Главная » Книги

Белый Андрей - Котик Летаев, Страница 5

Белый Андрей - Котик Летаев


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

иковы-Чемоданиковы.
  
  
  
  
  
   ПАЯЦ-ПЕТРУШКА
  
  
  Курий крик -
  
  
   - Крр-кр! -
  
  
  
  
  - каверзник: растрещался трещоткой; он -
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   -
  грудогорбая, злая, пестрая, полосатая финтифлюшка-петрушка: в редкостях, в
  едкостях, в шустростях, в юростях, востреньким, мертвеньким, дохленьким
  носиком, колпачишкой и щеткою в руке-раскоряке колотится что есть мочи без
  толку и проку на балаганном углу -
  
  
  
  
  
  - Крр-крр-кр! -
  
  
  
  
  
  
  
  - высоко!
  
  Я -
  
  - подтянутый,
  
   схваченный,
  
   вскинутый! -
  
  
  
  - с изумлением, строгостью и безо всякого наслаждения
  рассматриваю вредоносное, вострое, пестрое и очень злое созданьице, как
  дозирают тарантулов в опрокинутой банке: как бы не выскочил укусить; и -
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   -
  Кррр-крр-кр! -
  
  
  - разрезает картавенький голосок как точеными ножницами:
  
   подчирикнул, подпрыгнул, подпрыгнул и нет его - на балаганном
  
   углу; падают лишь снежинки на носик.
  Тут ударили в бубны.
  
  Меня же, дрожащего, покрытого смертной испариной, продолжают -
  
  
  
  
  
  
  
   - подтягивать,
  
  
  
  
  
  
  
   схватывать,
  
  
  
  
  
  
  
   вскидывать! -
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   - тащут за
  руки, без всякого милосердия: под полотно балагана, где кипят и пучатся
  бубны - под полотном балагана! Мы спешим в кровавые кумачи, в мимотекущие
  ураганы и старые-старые ярости, где нас всех прищемят, растиснут, раскрошат,
  завертят, закрутят, зажарят и... сбросят -
  
  
  
  
  
  
  -
  в
  пропасти
  колесящих
  карбункулов! -
  
  
  - Вот уже кровавые кумачи с курьим криком Петрушек, из
  которого вдруг выхватывается на нас, обдавая нас пламенами, мелолицый
  колпачник и что есть мочи замахивается своей медной тарелочкой" Мне говорят:
  
  - Вот - паяц! -
  
  
  
  - но на бывалое безобразие отвечаю я криком!
  
  
  
  
  
  
  ФИЛОСОФ
  
  
  В это время себя вспоминаю философом я: -
  
  
  
  
  
  
   - ползая под столом, под
  подолом, под стулом - при нянюшке! - я не просто ползал, а - так сказать - с
  ударением, как подобает ползать дельцу, побывавшему во всех передрягах; и -
  колесившему по пустотам; ползал я - в настоящема без всяких видов на будущее
  - без проэктов, без планов; и - конечно же! - без надежд (обманула манная
  кашка!)...; с достоинством отдаюсь я огромным рукам; и меня, как царя, уж
  сажают в высокое креслице, откуда взираю я на текущие события мира с
  философским спокойствием: -
  
  
  
  
  - стародавний орфист; я проник в мир мистерий; в
  
   о мирах изначальной змеи, вспоминая свою коридорную бытность,
  
   кое-что рассказать бы я мог. мне в младенческих ужасах открывались
  
   миры древних гадов, и гад дядя Вася стоял во главе их...
  
   - Я - боролся со Л_ь_в_о_м...
  
   - Старый Гераклитианец - я видывал метаморфозы вселенной в
  
   пламенных ураганах текущего; и я знал очень твердо; что сегодня -
  
   нянина голова, то когда-нибудь - отверстие лампы; (няни нет уже -
  
   утекла: я не помню, когда это было; но знаю - прогнали мою
  
   молчаливую нянюшку).
  
  - Папа бьет нам вулканом; и - наполняет все комнаты керосиновой
  
   копотью, в копоти бросается трубочист меня выхватить из пожара;
  
   передает меня нянюшке; нянюшка строем дорических стен отражает
  
   огонь;
  и
  -
  отражает нам полчища "корибантов":
  
   Фундаменталиков-Чемодаников; доктор Пфеффер, паяц - нападают на
  
   нас; мир х_т_о_н_и_ч_е_с_к_и_х к_у_л_ь_т_о_в пронизан струей
  
   аполлонова света; и возникает т_р_а_г_е_д_и_я: воспоминаний о
  
   нянюшке...
  
  . . . . . . . . . .
  
  Анаксимандр, Фалес, Гераклит, Эмпедокл пробегают по нашей квартире на
  чувственных знаках:
  
  Говорю:
  
  - "Рой, ро_и_ - все роится".
  
  Фалес меня учит:
  
  - "Все полно богов, демонов, душ..."
  
  Передо мною - огни: в страшный мир колесящих карбункулов распадается
  мне темнота; метаморфозы охватывают; а - Гераклит мне твердит:
  
  - "Все - течет".
  
  С Анаксимандром мы ведаем беспредельности; Эмпедокл бросается в Этну; я
  - падаю в обморок.
  
  В эту давнюю пору разыграна и разучена мною: вся история греческой
  философии до Сократа; и я ее отвергаю.
  
  Перечитывая "И_с_т_о_р_и_ю г_р_е_ч_е_с_к_о_й ф_и_л_о_с_о_ф_и_и":
  
  - "Нечего ее изучать: надо вспомнить - в себе".
  
  
  
  
  
   ГЛАВА ТРЕТЬЯ
  
  
  
  
  БЛЕСКИ НАД БЛЕСКАМИ
  
  
  
  
  
  
   И этих грез в мировом дуновеньи
  
  
  
  
  
   Как дым несусь я, и таю невольно,
  
  
  
  
  
   И в этом прозреньи и в этом забвеньи
  
  
  
  
  
   Легко мне жить и дышать мне не больно.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  А. Фет
  
  
  
  
  
   КОТИК ЛЕТАЕВ
  
  
  Мне четыре года; родился я вечером: около девяти; вскричал - ровно в
  девять; над моим появленьем на свет постарался - лейб-медик: профессор
  Макеев; тут же его я обидел: -
  
  
  
  
   - он, взявши на руки, меня хотел приласкать, а
  я... я... я...: словом он побежал к рукомойнику...
  
  Я его видывал после, на улице; маленький старичок, положивши на плед
  свои руки, пролетит в коляске, бывало; и седою головкой -
  направо-налево-направо; наушники шапки болтаются; и - удивляется улицам;
  детские голубые глаза на меня уставятся - нет их; думаю: вот - профессор
  Макеев, лейб-медик, когда-то старался, чтоб мне его видеть; кабы не он, мне
  бы его не увидеть; я его узнаю; а он - нет.
  
  Говорили мне: при моем появленье на свет свой огромный том мне прислал
  академик Грот с своей надписью; не видал этой книги я, но всегда ей
  гордился.
  
  Очень я любил повторять со слов мамы, что, когда меня подносили к окну,
  я увидел вспыхнувший газ в колониальном магазине Выгодчикова, -
  разволновался, затрясся и торжественно произнес - свое первое слово:
  
  - "Огонь..."
  
  Это - помнил я твердо.
  
  Я ходил - тихий мальчик, - обвисший кудрями: в пунсовеньком платьице;
  капризничал очень мало; а разговаривать не умел; слушал речи других,
  склоняясь над сломанным слоником; и, отвечая на ласки, я терся головкой о
  плечи; прогнанный, отходил в уголок, чтобы оттуда мне медленно подбираться к
  коленям: поспать на коленях.
  
  Или я смирно садился на креслице: мне подумать на креслице; свои руки
  сложив в ручках креслица, - думал на креслице:
  
  - "Почему это так: вот я - я; и вот - Котик Летаев... Кто же я? Котик
  Летаев?.. А - я? Как же так? И почему это так, что -
  
  
  
  
  
  
  
   - я - я?.."
  
  Из-под бледно-каштановых локонов, падающих на глаза и на плечи, я из
  сумерек поглядывал: в зеркала.
  
  И становилось так странно...
  
  . . . . . . . . . .
  
  
  
  
  
  ДЕНЬ КОТИКА ЛЕТАЕВА
  
  
  Из кроватки смотрю: на букетцы обой; я умею скашивать глазки; и стены,
  бывало, снимаются: перелетают на носик; легко и воздушно сквозь стены
  проходит мой пальчик; ах, туда бы головку; но - непроглядные стены! -
  моргну: перелетают на место.
  
  Раиса Ивановна, бонна, встает из пастели; одеяло откинет; и голыми
  ножками - в пол; подбежит босиком в белой теплой рубашке: вынимать меня из
  постельки, одевать чулочки и лифчик, и мне - улыбнется.
  
  Девять часов; а не то - половина десятого; и Раиса Ивановна в ясненькой
  красненькой кофточке разливает чай (мама спит: она встанет к двенадцати);
  сагловар трещит: и самосыпные искры летят нам на скатерть; носик мой
  упирается в край стола; и захрустел на зубах край поджаренной булочки; папа
  - в форменном фраке: кудро. лобый, очкастый; захлебнул чай усами;
  светлоливная капелька капнула с его мокрых усов в синий бархатный отворот
  его синего чистого фрака; фалды фрака, качаются; двуглавые золотые орлы
  золотых его пуговиц - строжайше расставили крылья.
  
  Папа едет на лекции: лекции - липни листиков; многолетие прожелтело их;
  листики сшиты в тетрадку; по линиям листиков - лекций! - летает взгляд
  папочки; линии лекций - значки: круглорогий, прочерченный икс хорошо мне
  известен; он - с зетиком, с игреком.
  
  Папа водит по ним большим носом; и, щелкая крепким крахмалом, бормочет:
  
  - "Так-с, так-с!"
  
  И получается: "Такс".
  
  Иксики напоминают мне таксиков: напоминают собачек; таксики (думал я)
  вырастают из этих крючочков; их встречал на бульваре я уже значительно
  позже, весною; продувные, нелистые дерева желтоглазились почками; бульвар
  лился людом; и на пологие лобики песиков я укладывал ручки.
  
  Самовара нет. Папы - нет.
  
  . . . . . . . . . .
  
  За окнами все-то крыши: и удивленные горизонты - раздвинуты, пусты.
  
  Наша гостиная -
  
  
  
  - уставлена красными креслами; с подоконников подымают
  печальные пальмы свои линии листьев; злые, зеленые зеркала - в ясном золоте
  рам: и Раиса Ивановна передается из зеркала в зеркало; и все - валится, не
  падая, набок; а пол - скачет вверх. И Раиса Ивановна принимается меня
  обнимать; и - зеркалами пугать; и - все валится, не падая, набок, а пол -
  скачет вверх...
  
  . . . . . . . . . .
  
  Наша столовая, как денница, вся белая: -
  
  
  
  
  
  
   - на летящих спиралях с обой
  онемели давно: лепестки белых лилий легкотенным изливом; у обой гнули стулья
  ломкие полукруги сидений; из обой просунулась круглота: деревянная голова;
  стрекотала строгими стрелками на циферблатном оскале; кружевные гардины, как
  веки, тишайше белели под окнами; дубостопный желтый буфет - он один
  будоражился; и, бряцая посудой, кидался на прохожих у двери.
  
  После ночи, бывало, войду, посмотрю; и окнами, как глазами, посмотрят
  одни бледноглазые стены; и бледноглазая ясность покроет покоем.
  
  Наша столовая - утренница; а -
  
  
  
  
  
  - темно в коридоре: в коридорной печи
  залетали огни; чернорогая женщина меня ждет в коридоре.
  
  Тонкою нитью прояснилось многокружие паутины; и -
  
  
  
  
  
  
  
   - Раиса Ивановна, -
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   -
  милая! -
  
  - глядя искоса на меня, наклонилась кудрявой головкой к своим
  красным тряпкам, перекусивши зубками нитку; протягивается иголка; и -
  
  - "Was ist das?"
  
  - "Das ist..." -
  
  
  
  - мне не помнится слово.
  
  Мои кубики порассыпались; и - головкой - в колени; ручка в ручку; и -
  ничего; мы - пройдем... коридором...
  
  Чернорогая женщина, может быть, забодает нам - маму...
  
  . . . . . . . . . .
  
  Мама проснулась - зовет нас: -
  
  
  
  
  
  - меня берет на постель; треплет кудри; и
  я - перед ней кувыркаюсь:
  
  - "Котик, маленький..."
  
  Альмочка кувыркается тоже: и уже бьет двенадцать часов; пора маме
  вставать: уж на кухне стоит дымно-шипный котел; и огонь бьет в котел,
  прободая железную вейку; там - в железной печи, - окаляет поленья: краснорогий огонь из трескучих печей поедает поленья. Побегу в кухню я - шепоты,
  шумы, шипы, огни, пары, чады.
  
  . . . . . . . . . .
  
  После завтрака -
  
  Наш веселый кузен Веревитинов с дымнокудрой сигарой в руках все-то
  щелкает пальцем на Альмочку, которая поедает щеняток, и Раисе Ивановне нежно
  посмотрит он в глазки: в агаты; из кудрокрылого личика мамочка бирюзеет
  глазами на нас и капризно качается на качалке в своей красной косыночке,
  поджидая к себе Поликсену Борисовну Блещенскую в великолепной карете:
  кататься; и бледная ленточка с ясным бубенчиком гремит в ее пальцах: это -
  лиловая ленточка; бубенчик - серебряный; Миловзориков перевязал ею мамину
  руку.
  
  Миловзориков - светлогрудый гусар; и это все - "котильон".
  
  Поликсена Борисовна позвонилась: мамочка привскочила с качалки и
  протянула мне ручки; я зарылся головкой в коленях: пеньюар разлетается от
  нее самокрылыми змеями.
  
  Кучер - с лазурной подушкой на голове: прирос толстым задом; вороные
  кони хрипят, жуют мыльные удила - с угла Арбата: ждут мамочку; это вижу я из
  окна: из серебряных листьев мороза; мамочка, в коричневом казакине и в
  брошке, надела ротонду; она - к Блещенским на весь день; и вечером - в
  бенуар.
  
  Нам пора на прогулку.
  
  . . . . . . . . . .
  
  Тут с меня снимут туфельки; и проденут ножку чулочком - в меховой
  сапожок; и принимается кто-нибудь, сапожок уперши в колени, крючочком щипать
  мою ножку.
  
  Каждый день мы идем: на Пречистенский бульвар погулять (на Смоленский
  бульвар мы не ходим: там дурно воспитаны дети) ; кто-нибудь ходит там; и
  вдруг сядет на лавочку; на меня поглядит; и - значительно посылает улыбки;
  все они улыбаются мне; все они уже знают, что Котик Летаев гуляет; хлопает
  крыльями чернокрылый каркун, и вислоухая шуба сутулится в снеге; спегосынное
  дерево вздрогнуло; а уж кто-нибудь, вставши -
  
  
  
  
  
  
   - медленно уходит туда: в
  крылоногие ветерки; обернется, кивает...
  
  А уже набежали на нас: крылоногие ветерки; веют бе-, лые вей на
  разгасившихся щечках; дымит куча снега; песик к ней подбежал и над нею он
  поднял: мохнатую ногу; я бросаюсь к лимонному пятнышку, но Раиса Ивановна -
  "пфуй"!
  
  Ах, как жалко!
  
  Безрукая шуба щетинится комом древнего меха в снега; и хлопает в
  воздухе крыльями; я бросаюсь на шубу; обхватить ее ручками; она нагибается
  низко, и из шершавого меха, под шапкой, уставятся: два очка; и белая борода
  прожелтится усами; шуба - гуляет, как я; и она называется: Федор Иваныч
  Буслаев; и Федор Иваныч зашамкает -
  
  
  
  
  
  - птичка ему рассказала, что Котик Летаев
  сегодня гуляет; и он Котику принес на бульвар кое-что: и дрожащей рукой меня
  треплет по разгасившимся щечкам; и кусочек рябиновой пастилы осторожно
  просунет мне в ротик, кивая очкастою головой; Федор Иваныч Буслаев гуляет,
  не на ногах, а... на шубе (живет в своей шубе), а шуба проходит: чернокрылые
  каркуны сквозь суки пропорхнул" ей вслед.
  
  Рассыпаются снеговые вьюны; рассыпаются неосыпные свисты; пахнет
  трубами в воздухе; золотою ниточкой фонарей многоочитое время уже побежало
  по улицам: предвечерним дозором; все на небе расколото; кто-то блистает:
  оттуда, из-за багровых расколов; желтеет, мрачнеет; и - переходит во тьму.
  
  Мы - домой.
  
  . . . . . . . . . .
  
  Вечером: -
  
  
  - на летящих спиралях, с обой, кружевеют, горя, косяки
  
   красных зорь: бледно-розовым роем, а -
  
  
  
  
  
  
  
  - Раиса Ивановна мягким,
  агатовым взглядом таинственно переводит мой взгляд: переводит туда, где -
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   -
  багровая голова, со стены хохоча, огрызнулась оскалом.
  
  Не успею я вскрикнуть: Раиса Ивановна -
  
  
  
  
  
  
   - милая! -
  
  
  
  
  
  
  
   - шаловливо уж клонит
  свой локон в мой локон; и - начинает смеяться.
  
  Кружевные дни - на ночи: повторяют себя - на ночи; тени свеялйсь из
  углов; тени Свесились с потолков; и, возникая из воздуха, - чернорогие
  женщины проходили но воздуху.
  
  . . . . . . . . . .
  
  По вечерам мне Раиса Ивановна все читает -
  
  
  
  
  
  
   - о королях, лебедях; ничего не
  
  
  
  пойму: хорошо!
  
  Мы - под лампою; лампа лебедь; и ширятся лучики - в белоснежные блески
  развернутых солнечных крылий, пересекаясь в ресницах; застревая в волосиках,
  пощекочут ушко они; полудремотно ласкаюсь я к лучикам; голова на коленях:
  ласкаюсь к коленям; все отхлынуло - в теневое, темное море; спинка кресла -
  скала; она набегает, растет: хорошо!
  
  Со скалы: -
  
  
   - (Явь ушла в полусон: в полусон вошла сказка) - стародавний
  
   король просит верного лебедя по волнам, по морям плыть за дочкой в
  
   страну незабудок (когда это было?) -
  
  
  
  
  
  
   - лампа -
  
  лебедь: с лебедем улетаю и я: -
  
  
  
  
  
  - мы - кидаемся в волны; несемся по
  
   воздуху в голос: забытый и древний: -
  
  
  
  
  
  
   - . . . . . . . . . . . . . . .
  
  
  
  
   "Я плакал во сне.
  
  
  
   "Мне снилось: меня ты забыла.
  
  
  
   "Проснулся... И долго, и горько
  
  
  
   "Я плакал потом..."
  
  
  (Это - кто-то: поет из гостиной...)
  
  Полусон мешается мне со сказкой, а в сказку вливается голос: -
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   - мы - в
  
   воздухе: на лебединых, распластанных крыльях, где на протянутых
  
   струнах воздуха разыгрались арфисты и где лебединые перья, как
  
   пальцы, сиянием проходят по ним; лебеди переливаются по лазурям, а
  
   из лазурей -
  
  
  
  - (б_е_з_з_в_у_ч_н_о, к_а_к п_р_е_ж_д_е, у_ж_е
  
   к_и_в_а_е_ш_ь м_н_е т_ы: тебя не было; плакал я без тебя; все
  
   забывши, я плакал; ты вернулась ко мне - лебединая королевна моя) -
  
  
  
  
  
  
  
   - . . . . . . . . . . . .
  
  
  
  
   "Я плакал во сне.
  
  
  
   "Мне снилось: ты любишь, как прежде.
  
  
  
   "Проснулся, а слезы все льются...
  
  
  
   "И я но могу их унять..." -
  
  
  
  
  
  
  
   - Несемся! все вместе.
  
   Несется и красный Наставник за нами: тысячелетием, пламенами и
  
   пурпуром: -
  
  
  
  - открываю глаза: лебедь - лампа. Лебедя вырежет мне
  
   Раиса Ивановна завтра...
  
  . . . . . . . . . .
  
  Воспоминание детских лет - мои танцы? под лампою; в_с_е в_о в_с_е_м:
  насыпают в чайницу чай; и над куском кабинетной стены под самоваром бормочет
  быстроглазый мой папа; в кабинете стен нет! вместо стен - корешки, эа
  которые папа ухватится: вытащить переплетенный и странно пахнущий томик!
  вместо томика в стене - щель; и уже оттуда нам есть; -
  
  
  
  
  
  
  
   - проход в иной мир; в
  
   страну жизни ритмов, где я был до рождения и оттуда теперь вынимаю
  
   я пальчиком... паутинник; папа же томик раскроет; и -
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  - бросятся -
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   -
  крючковатые знаки: дифференциала и... функций; эти функции ползают на
  крючочках; и, вероятно, кусаются, как... мурашки, которые позаводились в
  буфете и которые... -
  
  
  
  - раз принесли мне кусочек черствого хлебика... из него
  
   делать грешника, то есть обмакивать в чай; разломили кусочек, а
  

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 442 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа