Главная » Книги

Тынянов Юрий Николаевич - Кюхля, Страница 5

Тынянов Юрий Николаевич - Кюхля


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

чинения которого Тик издал.
   - Нельзя не пожалеть, - говорил Вильгельм, - что при большом даровании и необыкновенно пылком воображении Новалис не старался быть ясным. Он совершенно утонул в мистических тонкостях. Его удивительная жизнь и прекрасная поэзия прошли без явного следа. В России его никто не знает.
   - Новалис ясен, - сухо сказал Тик. Он спросил Вильгельма, помолчав:
   - А кого же из нас в России знают?
   Это "нас" прозвучало почти неприязненно.
   - Виланда, Клопштока, Гёте, - смущенно перебирал Вильгельм. - И в особенности Шиллера. Шиллера больше всех переводят.
   Тик нервно прошелся по комнате.
   Виланда, Клопштока, - повторил он насмешливо. - Старая сладострастная обезьяна и писатель, в котором нет ни одной высокой мысли.
   - У кого нет высокой мысли?
   - У Клопштока, - отвечал Тик. - Писатель тяжелый и нечистый, с распаленным воображением. Писатель опасный, скептик.
   Вильгельм смотрел на него в изумлении.
   - Но Шиллер? - пробормотал он.
   - Шиллер, - задумчиво протянул Тик. - Это тот фальцет, в котором всегда есть фальшь. В его высоте есть что-то двусмысленное. Он набивает оскомину, как недозрелый плод. Всю жизнь писал о любви, а любил безобразных женщин. Самые патетические монологи он писал тогда, когда дышал запахом гнилых яблок. Когда на вас смотрит человек со слишком ясными голубыми глазами, - сказал он, остановившись перед Вильгельмом, - не доверяйте ему. Это почти всегда лжец.
   Вильгельм внезапно вспомнил голубые глаза царя, и ему стало не по себе.
   Тик прохаживался по комнате.
   - Не хотите ли, я почитаю вам? - спросил он вдруг Вильгельма.
   Он взял Шекспира в своем переводе и стал читать "Макбета".
   Он почти тотчас забыл о Вильгельме.
   Перед Вильгельмом было трое, четверо людей. Напряженный, гортанный голос Макбета и навстречу матовый, ужасно гибкий, как бы сонный голос леди Макбет. Она идет со свечой. Тик взял со стола свечу. Его взгляд остановился, как у сумасшедшего. Вильгельм вздрогнул. Тик смотрел на свою протянутую вперед желтоватую руку. Слова выходили вне смысла, вне значения, страшные и голые, как желтоватая рука, освещенная свечой.
   Тик опустился тяжело в кресла и опять скучно взглянул на Вильгельма. Тот был бледен.
   - Я не забуду вашего Макбета никогда. Я его теперь буду переводить на русский язык.
   - Очень рад, - сказал равнодушно Тик, - я уверен, что вам это удастся лучше, чем мне.
   Вильгельм откланялся и выбежал на улицу.
   Вот она, страшная Европа, Европа романтических видений, подобных грезам пьяного, уснувшего в подземелье.
   На воздух!

IV
Дрезден. 3 ноября/22 октября.

   Познакомился с молодым человеком, которого полюбил с Двух первых свиданий: его имя Одоевский, он в военной службе и теперь находится в Дрездене для своей матери, коей здоровье несколько расстроено. Вы себе можете вообразить, друзья мои, как часто я бываю у Одоевского, можете вообразить, что мы разговариваем только и единственно о России и не можем наговориться о ней: теперешнее состояние нашего Отечества, меры, которые правительству надлежит принять для удаления злоупотреблений, сердечное убеждение, что святая Русь достигнет некогда высочайшей степени благоденствия, что не вотще дарованы русскому народу его чудные способности, его язык, богатейший и сладостнейший между всеми европейскими, что предопределено россиянам быть великим, благодатным явлением в нравственном мире, - вот что придает жизнь и теплоту нашим беседам, заставляющим меня иногда совершенно забывать, что я не в Отечестве. В постоялом доме Hфtel de Pologne, где ныне живем, нашел я еще несколько человек русских; один говорил мне про Пушкина, с которым обедал в Киеве; я был чрезвычайно рад, что мог их познакомить с новой поэмой "Руслан и Людмила".

Дрезден. 9 ноября/28 октября.

   Я видел здесь чудеса разного разбора: двух великанов, восковых чучел, морского льва, благовоспитанного, умного, который - чудо из чудес - говорит немецким языком и, как уверяют, даже нижнесаксонским наречием. Люблю вмешиваться в толпу простого народа и замечать характер, движения, страсти моих братьев, коих отделяют от меня состояние и предрассудки, но с коими меня связывает человечество; их нигде не увидишь в большей свободе, как при зрелищах; здесь занятое их любопытство раскрывает в речах нрав их; они обнаруживают здесь все свои познания, свои чувства, свой образ мыслей. Саксонец вообще в таком случае тих, молчалив, внимателен, глубокомыслен; дети и старики, мужчины и женщины безмолвствовали с каким-то благоговением; они, казалось, в самом деле видели перед собою безмолвных правителей Европы, с которыми знакомила их быстрым, свистящим голосом обладательница их карикатурных изображений; казалось, хотели броситься к "безумному Занду", который при них убивал Коцебу, смотрели на госпожу Сталь и на морского льва, на великаншу и на всех присутствующих важно, пристально, спокойно, с величественною осанкою.

Лейпциг. 20/8 ноября.

   Сюда, в Лейпциг, приехали мы вчера поутру.
   Лейпциг пригожий, светлый город; он кипит жизнью и деятельностью; жители отличаются особенною ток-костью, вежливостью в обращении; я здесь ничего не заметил похожего на провинциальные нравы: Лейпциг по справедливости заслуживает название Афин Германии. В окрестностях оного, как вообще в Саксонии, почти нет следов минувшей войны; жители зажиточны и говорят обо всем бывшем, как о страшном сновидении: с трудом могу вообразить, что здесь, в мирных полях Лейпцигских, за несколько лет перед тем решалась судьба человечества. Счастлива земля, в которой сила деятельности живет и поддерживает граждан и подает им способы изглаживать следы разрушения!
   Здесь в наше время два раза бились народы за независимость: здесь были наконец расторгнуты их оковы! Святая, незабвенная война! Раздор не разделял еще граждан и правителей, как ныне; тогда еще во всех была одна душа, во всех билось одно сердце! Ужели кровь, которая лилась в полях Лейпцигских, лилася напрасно?

Веймар. 22/10 ноября.

   Вчера вечером приехали мы в Веймар, в Веймар, где некогда жили великие: Гёте, Шиллер, Гердер, Виланд; один Гёте пережил друзей своих. - Я видел бессмертного. Гёте росту среднего, его черные глаза живы, пламенны, исполнены вдохновения. - Я его себе представлял исполином даже по наружности, но ошибся. - Он в разговоре своем медлен; голос тих и приятен: долго я не мог вообразить, что передо мною гигант Гёте; говоря с ним об его творениях, я однажды даже просто его назвал в третьем лице по имени. - Казалось, ему было приятно, что Жуковский познакомил русских с некоторыми его мелкими стихотворениями.

Веймар. 24/12 ноября.

   Я здесь также навестил доктора де Ветте, известного по письму своему к Зандовой матери. В де Ветте ничего не нашел я похожего на беспокойный дух и суетность демагога. Он тих, скромен, почти застенчив; в обращения и разговоре умерен и осторожен. Письмо к де Ветте я получил от Ф., старинного моего знакомого: он знал меня еще в Верро; - тогда мне было с небольшим двенадцать лет; и я, ученик уездного пансиона, с большим почтением смотрел на гимназиста Ф., когда приезжал он из Дерпта к нашему доброму воспитателю; мы с того времени не виделись. - В Лейпциге нашел я его человеком умным, основательным, ученым. - Так-то соединенные в детстве и молодости расходятся и, если встречаются в другое время и под иным небом, даже удивляются, что могли опять встретиться. - Счастливцы еще те, которым, по крайней мере, удается увидеться с товарищами весны своей; но как часто мы разлучаемся с нашими милыми и не узнаем даже, когда расстаются они с жизнью!

V

   Вильгельм шел от доктора де Ветте как в тумане. Мягкий взгляд из-за очков и пепельные длинные волосы подействовали на него неотразимо. Взгляд доктора! Это был тот понимающий взгляд, которого Вильгельм до сих пор не видал еще. И в этом взгляде Вильгельму ясно почудилось сожаление к нему. Это немного взволновало Вильгельма, но день был солнечный, чужая улица шумела музыкально, не так, как в России. Вильгельм шел, смотря в голубое зимнее небо, ни о чем не думая.
   Молодой человек коснулся его руки.
   Вильгельм вздрогнул. Это был студент Леннер, с которым он уже два дня как познакомился, покупая книжки в лавке. Он сказал Вильгельму, улыбаясь:
   - Какой чудесный день! Не правда ли?
   Потом, сразу изменив тон:
   - Могу ли надеяться, что сегодня вечером вы сможете посетить мое жилище? Я бы никак не посмел утруждать вас, если бы не одно обстоятельство, которое окажется, надеюсь, интересным для вас.
   Вильгельм слегка удивился, но поблагодарил и обещал.
   Леннер жил на окраине в узком переулке, черепичные пологие кровли почти сходились над головой.
   - Nannerl! - кричал где-то вдали строгий голос.
   Вильгельм поднялся по шаткой деревянной лесенке в комнату Леннера. Студент ждал уже его. Беднота его комнаты поразила даже Вильгельма. Тощий матрац в углу, круглый столик с зажженной свечой, этажерка со стопкой книг - вот и вся мебель.
   У Леннера сидел другой человек, маленький, плотный, с выпуклыми черными глазами, с толстыми губами. Оба пожали Вильгельму горячо руки, а маленький пристально на него поглядел.
   Разговор шел о литературе, о России, Steppen и Sibirien которой студенты довольно плохо представляли себе; настала минута перерыва. Вильгельм чувствовал себя неловко. Визит был бесцельный. Тогда маленький, плотный, глядя в упор на Вильгельма, сказал ему:
   - Мой друг Леннер сказал мне, что вы интересуетесь нашим Карлом.
   Леннер тихо приоткрыл дверь и посмотрел, не подслушивает ли кто.
   Вильгельм вопросительно взглянул на него.
   - Карлом, Карлом Зандом, - повторил маленький и, не дожидаясь ответа, заговорил-забулькал:
   - Мы вам доверяем совершенно - я знаю от Леннера, о каких книгах вы спрашивали. Вы были неосторожны. Слушайте же. Дело Карла не погибло. Югендбунд растет не по дням, а по часам. Кровь Карла не пролилась даром. Организация рассыпана по всей стране. Но мы бессильны против всей гидры - остается Меттерних, остается ваш император. Скажите одно - когда? Есть ли надежда?
   Вильгельм сидел слегка испуганный. Он развел руками:
   - Все кипит, но непонятно, как и к чему.
   - Значит, положение неясно? - формулировал маленький, плотный.
   - Да, неясно, - колебался Вильгельм.
   Он стеснялся, у него было чувство, как будто его принимали за кого-то другого.
   - Ну, - сказал маленький, взглянув на Леннера, - мы верим, Фридрих, не правда ли?
   Он быстро распростился с Вильгельмом, с Леннером и выбежал.
   - Кто этот ваш друг? - спросил Вильгельм у Леннера.
   - Это наш секретарь, - сказал Леннер, почему-то неохотно, - он был лично знаком с Зандом.
   - Могу я вас попросить о принятии скромного подарка, - спросил он Вильгельма немного погодя, и голубые глаза его потемнели, - от бедного человека, каков я? Примите на память. Бог весть, встретимся ли еще.
   Он выдвинул ящик у стола, огляделся кругом и, удостоверившись, что их никто не видит, протянул Вильгельму овальный портрет Занда.
   Вильгельм пожал ему руку, и они бросились друг другу в объятия. Это была внезапная дружба, которая между людьми старше двадцати пяти лет не завязывается. Она, как солнечный день, неверна, ее забывают, и если она иногда вспоминается, то от этого становится внезапно больно, но без таких дружб жизнь была бы неполной.

VI

   Царь второй раз перечитывал записку. Эту записку ему передал всегда вежливый, всегда сияющий Бенкендорф. Царь не очень любил его; этот молодой генерал быстро и ловко шел вверх, он был уже начальником штаба гвардейского корпуса, но излишняя старательность его раздражала Александра. Голубые глаза Бенкендорфа глядели необыкновенно искательно. Он был чрезмерно близок к великому князю Николаю, чего ревнивый к власти царь не переносил. Говорили, что Бенкендорф похож лицом на царя. Царь отлично понимал качество доброты, сиявшей в голубых глазах Бенкендорфа и пленявшей женщин (Бенкендорф был бабник).
   И вот эта записка тоже удручала царя. Было начало июня. Он только что вернулся из Лайбаха в Царское Село, и ему хотелось одного - отдыха. Царскосельские липы, белые женские руки, полковая музыка, небольшой парад и смотр - вот и все, что ему было нужно сейчас. И он с некоторой досадой склонился во второй раз над запиской не в меру старательного Бенкендорфа, который мог бы с ней подождать.
   А записка была чрезвычайно неприятная.
   Несомненно, завелось в России какое-то весьма подозрительное тайное общество. Это уже не были масоны, с которыми, конечно, тоже было неладно, которые тоже совались не в свои дела и были неприятны. Но общество, о котором писал Бенкендорф, было откровенно разбойничье, политическое, с очень опасными чертами, с какими-то чуть ли не карбонарскими приемами: какие-то тройки, десятки, заседания...
   И все-таки Бенкендорф ошибается. Есть там какое-то общество, но не революционное. Зачем произносить слово "революционное" в отношении к России? Может быть, оно заражено критическим духом, но в России революции нет и быть не может. Царь не хотел читать слово "революционный". Он боялся этого слова и досадовал на Бенкендорфа: "Критическое, критическое направление, никакой революции нет".
   Промелькнуло воспоминание о Семеновском полке, его полке, его лейб-гвардии, которая так бессовестно обманула его ожидания. Он боялся этого воспоминания, как личной обиды. Он рассыпал семеновцев, он уничтожил полк, стер их память с лица земли. Полно, стер ли? Да, да, их тогда же перевезли в Свеаборг, говорят, была буря - в это время суда уже не ходят - они чуть не погибли - и хорошо бы, если б погибли, пусть, пусть не бунтуют.
   Сколько хлопот! А как хорошо бы все устроилось, если бы весь этот полк погиб там где-нибудь, на пути в Свеаборг! А то пришлось перекинуть его на юг, во второй и третий корпус. И бог один ведает, чего они там еще натворят. Все это, конечно, дело рук умников, тех самых, о которых ему вот и Бенкендорф пишет, и полусумасшедший Каразин писал.
   И все-таки Бенкендорф ошибается: никакой революции в России быть пока не может. Умников надо изъять - и критическое направление прекратится. Он опять принялся читать. Общей части записки он не читал, пробегал ее глазами с неясным страхом, и слово "революция", промелькнувшее еще раз, заставило его снова поморщиться. Генерал перестарался. Не следует повышать его. Зато с величайшей аккуратностью царь читал имена, соображал, записывал их в книжку.
   "...Николай Тургенев, который нимало не скрывает своих правил, гордится названием Якобинца, грезит гильотиною и, не имея ничего святого, готов всем пожертвовать в надежде выиграть все при перевороте..."
   "...брался с профессором Куницыным издавать журнал по самой дешевой цене для большого расхода, полагая издержки за счет общества, в котором бы помещались статьи, к цели общества относящиеся. Содействовать сему обязаны были все члены; также брались: Чаадаев (испытывавшийся еще для общества), Кюхельбекер (молодой человек с пылкой головою, воспитанный в Лицее, теперь за границей с Нарышкиным) и другие..."
   Не угодно ли?
   Царь выглянул в окно и посмотрел на Лицей. Отогрел змей на своей груди, на своей собственной груди... Лицей, Куницын и этот сын маменькиной фрейлины, немец. Прямо под боком, возмутительно. Стихотворения Пушкина. И все это творится у самого его дома. А ведь он сам, сам открывал этот Лицей.
   Он подошел к шифоньерке с секретным замком и достал еще одну бумагу. Это был донос Каразина. Да, да - и этот вот предупреждает о Лицее. Стихотворец Пушкин... портрет Лувеля... Это прямо галерник какой-то, brigand... 1 И вот стихи возмутительные этого немца:
   1 Разбойник (франц.).
  
   Злодеям грозный бич свистит
   И краску гонит с их ланит,
   И власть тиранов задрожала.
  
   - Не угодно ли? - Александр не без изящества поклонился...
   "...Поелику эта пьеса была читана в обществе непосредственно после того, как высылка Пушкина сделалась гласною, то и очевидно, что она по сему случаю написана".
   Без всякого сомнения...
   "...Все это пишут и печатают бесстыдно не развратники, запечатленные уже общим мнением, но молодые люди, едва вышедшие из царских училищ, и подумайте о следствиях такого воспитания!"
   Александр невольно выглянул в окно.
   ...Несомненно, разврат под боком. Отрицания благого промысла всюду... И всюду критический дух... Надо Аракчеева повидать, что-то нужно опять предпринять непременно...
   "И власть тиранов задрожала".
   Он усмехнулся.
   ...Мальчишка. Теперь за границей? - Он поморщился. - Не следовало пускать.
   И записал: "Кюхельбекер. Поручить под секретный надзор и ежемесячно доносить о поведении".

VII

Лион. 21/9 декабря 1820 г.

   Германцы доказали в последнее время, что они любят свободу и не рождены быть рабами, но между их обыкновениями некоторые должны показаться: унизительными и рабскими всякому, к ним не привыкшему. К сему разряду в особенности принадлежит употребление качалок (портшезов). - Признаюсь, что в Дрездене, где нет извозчиков, в худую погоду, полубольной, я несколько раз принужден был пользоваться ими; но как воображу, что еду или, что все равно, несусь на плечах мне подобных, я всегда готов был выпрыгнуть. - Еще менее показался мне обычай заставлять за деньги петь на улицах сирот, воспитывающихся за счет общественный: больно видеть этих бедных детей в их длинных черных рясах и в огромных шляпах, каковые у нас при похоронах носят могильщики! Вечером они поют при факелах: тогда их напевы, томные, протяжные, ужасны при тишине, повсюду царствующей; вступая в жизнь, они уже должны быть проповедниками смерти, суда и разрушения. В Дрездене, на новой площади, всякий раз встречал я хор этих певчих; они казались мне привидениями или усопшими, которые оставили кладбище, чтобы напомнить живым о превратности всего земного.
   Когда мы между Килем и Страсбургом с Александром Львовичем переходили пешком через мост, который соединяет и разделяет Германию и Францию, в сердце моем ожило воспоминание о моей разлуке с отечеством: зеленые воды Рейна шумели у ног наших; утро было ясно, тепло и тихо. Дельвиг поручил мне вспомнить о нем на берегах Рейна; с ним все друзья мои предстали моему воображению. Я вспомнил наши добрые вечерние беседы, где в разговорах тихих, полных чувства, и мечтаниях вылетали за рейнским вином сердца наши и сливались в выражениях, понятных только в кругу нашем, в милом семействе друзей и братии.

VIII

   Как только приехали в Париж, Вильгельм совсем забросил дела и почти не видал Александра Львовича. Правда, Александр Львович не очень обременял его занятиями, и секретарство Вильгельма больше ограничивалось разговорами да рассуждениями на самые разнообразные темы. Приходилось иногда и писать письма, полуофициальные и довольно курьезные. В конце каждого письма Александр Львович неукоснительно справлялся о том, что играют сейчас в петербургских театрах и каковы сейчас погоды в Петербурге.
   В Париже они прожили зиму. Вильгельм бродил по Парижу. В Лувре он простаивал перед Венерой Милосской по часам вместе с дюжиной приезжих англичан и англичанок, шатался без цели по бульвару Капуцинов и пил дешевое вино в кабачках Латинского квартала. О своем здоровье он и думать забыл. Грудь дышала необычайно легко. Париж был не весел.
   В нарядной толпе сновали шпионы: Людовик XVIII боялся заговоров.
   С некоторых пор по пятам за Вильгельмом всюду ходил маленький неопрятный человек, белокурый, с водянистыми глазами. Человек был терпелив, заходил за Вильгельмом в кабачки и рассматривал в Лувре старые картины.
   Однажды, когда Вильгельм шатался по бульвару, какой-то человек в широкополой шляпе оглянулся на него и остановился. Огромный рост Вильгельма, странная наружность, блуждающие глаза часто останавливали внимание французов и, что особенно было больно Вильгельму,- француженок. Он отлично знал свое безобразие и к удивленным взглядам привык. Но человек смотрел слишком пристально. Это было дерзостью. Вильгельм вспыхнул и шагнул к нему. Знакомые косые глаза посмотрели вдруг на него, и человек сказал изумленно:
   - Guillaume! Кюхля вгляделся.
   - Сильвер!
   Черт возьми! Это был Броглио.
   Броглио возмужал, располнел и хотя был косоглаз, но выглядел совершенным красавцем. С тех пор как они кончили Лицей, он словно в воду канул, никто о нем ничего не знал.
   Они зашли в кофейню. В кофейне было много народу. Белокурый человек с водянистыми глазами, не то парикмахер, не то приказчик, сидел в углу.
   Рядом был пустой столик. Друзья уселись, заказали "вдову Клико" и начали вспоминать.
   - Помнишь, как я боролся с Комовским? - говорил Сильвер и смеялся.
   Он смеялся не потому, что в его воспоминании о Комовском было что-нибудь смешное. Просто он был здоров, весел, красив и молод, он встретил старого товарища - и они оба хохотали над каждым пустяком, который вспоминали.
   - А Яковлев, паяс, - помнишь? - подсказывал Броглио.
   С этим человеком, ладным, красивым и веселым, Вильгельм чувствовал себя тоже здоровым, простым и, пожалуй, красивым.
   Они сидели за "вдовой Клико".
   - Друг, - сказал Броглио, хмелея и охорашиваясь, что очень шло к нему, - мы, верно, видимся в последний раз. Выпьем же дружнее.
   - Отчего ты так грустен? - спросил Вильгельм. Броглио вздохнул, и, кажется, непритворно.
   - Так и быть - я тебе открою. Я филэллэн, то есть я - за борьбу греков. Все наши за греков, за их независимость.
   - Кто это ваши? - спросил Вильгельм.
   Сильвер оглянулся вокруг. Он сказал важно и довольно громко:
   - Неаполитанские карбонарии. Вильгельм жадно всматривался в Броглио,
   - Неужели, Сильвер? Ты не шутишь?
   - Не шучу, - ответил Сильвер, покачивая головою. - Я скоро отправляюсь в Грецию командовать отрядом.
   Он немного помрачнел, но взглянул на товарища с видом превосходства.
   - Да - и, когда придет весть о моей гибели, ты, друг, должен меня помянуть "вдовой Клико".
   Он заметно рисовался: "вдову" сменил уже резвый аи. Вильгельм смотрел на друга с удивлением и даже страхом. Этот беззаботный Броглио, оказывается, гораздо больше пользы человечеству приносит, чем сам Вильгельм.
   Вильгельм начал жаловаться;
   - Сильвер, мне не везет. Меня всюду окутывают какие-то тяжелые пары. Отовсюду кто-то меня выживает. Это судьба, Сильвер. Я хочу многое совершить... Я поэт, настоящий поэт. И что же? Женщины меня дичатся; они меня выгнали из России. (Вильгельм был пьян и как-то все немного преувеличивал; ему было очень хорошо и грустно.) Я не знаю, где мне и на чем остановиться...
   Сильвер слышал только его последние слова.
   - Guillaume, - сказал он очень веско и просто, - ты тоже должен поехать в Грецию.
   Вильгельм почти протрезвился.
   Он быстро взглянул на Броглио и задумался. Как это просто! Разрешить все одним ударом! Ехать в Грецию! Сразиться там и умереть! Он протянул руку Броглио.
   - Неаполь. Trattoria marina 1. Приезжай. Вызовешь "младшего".
   1 Морской кабачок (итал.).
  
   Вильгельм посмотрел на него жадно и радостно.
   Когда они выходили из кофейни, с соседнего столика сорвался маленький человечек, парикмахер или приказчик, и пошел в двух шагах от друзей, еле переставляя ноги и бормоча под нос песенку, так что прохожие со смехом на него указывали пальцами. Но когда прохожие не попадались, а друзья не оглядывались, походка у человека внезапно становилась ровной, а песенка обрывалась.
   Он прислушивался.

IX

   Утром Вильгельм быстро оделся и заходил по комнате. Мысль о Греции не покидала его. Неаполь, Греция. О я знал, что если поедет туда, то назад не вернется. Поехать в Грецию - значило поехать умереть. Смерть его не пугала. Он стоял под пулями, он двадцать раз мог умереть на каждой глупой дуэли. Его останавливало другое. Сколько несведенных счетов, сколько начатых трудов. Ехать в Грецию было геройством, и вместе с тем это было похоже на бегство. Он почему-то вспомнил, как Дуня посмотрела на него тогда у тетки Брейткопф. Он шагал по комнате. Слишком просто разрешалось все - и тоска и неудачи, одним махом. Это слишком короткий путь. Он вспомнил Пущина. Что бы сделал Пущин на его месте? И он никак не мог себе представить Пущина в Греции. Пушкин - тот бы непременно сбежал в Грецию.
   Как ужасно, что нельзя ни с кем посоветоваться, как нужен теперь был бы ему Грибоедов.
   В дверь постучали.
   Вошел слуга: - Александр Львович просят вас к себе.
   Вильгельм прошел в апартаменты Александра Львовича. Нарышкин снял себе отель в Париже, большой, нелепый и неудобный. У Александра Львовича был особый талант - он нигде и никогда не мог устроиться удобно. Может быть, поэтому судьба ему послала такого секретаря, как Вильгельм.
   Александр Львович только что получил дурное письмо от Марьи Алексеевны. Так как сердитые письма от Марьи Алексеевны приходили часто, то Вильгельм сразу по выражению лица старика догадался об этом. Марья Алексеевна была лет тридцать назад красавицей и до сих пор никак не могла простить этого своему мужу. Ее вечно обходили наградами, муж тоже недостаточно ее ценил. Она была большая политиканка, знаменитая сплетница и держала в страхе весь светский Петербург. Марья Алексеевна, собственно, и настояла на поездке за границу, но в последний момент вдруг заупрямилась и осталась одна в Петербурге. Теперь она терроризировала Александра Львовича своими письмами.
   Александр Львович смотрел на Вильгельма жалобно.
   - Вильгельм Карлович, родной, - заговорил он, брюзжа, - тут отношения два-три надобно написать - князь Иван Алексеичу да еще кой-кому. Винюсь, что обеспокоил.
   Вильгельм развернул бумаги, приготовился слушать Александра Львовича, но тот и не думал говорить о делах,
   - А то отложим, - сказал он вдруг нерешительно. - Отложим, - решился он окончательно.
   Он смотрел на Вильгельма грустно.
   - Я ведь вас люблю, Вильгельм Карлович, - неожиданно сказал он, - бог с вами, прямо люблю.
   Вильгельм в замешательстве поклонился.
   - Я тоже вас люблю, Александр Львович, - пробормотал он.
   - И знаете ли что? - сказал Нарышкин. - В Россию брюхом хочется. Я, пожалуй, здесь до весны не досижу. Я к себе в Курск поеду. Я французами, батюшка, тридцать лет назад еще объелся. Если б не Марья Алексеевна, я б с места не скрянулся. - Александр Львович задумался.
   - И знаете ли, государь мой, - сказал он Вильгельму, - едемте вместе ко мне. Мой оркестр рожковый вы услышите - вам тошна Grand Opera 1 станет.
   Вильгельм слушал с каким-то тайным удовольствием. Он знал, что на сумасбродного Александра Львовича просто стих нашел, а через час он выедет диковинным цугом в Булонский лес, будет грассировать, как природный парижанин, и к вечеру благополучно забудет Россию, Курск и рожковый оркестр. Но Александр Львович в такие минуты бывал ему очень приятен.
   - И по совести, - лукавствовал, склонив толстую голову, Александр Львович, - я даже, убейте меня, не могу понять, что за бес нас с вами в настоящее время в этот отель засадил, в котором даже понять ничего нельзя, так все разбросано, когда в России и удобно, и тепло, и, главное, все понять можно.
   - Все? - улыбнулся вопросительно Вильгельм.
   - Все, - с удовольствием отвечал старый куртизан. - Здесь, скажем, что теперь поют: Faridondaine? - И он запел, потряхивая головой, с вызывающим либерализмом новую песню Беранже:
   La faridondaine Biribi... Biribi 2.
   1 Оперный театр в Париже.
   2 Непереводимый припев без смысла; бириби - род карточной игры.
  
   - Ничего не понять: biribi-biribi, - повторил он, отлично грассируя и любуясь словечком. - А у нас все понятно: баюшки-баю.
   Вильгельм захохотал. Александру Львовичу тоже его шутка необычайно понравилась, и он повторил еще несколько раз, с торжеством глядя на Вильгельма:
   - Biribi-biribi. То-то и есть. - И потом добавил скороговоркой, отвечая себе уже на какую-то другую мысль (чуть ли он не проигрался накануне в biribi): - С пустой головой сюда можно, с пустыми руками - никак.
   Когда Вильгельм вернулся к себе, решимость его поколебалась. Греция его манила, но красавца Броглио он вспомнил даже с некоторым неудовольствием. Все было не так просто. В Грецию вел какой-то окольный путь. "С пустыми руками" туда ехать нельзя было. "Biribi", - вспомнил он Александра Львовича и рассмеялся. Он выглянул в окно. Весенний Париж был сер и весел. Толпы гуляли по улицам, и слышался порою женский смех. Где теперь Пушкин? Каково Александру в грязных южных городишках? Что Дельвиг поделывает? И Вильгельм сел ему писать письмо. Завтра у него был важный визит - к Бенжамену Констану, который взялся устроить Вильгельму чтение лекций о русской литературе.

X

   Дядя Флери, друг Анахарсиса Клоотца, оратора рода человеческого, одинокий и сумрачный математик, обломок 93-го года, писал свой труд о всемирной революции. Только в общности всех народов было спасение революции от гнилой XVIII обезьяны (так дядя Флери называл "Желанного Людовика"). Дядя Флери долго изучал все угнетенные страны, в которых мог вспыхнуть пожар.
   Пока жив хоть один тиран, свобода не может быть обеспечена ни для одного народа. Неаполь раз, Испания два, Штаты три, Греция четыре. В Германии только что упала голова Занда, во Франции снова растет дух убитой вольности.
   Оставались Англия и Россия.
   Россия была загадкой для дяди Флери, а загадок он не любил: труд его о всемирной революции был написан в форме аксиом, лемм, теорем.
   В России не народ убивал тиранов, а тираны спорили между собою. Там было рабство. Два имени привлекали внимание дяди Флери: Стефан Разэн, страшный казак, который грозил опрокинуть деспотический старый порядок, и в особенности Эмилиан Пугатшеф, вождь рабов, организатор высокого полета, русский Спартак, удовлетворявший дядю Флери прямолинейностью военной тактики. Рабы - это было тело революции. Тело нуждалось в голове. Дядя Флери не видел этой головы. Русская его теорема отдела II за No 5 была недописана.
   Дядя Флери зорко следил за русскими сведениями. Поэтому, когда он узнал, что молодой русский профессор и поэт читает в Атенее лекции о русской литературе, он постарался пробраться туда. У поэта была странная фамилия, дядя Флери никак ее не мог запомнить: Бюккюк, что-то вроде Кюкельберг. Когда дядя Флери увидел и услышал русского поэта, он еще больше удивился.
   Длинная, согбенная фигура, вытянутое лицо, кривящийся рот, огромные руки с лихорадочно двигающимися пальцами, тонкий и хриплый голос - все это кого-то напоминало дяде Флери. Он где-то уже слышал этот голос.
   На лекции он ходил аккуратно. Зал Атенея был переполнен, в первых рядах сидели литературные знаменитости - дядя Флери видел сухой профиль белокурого Констана, бледное лицо и горящие глаза Жульена, толстое, крупное лицо Жуи. Рядом сидел какой-то бесцветный человек с мутными глазами, который усердно записывал лекции и жадно всматривался во все лица, - может быть, газетчик, журналист.
   Две первые лекции понравились дяде Флери. Поэт начал с истории, и притом древнейшей. Древняя Россия с ее простодушными правами, мужественным духом простонародия, интригами бояр и отсутствием возможности организоваться в единое, сколько-нибудь крепкое государство, развитие частного быта и несовершенство государственного механизма, - все это было важно для дяди Флери. По отдаленным предкам он имел возможность приблизиться к разрешению русского вопроса. Впрочем, и вся зала внимательно слушала поэта, может быть пораженная его необычайной внешностью.
   Но на кого похож этот длинный, восторженный поэт? Дядя Флери никак не мог припомнить.
   И только в третий раз, во время третьей лекции этого странного поэта - он вспомнил. Поэт говорил о древней простонародной русской поэзии. Он утверждал, что народ русский умеет быть в сказках и пословицах удивительно веселым и остроумным. Кто слышит и знает простонародную сказку, тот бывает поражен радушием, мягкосердием, остроумием и непамятозлобием безыменных авторов. Удальство витязей русских необыкновенно. Но песни, старинные песни русские, самые напевы их и самое стихосложение - заунывны.
   - Почему? - спросил поэт. Он стоял бледный, выпуклые глаза его сверкали. Голос его вдруг охрип.
   - Не дурной ли это знак, что, начиная с древней истории русской, есть у народа что-то, что мешает ему стать великим, благодатным явлением в мире нравственном, среди всех других народов? - сказал он задыхаясь.
   - Рабство, - сказал он глухо, - рабство, которым пахнет хлеб, посеянный рабом, рабство, в коем поется песня. О, какая ненавистная картина, как распространяется рабством развращение! Что может сравниться с ежедневным рабством народа, создавшего веселые сказки и создающего грустные песни, и каково думать, что все это подавляется, все это вянет, что все это, быть может, опадет, не принесши никакого плода в нравственном мире? Да не будет!
   И, задыхаясь, не владея собою больше, он пошатнулся и, желая удержаться, задел графин с водой и стакан.
   Графин полетел вниз и разбился вдребезги.
   В изнеможении Вильгельм упал в кресло, и голова его откинулась.
   Зала ревела от восторга.
   И тогда Флери понял: эта откинутая голова была похожа на голову его друга, Анахарсиса Клоотца, оратора человеческого рода, - дядя Флери помнил, как палач поднял ее за волосы.
   Вокруг Вильгельма толпились. Он уже оправился и, бледный, отвечал на рукопожатия. Констан взволнованно и почтительно говорил ему что-то. Вильгельм с трудом слушал.
   Дядя Флери протеснился к оратору. Он пожал ему руку и сказал, строго на него глядя:
   - Молодой человек, берегите себя, вы нужны своему отечеству.
   Когда Вильгельм выходил одним из последних из зала Атенея, два человека шли вместе с ним: дядя Флери и маленький белокурый человек с водянистыми глазами. Человек сразу же за дверью метнулся в сторону и исчез.
   Дядя Флери взял Вильгельма за руку:
   - Мой молодой друг, если мы пройдем с вами в одну небольшую кофейню Латинского квартала, где мне необходимо будет вам сказать несколько слов, от которых многое для меня зависит, - я буду счастлив.
   Вильгельм поклонился с любопытством и готовностью. Голова его еще горела, и идти домой он все равно не мог.
   Через час дядя Флери проводил Вильгельма до дому. Он долго смотрел ему вслед. Потом он пробормотал с сожалением:
   - Нет, это не то. Это еще не голова. Он подумал и прибавил с удивлением:
   - Но это уже сердце.

XI

   Едва Вильгельм оделся, в дверь постучали: Александр Львович звал к себе немедля.
   Вильгельм застал его в большом волнении: он ходил по комнате мелкими шагами. На поклон Вильгельма ответил сухо.
   - Прошу садиться, - сказал он, нахмурясь и продолжая бегать по комнате. - Весьма сожалею, но нахожусь принужденным откровенно с вами объясниться. Вы, государь мой, ведете себя неосторожно и подвергаете себя всем опасностям, с этим сопряженным. Сейчас я получил приглашение из консульства сегодня же посетить консула, дабы иметь объяснение по вашему поводу. И догадываюсь - имею основание догадываться, - что причиною всему ваши лекции, что вы вчерась в Атенее публично читали. И, видимо, о вас уже парижский префект в известность поставлен.
   Вильгельм выпрямился в креслах.
   Александр Львович бегал по комнате и не смотрел на Вильгельма. Изъяснялся он на сей раз в высокой степени официально.
   - Само собою разумеется, государь мой, что я в мыслях не держу как-либо осудить ваше поведение, но вы сами довольно знаете, что, состоя у меня на службе, вы тем самым подвергаете неприятностям и даже опасностям людей, нимало в том не виновных.
   Вильгельм, бледный, улыбаясь, посмотрел на Александра Львовича:
   - Итак, расстанемся, Александр Львович. Александр Львович продолжал бегать, ничего не говоря. Вдруг он остановился перед Вильгельмом.
   - Что же это вы натворили, друг мой? - сказал он, с тоской и с испугом глядя на него. Официальность с него разом соскочила.
   - Я был, вероятно, неосторожен в выборе выражений. Итак, разрешите мне поблагодарить вас. Я сейчас же съезжаю с отеля.
   - Ну, вот видите, друг мой, - сказал с видимым облегчением Александр Львович, - ах, до чего вас неосторожность доводит.
   Он подошел к Вильгельму, рассеянно потряс его и обнял.
   - Бог с вами, я к вам привык, жалко, друг мой, расставаться, - сказал он скороговоркой.
   Съезжать с отеля Вильгельму пришлось даже скорее, чем он думал.
   В его комнате сидело двое людей с унылыми лицами.
   Один из них протянул ему пакет.
   Префект парижской полиции извещал коллежского асессора Кюхельбекера, что, по распоряжению его, парижского префекта, он, Кюхельбекер, должен покинуть Париж в срок, не превышающий двадцать четыре часа, и о маршруте своем поставить префектуру в известность.
   Другой молча вручил ему вторую бумагу, где было указано, что настоящим предписывается произвести осмотр вещей и бумаг коллежского асессора Кюхельбекера, а будет нужно - и выемку.
   Они стали рыться в его бумагах.
   Один из них вытащил портрет Занда.
   - Кто это? - спросил он подозрительно.
   - Мой покойный брат, - отвечал Вильгельм.
   Через час, перерыв вещи Вильгельма, оба раскланялись и попросили записать маршрут, коим г. Кюхельбекер намеревается следовать. Вильгельм записал: Париж - Дижон - Вилла-Франка - Ницца - Варшава.
   Он хотел написать "Неаполь", но написал: "Варшава". Должно было соблюдать осторожность.
   - Мы еще явимся засвидетельствовать ваш отъезд, - проговорил один из префектовых послов.
   На следующее же утро Вильгельм сел в дилижанс. Людей в дилижансе ехало немного: англичане, двое французских купцов да маленький неопрятный человек с бледно-голубыми глазками.
   Где он видел эти глаза, этого человека? На лекции? На улице? Забавно, это, вероятно, случайность, но маленький человек все время попадался ему на пути.
   Англичанин сошел в Дижоне. Маленькому человеку было по пути с Вильгельмом до самой Вилла-Франки.

XII

   Вилла-Франка был белый городок, прижавшийся к утесам. Большая пристань была неприступна для бурь, крепость Монт Альбано так тонко врезывалась в голубой воздух.
   Вокруг белых домиков были сады агрумиев, смоковниц, маслин, плакучих ветел и миндальных дерев. Дряхлый камень был покрыт плющом, желтые скалы обросли

Другие авторы
  • Дмитриева Валентина Иововна
  • Уманов-Каплуновский Владимир Васильевич
  • Сниткин Алексей Павлович
  • Зубова Мария Воиновна
  • Засулич Вера Ивановна
  • Неведомский Николай Васильевич
  • Крестовская Мария Всеволодовна
  • Маурин Евгений Иванович
  • Вересаев Викентий Викентьевич
  • Буринский Владимир Федорович
  • Другие произведения
  • Бальмонт Константин Дмитриевич - Сонеты солнца, меда и луны
  • Дживелегов Алексей Карпович - Театр и драма периода Реставрации
  • Некрасов Николай Алексеевич - Торжество торжеств, или Канон святыя пасхи Г. Долгомостьева
  • Вяземский Петр Андреевич - Новые книги
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Арифметика любви
  • Татищев Василий Никитич - История Российская. Часть I. Глава 22
  • Кривич Валентин - Иннокентий Анненский по семейным воспоминаниям и рукописным материалам
  • Воровский Вацлав Вацлавович - Тайны самарской бани
  • Лейкин Николай Александрович - В Крещенский сочельник
  • Соколов Николай Афанасьевич - Краткая библиография
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 73 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа