синоде митрополит Амвросий и возвратившийся из неудавшейся поездки своей в Пекин граф Головнин. Юрий Александрович так забавно пересказывал похождения молодого архимандрита в Иркутске, что ни он, князь, ни государь не могли удержаться от смеха. Иное было время, да и они сами - и он, и государь - были другими. Оба были молоды, оба вели тогда жизнь рассеянную. Князь и до сих пор не может вспомнить о тех годах без улыбки.
   Несмотря на назначение обер-прокурором Святейшего Синода, страсти крепко обуревали его душу. Едва возвратясь с заседания Синода, он отправлялся к государю в Таврический дворец, где они обедали вдвоем, по-холостяцки, и он во всех подробностях пересказывал процессы о прелюбодеяниях, которые рассматривал в Синоде вместе со святыми отцами. Подкрепившись шампанским, оба разъезжались: государь - к Марии Антоновне Нарышкиной, а князь - в свой привычный круг юных прелестниц. В отличие от государя, который, несмотря на мимолетные непостоянства, столь естественные в его тогдашнем возрасте, был верен пленительной полячке, он сам не отличался прочностью привязанностей. Ему нравилась не какая-то определенная женщина, а женщины вообще. "Творец дал прекрасному многообразные формы. И было бы просто грешно отдавать предпочтение какой-либо одной",- отшучивался он. Князь в ту пору был отчаянным поклонником прекрасного пола и всегда был в окружении красивых женщин, хоть, правда, и инкогнито. Он только посмеивался, когда ему приходило в голову, что было бы со всеми этими Фринами, если бы они знали, что у них в гостях обер-прокурор Святейшего Синода! Да и теперь, по прошествии стольких лет, проведенных в обществе святых отцов и в Библейском обществе, средь мистиков самого разного толла, князь не склонен был осуждать свою былую ветреность. Ему и теперь был по душе тот веселый сгиб характера, что его тогда отличал.
   Ну как же было с такими мыслями и чувствованиями судить молодого архимандрита, который, по словам митрополита Амвросия, был моложе князя на целых три года! Впрочем, и сами-то святые отцы, хоть и говорили об отце Иакинфе с негодованием, напуская на лица ханжески-постное выражение, но с живейшим интересом выпытывали друг у друга подробности о веселых похождениях бесстрашного архимандрита, который полтора года водил за нос иркутскую консисторию и тамошнюю полицию, сбившуюся с ног в поисках исчезнувшей девки. Митрополит Амвросий, питавший к отцу Иакинфу какую-то неизъяснимую привязанность, предпочел решить это дело без широкой огласки и скоро убедил князя еще раз доложить государю об отце Иакинфе. Его величество был благосклонен. Иакинфу возвратили архимандричий крест, право священнослужения, и через год после тобольской ссылки он был назначен начальником Пекинской духовной миссии, к крайнему неудовольствию преосвященного Иркутского, который не преминул написать гневное письмо и ему, Голицыну, и митрополиту Амвросию. Но было уже поздно: отец архимандрит со своей свитой был уже на пути в Пекин.
   На шесть или на семь лет об отце Иакинфе забыли.
   А в мае восемьсот тринадцатого года князь получает вдруг письмо от сибирского генерал-губернатора Ивана Борисовича Пестеля с изветом учеников Пекинской миссии на своего начальника. Помнится, Пестель писал, что нельзя почитать архимандрита Иакинфа благонадежным начальником миссии и требовал незамедлительного его отзыва из Китая.
   Прошло уже восемь лет, и хотя князь хорошо помнил этот извет, но решил еще раз его перечитать.
   "Бог зрит внутренность наших сердец и ведает, сколь близки к сердцам нашим благо, слава и честь нашего Отечества..."
   Князь перелистнул несколько страниц, наполненных витиеватыми семинарскими красивостями и льстивыми обращениями к высокому адресату.
   В чем же все-таки они обвиняли отца архимандрита?
   На пути в Пекин через монгольские степи отец Иакинф, видите ли, верхом на коне гонялся с ружьем за сернами и разными птицами - "охота сия весьма предосудительна даже и для языческих духовных лиц,- обличали недоучившиеся семинаристы своего начальника.- В Гобийской степи его обуял дух буйства, и он кидался с кулаками на пристава г. Первушина, препровождавшего миссию в Пекин... А по прибытии в столицу китайскую учинил драку с одним желтопоясным, то есть принцем царской крови, и основательно избил его"... Да-а! Ничего себе духовная особа!.. "Одевшись китайским простолюдином, хаживал в пекинские театры, трактиры, цирюльни и разные прочие непотребные дома"... Ай да архимандрит, ай да святой отец! Вот ведь шельмец! Оказывается, не только посещал театры - это в ангельском-то его чине! - но и привозил к себе молодых актерок, которые пели, танцевали и даже оставались ночевать в настоятельских кельях... Александр Николаевич перелистнул еще несколько страниц.
   И так, почти на двадцати густо исписанных листах, исчислялись похождения отца архимандрита в Пекине. Чего тут только не было! Колокол с собора продал и колокольню разрушил, а кирпич употребил на ограду своего сада, дабы укрыть от глаз людских свои развлечения, и театральщиков к себе возил, и девок у людей разных званий торговал, и церковных служб в высокоторжественные дни не отправлял, и панихид по преставившимся государям и государыням не служил... Трудно было решить, что тут правда и что злоковарный навет на сурового начальника. В этом духе, помнится, он и ответил тогда сибирскому генерал-губернатору. Да вот оно, тогдашнее его письмо Пестелю:
  
   "Милостивый Государь мой, Иван Борисович!
   По отношении Вашего Превосходительства No 773, при котором приложен список с доноса учеников, при Пекинской миссии находящихся, на Архимандрита Иакинфа, честь имею сообщить мое мнение:
   Есть ли бы поведение отца Архимандрита было в самом деле столь предосудительно, как описывают ученики, и до такой степени гласно в народе, что, например, по происшедшей у него (по показанию доносителей) 18-го сентября 1809 года драки с одним желтопоясным или принадлежащим к царской крови, весь околодок сбежался на шум, то китайское правительство не оставило бы сего обстоятельства без внимания и списалось бы с Сенатом нашим, но до сих пор ни от кого и ни к кому не было доносов на Архимандрита Иакинфа. Утверждаясь на сем обстоятельстве, тем труднее поверить словам подчиненных, из коих один по имени Маркел Лавровский, сам замешан в предосудительном поведении, лености и распутстве. О вызове его в Россию Архимандрит представил Синоду, что известно Вашему Превосходительству из отношения моего от 10-го Генваря 1812 года No 47-й. Неудивительно, ежели два прочих ученика, составив партию, решились на вымысел к обиде начальника, думая тем ослабить к сему доверенность.
   Время, впрочем, откроет истину, которую теперь за отдаленностию места исследовать нет способов.

Честь имею быть и пр...."

  
   Пестель метал громы и молнии. Помнится, он ответил письмом, в котором сквозь привычно вежливые обороты так и прорывалась клокотавшая в нем ярость. Так и есть, вот оно, это письмо:
  
   "...Я ничего более не могу сказать, как только сие, что ежели Вы, Милостивый Государь мой, не изволите признавать достоверными изветы учеников, то нельзя же сомневаться и в поведении Архимандрита, который по прежним дурным его поступкам в Иркутске должен всегда оставаться на особенном замечании; а потому и доверенность к нему высшего начальства, о каковой упоминаете Ваше Сиятельство в приведенном отношении, не иначе может быть к нему простираема, как с крайнею осторожиостню, по важности посга Архимандриту порученного...

Пребываю с совершенным почтением

Вашего Сиятельства

Покорнейший слуга

И. Б. Пестель

   N 14
   майя 23 дня
   Спб Его Сиятельству
   князю
   А. Н. Голицыну".
  
   Но князь превосходно понимал, что эта ярость объяснялась не только ревностию сибирского генерал-губернатора к добродетели.
   До князя доходили слухи, что Пестель скорее всего сводит счеты со строптивым архимандритом, да и сам извет учеников миссии явился на свет божий едва ли без его участия. Иначе с чего бы обращаться им к сибирскому генерал-губернатору, в то время как их прямое начальство суть Синод и Азиатский департамент? Уж не намекнули ли ученикам, что ежели они пожалуются на своего начальника сибирскому генерал-губернатору, то жалоба сия не ляжет под сукно? А среди учеников, к Пекинской миссии причисленных, как стало известно князю, был брат одного из семинаристов, участвовавших в нападении на архимандрита в Иркутске и пострадавших весьма чувствительно из-за той памятной иркутской истории. Натурально, что он затаил злобу на архимандрита и искал случай дать ей выход.
   Пестелю же не терпелось, по-видимому, отомстить отцу Иакинфу за письмо, которое тот, готовясь пересечь китайскую границу, отправил канцлеру. Это была одна из первых жалоб на всесильного сибирского генерал-губернатора. Отец Иакинф писал, что генерал-губернатор сделался грозою этого огромного и отдаленного края, преследует и предает суду именитых граждан, самопроизвольно ссылает без суда и следствия неугодных чиновников в отдаленные области за Байкалом...
   Однако ж, по приезде в столицу для доклада, Пестель, войдя в доверенность к Аракчееву, не только не был наказан, но напротив, определен в Сенат, а потом даже назначен членом Государственного совета и отныне уже отсюда, из Петербурга, управлял своим обширным генерал-губернаторством. Проведав о жалобе пекинского архимандрита, он решил все тому выместить, видимо полагая, что ежели владеет, как собственной рукой, губернатором Трескиным в Иркутске, то эта властная рука может и до Пекина дотянуться.
   Обо всем этом рассказали князю его доброхотные друзья в Сенате.
   Да и сам Иван Борисович Пестель не вызывал в князе ни доверенности, ни расположения. Его коробило в Пестеле жестокосердие и корыстолюбие. Наихудшей же рекомендацией для Александра Николаевича служило благоволение к нему Аракчеева. Князь его терпеть не мог. Да и как же иначе? Этот выскочка оказывал весьма дурное влияние на императора, всеми силами стремился подорвать его доверие к старому и испытанному другу государеву, каким с полным правом считал себя Александр Николаевич. В самом деле, дружили с отроческих лет, вместе росли и предавались юношеским шалостям, а потом вместе пристрастились к чтению Священного писания и замышляли великие предприятия - Библейское общество, Священный союз, мечтали об осуществлении царства божия на земле, яко на небе. Вместе, как-то неприметно для себя, и стареть начали. И вот теперь этот выскочка, этот невежественный капрал, плетет за его спиной интриги и делает все, чтобы оторвать от него государя! Доброта Александра Николаевича известна каждому. На одних только клевретов аракчеевских он ее не простирал. Вот оттого-то, получив тогда письмо от Пестеля и прознав к тому же обстоятельства, его вызвавшие, Александр Николаевич счел за благо положить эту жалобу под сукно и только посмеивался, когда до него доходили слухи, что Пестель, узнав о таком обороте дела, рвет и мечет.
   А вскоре и у самого мстительного сибирского сатрапа дела обернулись весьма плачевно. То ли уж злодеяния его и сибирских его наместников перешли всякую меру, то ли какое неосторожное слово или слишком уж отважное предприятие, не согласованное с патроном, лишило его поддержки всесильной аракчеевской руки, только, как бы то ни было, карьере Ивана Борисовича пришел конец. Как-то вечером, приехав к князю на Фонтанку, государь сказал, что решил отстранить Пестеля, и спросил совета, кого бы назначить сибирским генерал-губернатором. Подумав, Александр Николаевич предложил определить на эту многотрудную должность опального Сперанского, который не раз уже просил вернуть его из Пензы. И, к немалому удивлению Александра Николаевича, государь без обычных колебаний тотчас согласился с этой рекомендацией.
   И вот Пестеля нет. Но Пестеля нет, а Аракчеев остался. И по-прежнему плетет интриги. И как князю стало известно, вошел в сговор против него с первоприсутствующим в Синоде митрополитом Серафимом. Этого Александр Николаевич, по правде сказать, не ожидал.
   Аракчеев, тот другое дело. Тот издавна завидует влиянию его, князя, на государя и из кожи лезет вон, чтобы подорвать исконное дружеское доверие к нему царя. Кажется, никто лучше Александра Николаевича не знал государя, но по временам и он не мог понять доверенности государевой к этому низкому человеку. Впрочем, такие люди, как Аракчеев, для царей сущая находка: преданность истинно собачья, исполнительность капралья, никаких тебе сомнений и нежных чувствований. И ума ровно столько, сколько нужно для исправного исполнителя. А последнее время этот низкий, невежественный капрал и на просвещение норовит наложить свою лапу. Мало ему необъятной власти, какую он сосредоточил в своих руках во всех остальных отраслях правления! Князь, оглядываясь, с тревогой замечал порой, что остается один из старых приближенных императора. Одного за другим оттесняет Аракчеев от государя наиболее близких и преданных его друзей. А ведь они управляли важнейшими частями государства - финансовою, военною, духовною... Начал сей "бес лести", как называл про себя Аракчеева князь - ведь это надо же изобрести для своего герба такой девиз "Без лести предан"! - так начал он с министра финансов, графа Гурьева, который принужден был недавно отдать портфель министра ставленнику Аракчеева Канкрину. Не устоял затем и князь Петр Михайлович Волконский, уступивший пост начальника Главного штаба генерал-лейтенанту Дибичу, возмечтавшему теперь о фельдмаршальских эполетах. "Уж не мой ли ныне черед? - подумал Александр Николаевич.- От этой бестии всего ждать можно". Вот скончался в прошлом году митрополит Михаил. Голицын рекомендовал на его место епископа Тверского и Ярославского Филарета, оставшегося по смерти Михаила старшим членом в Синоде. Но, как это ни огорчительно, государь, вернувшись с конгресса, не внял его совету, а послушался Аракчеева, который добился, что из Москвы был вытребован тамошний митрополит Серафим. А разве того можно сравнить с Филаретом, блестящим проповедником и глубоким богословом? Серафим же человек ума ограниченного, учености недальней, отчаянный ретроград. Про себя Голицын называл его не иначе как мокрой курицей. А знал он Серафима давно.
   Еще в 1799 году, будучи архимандритом, Серафим был вызван из Москвы и должен был сказать проповедь в присутствии императора Павла. Собрались все в Петропавловском соборе (Голицын был тогда камергер), Серафим в торжественном облачении вышел из алтаря для произнесения проповеди, но до того растерялся, что и двух слов связать не мог и, как мальчишка, убежал в алтарь. Павел разгневался и тут же приказал ему немедленно убираться обратно в Москву.
   И вот эту-то "мокрую курицу" Аракчеев убедил государя предпочесть высокообразованному и даровитому Филарету! А приехал митрополит Серафим в столицу и тотчас же повел борьбу противу министра духовных дел и народного просвещения. Ну уж тут без поддержки и даже без подсказки Аракчеева не обошлось. Новый митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский, видите ли, никак не может примириться с тем, что первенство в делах духовных принадлежит не ему, а человеку светскому, по его мнению, совсем не разбирающемуся в тонкостях православного исповедания!
   Все эти мысли и воспоминания проносились в голове Александра Николаевича, когда он читал решение Синода "поручить синодальному члену митрополиту Серафиму исследование о злоупотреблениях и развратном поведении архимандрита Иакинфа и других членов миссии".
   Нет, ни в коем случае нельзя поручать это Серафиму!
   Очень уж он дотошен, примется рыться в делах, и уж, конечно, извлекут ему из старых бумаг и извет учеников миссии, и его, князя, переписку с Пестелем. Эдакая благодатная материя! Князь Голицын потворствовал распутству пекинского архимандрита! Не внял предостережению такой важной особы, как сибирский генерал-губернатор!.. Укрыл совершившего столь предосудительные поступки архимандрита от заслуженной кары! Да как же не воспользоваться таким вожделенным предлогом в борьбе с ненавистным притеснителем!
   А тут на тебе - и архимандрит Петр подтверждает все обвинения, которые возводились на отца Иакинфа. Да еще и новые присовокупляет! Оказывается, отец архимандрит более двенадцати лет не служил в храме божием и даже в присутствии отца Петра ко святому кресту прикладывался ниже святого распятия! Подумать только - какое вопиющее нарушение православных установлений! И понятно, что министр духовных дел ему потворствует,- ведь князь сам больше печется о каком-то там истинном учении Христа, нежели о строгом соблюдении внешней обрядности!
   И хотя, как следует из доноса отца Петра, большая часть прегрешений касается не самого архимандрита Иакинфа, а лиц из его свиты, но он все же не осуществлял, видимо, над ними надлежащего надзора. Более того, "начальник в приятной беспечности с своей компанией нередко от таких мелких хлопот удалялся в горы Сишань - и там жил по пятнадцать дней. По истине нещастная сия свита,- пишет отец Петр,- горького оплакивания предостойна".
   И среди новых против извета учеников прегрешений - крещение китайского принца и его молодой жены, которое не имело, по словам отца Петра, никаких духовных видов. Что он там про сие пишет? "Молодая принца жена крещена и, к великому бесчестию священства, от мужа коварно и тайно сманена бездельником отцом ее и препровождена в русский дом - к начальнику миссии... Это дело, по моему мнению, одно из важнейших. Принц, хотя пребеден, но царской крови, коя таких смешений не терпит - всякому подданному за такую дерзость отрубят голову. Да и присоединение его к нашей вере для миссии весьма опасно - скрыть сего нельзя, ибо ходит он и его сын в знаке принца в церковь, и если откроется, то можно ожидать даже высылки всей миссии".
   Правда, все это архимандрит Петр пишет с чьих-то слов. Тут же в конце извета он вынужден признать: "Последние три-четыре года заставлены опомниться. Заставлены приняться за труды и подлинно, как Лутром, гулять - так гулять до безумия, а когда принялся за труды, так и сими удивил многих... Архимандрит Иакинф острого ума - ко многому по истине способен - но добрых склонностей и даже, кажется, стыда и совести ни следа не видно. Для него вера, отечество, родство, долг ближнего, смерть - пустые имена. Для него одни сладострастия составляют блаженство. Он был в Пекине, но и в Иркутске содержит на своем иждивении какую-то польку Татьяну. Иркутск весь знает,- да и сам он постыдным делом не признает,- ей выдается чрез купца Осташева пенсия. Она писала к нему в Пекин - и дожидается его, как ей принадлежавшего".
   Нет, если хоть частица того, что здесь написано, правда, видит бог, это ужасно.
   Ну как же можно доверить исследование сего дела Серафиму!
   "Да ведь все можно представить так, что я это умышленно покрывал столько лет!" - воскликнул Александр Николаевич.
   Митрополит Серафим и вся его братия ловят каждое его, князя, неосторожное слово, берут на заметку каждый его опрометчивый поступок. Намедни вот зашла речь о преобладании в России черного духовенства и о том, что у нас даже самый сан епископский издавна доступен только монашествующим, и Александр Николаевич, между прочим, отозвался, что, наверно, какой-нибудь пьяный патриарх установил это. И сказано-то это было в самом узком кругу. А вот ведь тотчас же стало известно Серафиму. Он тут же возвестил, что князь Голицын подкапывается, видите ли, под самые устои православной церкви. Так разве ж он упустит такой блестящий случай - ну как же, подумать только: министр духовных дел потворствует блудодействию монашествующей особы в столице чужестранной! А ежели доложить о том государю? Его величество и всегда-то был брезглив. А теперь, когда он впал в набожность, привечает у себя в Зимнем и на Каменном острове каких-то умоповрежденных старцев, часами беседует с ними, целует им руки,- и подавно. Нет, надобно непременно изъять это дело у Серафима и передать его суждению... ну, скажем... консистории. Да, да, именно консистории! Как это раньше не пришло ему в голову! Все-таки подальше от митрополичьего глаза.
   Князь захлопнул папку, поднялся из-за стола и, взбив кверху кончиками пальцев скудные волосы над ушами, подошел к окну. Красное морозное солнце зажгло малиновый блик на шпиле Михайловского замка по ту сторону Фонтанки, бросило розоватый отсвет на облохмаченные инеем деревья вокруг последнего пристанища несчастного деспота.
  
   Через несколько дней, тринадцатого марта тысяча восемьсот двадцать второго года, Александр Николаевич сообщил Святейшему правительствующему Синоду, что он имел счастие докладывать заключение Синода на высочайшее усмотрение и его императорское величество высочайше повелеть соизволил: "Тех лиц прежней миссии, кои по следствию, сделанному в Пекине Архимандритом Петром, найдены виновными, предать суждению Петербургской духовной консистории на основании законов и о решении сего дела представить Его Величеству".
  

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

  
   А отец Иакинф тем временем шагал по келье из угла в угол. Хорошо хоть келья-то была поместительная и можно было ходить, не натыкаясь на стены. Вот ведь какая нелепица! И некому слова сказать, некому принесть жалобу. Никто не хочет его даже выслушать.
   До высокопреосвященного Серафима и вообще добраться немыслимо. А ведь он не только митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский и первоприсутствующий в Синоде, но и архимандрит Александро-Невской лавры. Казалось бы, уж кому, как не ему, принять опального архимандрита и выслушать. Но это не Амвросий.
   Попробовал снестись с наместником Серафима в лавре - архимандритом Товием. Тот отозвался, что это все дело высшего начальства, а ему, Товию, препоручено лишь осуществлять строгий надзор за архимандритом и его свитой.
   И вот вместо доверительной беседы ему прислали "Вопросные пункты, сочиненные в Санкт-Петербургской консистории из доноса бывших учеников Пекинской духовной миссии, а также из донесения архимандрита Петра и его примечаний, сделанных в Пекине".
   Боже мой, в чем его только не обвиняли! Подумать страшно.
   Теперь ему стали понятны странные вопросы, которые задавал в Пекине архимандрит Петр, шушуканья за его спиной с членами его миссии и особливо с иеромонахом Аркадием. Видимо уже предубежденный против него, Иакинфа, архимандрит Петр допрашивал его подчиненных с пристрастием, и те, встретив лицемерное внимание и участие, изливали ему все обиды, накопившиеся за четырнадцать лет, на своего начальника. А уж он, Иакинф, спуску им не давал - все пытался наставить на путь истинный. Да и как же иначе. Ведь кого только не было в свите, которую он был вынужден принять под свое начало у архимандрита Аполлоса! Посылали людей в далекий Пекин, видимо, потому, что никакие исправительные меры попечительного начальства тут, в отечестве, на них не действовали. Вот и стегал плеткой Аркадия, и сажал на железную цепь иеродиакона Нектария, когда уж все средства увещевания были исчерпаны и того обуял дух буйства. И студентам доставалось от него под горячую руку.
   Судя по вопросным пунктам, можно было себе представить, чего они только не наплели там, в своем извете! Но полноте, да уж не сочинил ли все это высланный им из Пекина Маркел Лавровский. Было просто невероятно, что всю эту несусветную клевету отважились написать ученики, остававшиеся на долгие годы в его подчинении. Весь извет густо замешен на лжи, самой бессовестной, хотя попадались в нем и крупицы правды. Но это-то и особенно опасно. Ложь становится вероподобной и убедительной, когда ее искусно перемешивают с правдой.
   Да, носился на пути в Пекин с ружьем за сернами. И как скрашивала их однообразный стол поджаренная на костре козлятина, с каким удовольствием уплетали ее все за обе щеки! И вот ведь не постыдились начать с этого свои обвинения! Да, случилось так, что сбросила его лошадь, испугавшаяся вдруг выскочившего из ущелья барса. А его спрашивают: "Допущали ли себя, будучи на верховой лошади, до того, что, увязавшись ногою в стременах, были таскаемы по полю, и слухи, дошедшие о сем до Пекина прежде прибытия вашего в оную китайскую столицу, сретили вас тамо стыдом и поношением, как сказано о сем доносителями?" А вот это уже ложь, и злосовестная! И ехал он тогда один, я доносители были от него не менее как верстах в восьми, и он же сам, соединясь с отставшим караваном, со смехом рассказал о случившемся с ним приключении. И конечно же, никаких слухов о том до Пекина не доносилось. Ну что ж, так и напишем! И, обмакнув перо, наконец выданное ему для ответов на вопросные пункты, он написал жирно и четко: "...О таковом случившемся с ним, архимандритом, никаких слухов до Пекина не доходило, и никто там не встретил его, архимандрита, стыдом и поношением, а приехали в оную столицу, а потом и в монастырь, спокойно".
   И так, стараясь скрыть раздражение, хотя оно нет-нет да и прорывалось, он отвечал на каждый вопросный пункт. А их было сорок семь! Один пространнее другого. И в каждом, правдоподобности ради, стояли даты, часы, чуть ли не минуты!
   "...Того же Генваря 21-го числа (1811 года), бывши в субботу, в 4 часа пополудни, иеромонах Серафим, отъезжавши в 12 часов в вашей телеге в театр, привез ли оттуда двух театральщиков, одного из них для вас, а другого для себя, и были ли они угощаемы столом и келье Серафима? - принялся он за четырнадцатый пункт.- А вечером у парадного вашего крыльца горели ли разные потешные огни, и был ли дан такой фейерверк, что от множества ракет, взлетавших на воздух, не много не сожжен был монастырь и все российское подворье? По поводу сего происшествия приезжал ли на другой день г. Бау, и угрожал ли, что есть ли впредь будут делаться такие веселости, состоянию духовному совершенно неизвинительные, то правительство китайское едва ли упустит без особенного внимания?"
   Отец Иакинф обмакнул перо и, разбрызгивая чернила, отвечал: "...У парадного крыльца тех покоев, которые занимал он, архимандрит, не только 21-го числа Генваря, но и в другое время всей бытности своей в Пекине, потешные огни не горели, и сим он, архимандрит, не занимался... и следовательно монастырскому подворью и сгореть было не от чего, и никогда ни монастырь, ни подворье ни от каких случаев до пожара не доходили. Случилось же в том, 811-м году видеть ему, архимандриту, потешные китайские огни у племянника китайского императора, князя Юня Бэйло, по приглашению его, и смотрел будучи не один, а со всею своею свитою, из приготовленной для них особенной палатки, в которой и угощали их всех чиновники того князя... А по окончании тех огней, горевших в княжеском саду, препровожден был он, архимандрит, и вся его свита в свой монастырь на верховых лошадях и с фонарями по тамошнему обыкновению... Следовательно чиновник Бао на другой день после 21-го числа Генваря к нему, архимандриту, не приезжал и потому от него ничего того, что в 14-м вопросном пункте на щет его, архимандрита, написано, говорено не было..."
   Как ни раздражало это занятие, приходилось с такой же обстоятельностью отвечать на каждый вопросным пункт.
   Не меньшее раздражение вызывали в нем вопросные пункты, составленные по извету отца Петра.
   "...По подтверждении о. архимандритом Петром справедливости донесений бывшего Сибирского Генерал-губернатора Ивана Борисовича Пестеля, и далекой неполноты оных донесений... вы ли и другие из сочленов ваших по бывшей Миссии почитали за обыкновенные дела: воровство, святотатство, разные блудодеяния, буйства... ибо, как известил отец архимандрит Петр в своих примечаниях: во время ночи вся казна тайно вывозилась со двора; во время ночи похищена была всемилостивейше пожалованная в 1805-м году полная золотой парчи ризница, полициею уже возвращенная; серебряный потир с лжицею; ложки серебряные; для употребления кутьи находящаяся новая лжица; 4-го No по описи стихарь с орарем, из сих вещей орарь со Святыми на нем крестами отыскан в непотребном доме на непотребной женщине вместо исподней опояски?"
   Ну как отвечать на такие вопросы, где опять же ложь и правда так густо перемешаны, что невозможно и отделить одну от другой? Его не покидало ощущение, что занят он делом бессмысленным. Разве можно убедить в чем-нибудь его невидимых судей, которые не снисходят даже до того, чтобы его просто выслушать? Господи, научи мя оправданиям твоим!
   Хорошо бы закурить. Но и сигары, и табак изъяты. Иакинф погрыз перо, походил по келье, потом присел к столу, поправил пламя свечи, и принялся писать, все с тон же обстоятельностью:
   "Чтобы он, архимандрит Иакинф, исчисленное в сем 23-м пункте почитал за обыкновенные дела, сего без ужаса и удивления и в мысль себе представить не может, и ни за кем из бывшей при нем свиты никогда того не заметил. Денежная казна, состоящая из серебра, ни тайно, ни явно, ни денною, ни ночною порою, никогда со двора монастырского не вывозилась. Что же касается похищения ризницы и утвари церковной, показанного в сем 23-м вопросном пункте, о сем он, архимандрит Иакинф, письменным отношением известил отца архимандрита Петра при здаче ему Пекинского монастыря с имуществом и наличною церковною утварью и ризницею, что все те вещи, похищенные вместе с другими, после отысканными, похитил бывший в прежней Миссии церковник Константин Пальмовский и он же, Пальмовский, орарь подарил непотребной женщине китайке, у которой после выкуплен сей орарь причетником той же Миссии Василием Яфицким и им же, Яфицким, сожжен в монастыре и пепел зарыт в землю; а похититель Пальмовский за такое святотатство выселен им, архимандритом, из Китая в Иркутск к суждению при отношениях к Иркутскому Преосвященному и Гражданскому Губернатору, под препровождением, по китайскому обыкновению, пекинского офицера, которому препоручены были как те отношения, так и рапорты в Святейший Синод и в Иностранную коллегию, каковых бумаг сей китайский офицер пограничному в Кяхте комиссару не сдал, а сдал только одного Пальмовского; те же бумаги его, архимандрита, о Пальмовском офицером ли утрачены, или Пальмовским у него выкрадены, сего он, архимандрит, не знает. Таковою несдачею бумаг китайски

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 237 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа