Главная » Книги

Тынянов Юрий Николаевич - Кюхля, Страница 2

Тынянов Юрий Николаевич - Кюхля


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

ки
   Мне о радости твердят.
  
   Вильгельм не плакал. Он знал теперь, что ему делать.

III

   Звонок к обеду.
   Все бегут во второй этаж - в столовую.
   Вильгельм ждет.
   Он выглядывает из дверей и прислушивается. Снизу доносится смутный гул - все усаживаются.
   Его отсутствия пока никто не заметил. У него есть две-три минуты времени.
   Он сбегает вниз по лестнице, минует столовую и мчится через секунду по саду.
   Из окна столовой его заметил гувернер. Перед Вильгельмом мелькает на секунду его изумленное лицо. Времени терять нельзя.
   Оп бежит что есть сил. Мелькает "Грибок" - беседка, в которой он только вчера писал стихи.
   Вот наконец - и Вильгельм с размаху бросается в пруд.
   Лицо его облепляют слизь и тина, а холодная стоячая вода доходит до шеи. Пруд неглубок и еще обмелел за лето. В саду - крики, топот, возня. Вильгельм погружается в воду.
   Солнце и зелень смыкаются над его головой. Он видит какие-то радужные круги - вдруг взмах весла у самой его головы, и голоса, крики.
   Последнее, что он видит, - смыкающиеся круги радуги, последнее, что слышит, - отчаянный чей-то крик, кажется, гувернера:
   - Здесь, здесь! Давайте багор!
   Вильгельм открывает глаза. Он лежит у пруда на траве. Ему становится холодно.
   Над ним наклонилось старое лицо в очках - Вильгельм узнает его, это доктор Пешель. Доктор подносит к его лицу какой-то сильно пахнущий спирт, Вильгельм дрожит и делает усилие что-либо сказать.
   - Молчите, - говорит доктор строго.
   Но Вильгельм уже сел. Он видит испуганные лица товарищей - рядом стоят Куницын и француз Будри. Куницын о чем-то вполголоса говорит Будри, тот неодобрительно кивает головою. Энгельгардт, директор, растерянно сложил руки на животе и смотрит на Кюхлю бессмысленным взглядом.
   Кюхлю ведут в Лицей и укладывают в больницу.
   Ночью в палату к нему прокрадываются Пушкин, Пущин, Есаков.
   Есаков, застенчивый, румяный, улыбается, как всегда. Пушкин сумрачен и тревожен.
   - Вильгельм, что ты начудил? - спрашивает его шепотом Есаков. - Нельзя так, братец.
   Вильгельм молчит,
   - Ты пойми, - говорит рассудительно Пущин, - если из-за каждой шутки Яковлева топиться, так в пруду не хватит места. Ты же не Бедная Лиза.
   Вильгельм молчит,
   Пушкин неожиданно берет Вильгельма за руку и неуверенно ее пожимает.
   Тогда Вильгельм срывается с постели, обнимает его и бормочет:
   - Я не мог больше, Пушкин, я не мог больше.
   - Ну, вот и отлично, - говорит спокойно и уверенно Есаков, - и не надо больше. Они ведь тебя, братец, в сущности, любят. А что смеются - так пускай смеются.

IV

   А впрочем, жизнь в Лицее шла обычным порядком.
   Обиды забывались. Старше становились лицеисты. После истории с прудом один Илличевский издевался над Кюхлей по-прежнему. У Кюхли даже нашлись почитатели: Модя Корф, аккуратный, миловидный немец, утверждал, что хоть стихи у Кюхли странные, но не без достоинств и, пожалуй, не хуже Дельвиговых.
   Учился Кюхля хорошо, у него появилась новая черта - честолюбие. Засыпая, он воображал себя великим человеком. Он говорил речи какой-то толпе, которая выла от восторга, а иногда он становился великим поэтом - Державин целовал его голову и говорил, обращаясь не то к той же толпе, не то к лицеистам, что ему, Вильгельму Кюхельбекеру, передает он свою лиру.
   У Кюхли была упорная голова: если он в чем-нибудь был уверен, никто не мог заставить его сойти с позиции. Математик Карцов записал о нем в табель об успехах, что он "основателен, но ошибается по самодовольствию". Хорошо его понимали трое: учитель французского языка Давид Иванович де Будри, профессор нравственных наук Куницын и директор Энгельгардт.
   Куницын видел, как бледнел Кюхля на его уроках, когда он рассказывал о братьях Гракхах и о борьбе Фразибула за свободу. У этого мальчика, несмотря на его необузданность, была ясная голова, а его упорство даже нравилось Куницыну.
   Директор Энгельгардт, Егор Антонович, был аккуратный человек; когда он говорил о "пашем милом Лицее", глаза его принимали едва ли не набожное выражение. Он все мог понять и объяснить и, когда встречал какое-нибудь неорганизованное явление, долго над ним бился, чтобы "определить" его; но если ему наконец удавалось это явление определить и человек получал свой ярлык - Энгельгардт успокаивался.
   Все было в порядке, да и в каком еще порядке: весь мир был хорошо устроен. Сплошное добродушие было в основе всего мира.
   Пушкин Энгельгардта ненавидел, сам не зная почему. Он разговаривал с ним, опустив глаза. Он грубо хохотал, когда у Энгельгардта случались неприятности. И Энгельгардт терялся перед этим неорганизованным явлением. Он в глубине души тоже ненавидел и - что было хуже всего - боялся Пушкина. Сердце этого молодого человека было пусто, ни одной искры истинного добродушия не было в нем, одна беспорядочная ветреность да какие-то звуки в голове, и при этом нерадивость, легкомыслие и - увы - безнравственность! За этого воспитанника Егор Антонович не отвечал ни в коем случае: он никак не мог подыскать для него ярлыка.
   Но Кюхель, неорганизованный Кюхель (Егор Антонович звал Вильгельма "Кюхель", а не "Кюхля": это было по-лицейски и все же немножко не так, как у лицеистов, у мальчиков), Кюхель, также подверженный крайностям и легкомыслию, - Егор Антонович понимал его. Да, да, Егор Антонович понимал этого безумного молодого человека из хорошей немецкой фамилии. Это был донкихот, крайне необузданный, но настоящая добродушная голова. Егор Антонович знал твердо, что Кюхель - неорганизованная голова, которую в жизни ожидают большие неприятности, - но притом добродушная голова. И этою было для него достаточно: добродушия, лежавшего в основе всего мира, Кюхель не портил.
   Пушкина Энгельгардт боялся, потому что не мог понять, но Кюхельбекера он любил, потому что понимал его, - хотя оба они были неорганизованные существа.
   Давид Иванович Будри был коротенький, толстенький старичок в насаленном, слегка напудренном парике, с черными острыми глазами, строгий и даже придирчивый. Он бодро и быстро бросал слова, шутил язвительно - и весь класс хохотал от его шуток. Но самым его большим наслаждением была декламация. Когда, полузакрыв глаза, он декламировал "Сида", протяжно завывая, - лицеисты замирали на своих местах, что не мешало им после хохотать, когда Яковлев его передразнивал.
   Кюхля относился к нему с особым чувством; он не любил его, но смотрел на Будри с непонятным удивлением, почти ужасом: Куницын сказал ему под большим секретом, что Давид Иванович родной брат Марата, того самого: его только заставили переменить фамилию. Маленький старичок ничем не напоминал того страшного, но чем-то для Кюхли обольстительного Марата, портрет которого он видел в какой-то книжке.
   Однажды он решился и подошел тихонько к Давиду Ивановичу.
   - Давид Иванович, - сказал он тихо, - расскажите мне, прошу вас, о вашем брате.
   Де Будри живо обернулся и посмотрел на Кюхлю пронзительно.
   - Мой брат, - спокойно сказал он, - был великий человек, он был, помимо всего, замечательный врач. - Де Будри задумался и улыбнулся. - Раз, желая предостеречь меня от развлечения юности - вы понимаете? - он повел меня в госпиталь и показал там язвы человечества. - Он пошевелил губами и нахмурился. - О нем иного неверного пишут, - сказал он быстро и не смотря на Вильгельма. И вдруг, окинув его взглядом, добавил совершенно неожиданно: - А вы тщеславны, мой друг. Вы честолюбивы. Это вам не предвещает ничего хорошего.
   Вильгельм посмотрел на него удивленно.
   Де Будри был прав. Вильгельм недаром перед сном воображал какую-то воющую толпу.

V

   Скоро для тщеславия Вильгельма случай представился. Это было в декабре четырнадцатого года. Приближался переводной экзамен. Переводные экзамены в Лицее были всегда большим событием. Наезжали из города важные персоны, и начальство перед экзаменами испытывало лихорадку честолюбия, стараясь блеснуть как можно более.
   На этот раз по лицею разнеслась весть, что приедет Державин. Весть подтвердилась.
   Галич, учитель словесности, добрейший пьяница, приняв самый торжественный вид, сказал однажды на уроке:
   - Господа, предупреждаю: на переводных экзаменах будет у нас присутствовать знаменитый наш лирик, Гаврила Романович Державин.
   Он крякнул и особенно выразительно посмотрел при этом в сторону Пушкина:
   - А вам, Пушкин, советую особенно принять это в соображение и встретить Державина пиитическим подарком.
   Пушкин болтал в это время с Яковлевым. Услышав слова Галича, он неожиданно побледнел и закусил губу.
   Кюхля, напротив, раскраснелся необычайно.
   После классов Пушкин стал сумрачен и неразговорчив. Когда его спрашивали о чем-нибудь, отвечал неохотно и почти грубо. Кюхля взял его таинственно под руку:
   - Пушкин, - сказал он, - как ты думаешь - я тоже хочу поднести Державину стихи.
   Пушкин вспыхнул и выдернул руку. Глаза его вдруг палились кровью. Он не ответил Вильгельму, который, ничего не понимая, стоял разинув рот, - и ушел в свою комнату.
   Назавтра все знали, что Пушкин пишет стихи для Державина.
   Лицей волновался.
   О Вильгельме забыли.
   День экзаменов настал.
   Пушкин с утра был молчалив и груб. Он двигался лениво и полусонно, не замечая ничего вокруг, даже наталкивался на предметы. Вяло пошел он в залу вместе со всеми.
   В креслах сидели мундиры, черные фраки; жабо Василия Львовича Пушкина заметно выделялось своей белизной и пышностью - "шалбер" аккуратно ездил на экзамены и интересовался Сашей больше, чем брат Сергей Львович.
   Дельвиг стоял на лестнице и ждал Державина. Надо было давно уже идти наверх, а он все стоял и ждал его. Певец "Смерти Мещерского" - увидеть его, поцеловать его руку!
   Дверь распахнулась; в сени вошел небольшой сгорбленный старик, зябко кутаясь в меховую широкую шинель.
   Он повел глазами по сторонам. Глаза были белесые, мутные, как бы ничего не видящие. Он озяб, лицо было синеватое с мороза. Черты лица были грубые, губы дрожали. Он был стар.
   К Державину подскочил швейцар. Замирая, Дельвиг ждал, когда он начнет подыматься по лестнице. Эта встреча уже почему-то не радовала его, а скорее пугала.
   Все же он поцелует руку, написавшую "Смерть Мещерского".
   Державин сбросил на руки швейцара шинель. На нам был мундир и высокие теплые плисовые сапоги. Потом он повернулся к швейцару и, глядя на него теми же пустыми глазами, спросил дребезжащим голосом:
   - А где, братец, здесь нужник?
   Дельвиг оторопел. По лестнице уже звучали шаги - директор бежал встречать Державина. Дельвиг тихо поднялся по лестнице и пошел в залу.
   Державина усадили за стол. Экзамен начался. Спрашивал Куницын по нравственным наукам. Державин не слушал. Голова его дрожала, он уставился мутным взглядом на кресла. Жабо Василия Львовича привлекло его внимание. Василий Львович завертелся в креслах и отвесил ему глубокий поклон. Державин не заметил.
   Так сидел он, дремля и покачиваясь, подперши голову рукой, отрешенный от всего, рассеянно смотря на белое жабо. Губы его отвисли.
   Кюхля с непонятным содроганием смотрел на Державина. Это страшное, с сизым носом, старческое лицо напомнило ему как-то пруд, заросший тиной, в котором он хотел утопиться.
   Начался экзамен по словесности.
   Галич сказал, запинаясь:
   - Яковлев, произнесите оду на смерть князя Мещерского, творение Гавриила Романовича Державина.
   Державин снял руку со стола. Губы его сомкнулись. Он вглядывался белесыми глазами в лицеиста.
   Яковлев был хороший чтец. Уроки де Будри не пропали для него даром. Он читал, немного завывая, не оттеняя смысла, но налегая на звучные рифмы.
  
   Глагол времен! металла звон!
   Твой страшный глас меня смущает.
  
   Державин закрыл глаза и слушал.
  
   Сей день иль завтра умереть,
   Перфильев! должно нам, конечно.
  
   Державин поднял голову и слегка кивнул не то с одобрением, не то отвечая на что-то себе самому.
   - Кюхельбекер.
   Вильгельм подошел к столу ни жив ни мертв.
   - Отвечайте о сущности поэзии одической. Вильгельм начал отвечать по учебнику Кошанского, Державин рукой остановил его.
   - Скажите, - сказал он разбитым голосом, - что для оды более нужно, восторг пиитический или ровность слога?
   - Восторг, - сказал Вильгельм восторженно, - восторг пиитический, который извиняет и слабости и падение слога и душу стремит к высокому.
   Державин с удовольствием взглянул на него.
   - Простите, - сказал не своим голосом Вильгельм, - дозвольте прочесть стихотворение, Гавриле Романовичу посвященное.
   Галич смутился. Кюхельбекер ему ничего не сказал о своих стихах. Нет, это будет опасно. Вероятно, наворотил чего-нибудь.
   - Первую строфу, если Гаврила Романович разрешит.
   Державин сделал жест рукой. Жест был неожиданно изящный, широкий.
   Вильгельм прочел дрожащим голосом:
  
   Из туч сверкнул зубчатый пламень.
   По своду неба гром протек,
   Взревели бури - челн о камень;
   Яряся, океан изверг
   Кипящими волнами
   Пловца на дикий брег.
   Он озирается - и робкими очами
   Блуждает ночи в глубине;
   Зовет сопутников, - но в страшной тишине
   Лишь львов и ветра вопль несется в отдаленьи.
  
   Он окончил и растерянно взглянул перед собой.
   - Громко. Есть движение, - сказал Державин. - Огня бы больше. Державина, видно, читали, - добавил он, бледно улыбаясь.
   Галич тоже улыбнулся, видя, что все сошло благополучно.
   Кюхля вернулся на место, опустив голову.
   - Пушкин.
   Пушкин вышел вперед бледный и решительный.
   Галич знал о "державинских" стихах Пушкина. Весь Лицей знал их наизусть.
   Пушкин начал читать.
   С первой же строки Державин пришел в волнение. Он впился глазами в мальчика. В белых глазах под насупленными бровями забегали темные огоньки. Крупные ноздри его раздулись. Губы приметно двигались, повторяя за Пушкиным рифмы.
   В зале была тишина.
   Пушкин сам слышал звонкий, напряженный свой голос и сам ему повиновался. Он не понимал слов, которые читал он, - звуки его голоса тянули его за собою.
  
   Державин и Петров героям песнь бряцали
   Струнами громозвучных лир.
  
   Голос звенит - вот-вот сорвется.
   Державин откинулся в кресла, закрыл глаза и так слушал до конца.
   Была тишина.
   Пушкин повернулся и убежал.
   Державин вскочил и выбежал из-за стола. В глазах его были слезы. Он искал Пушкина.
   Пушкин бежал по лестницам вверх. Он добежал до своей комнаты и бросился на подушки, плача и смеясь. Через несколько минут к нему вбежал Вильгельм. Он был бледен как полотно. Он бросился к Пушкину, обнял его, прижал к груди и пробормотал:
   - Александр! Александр! Горжусь тобой. Будь счастлив. Тебе Державин лиру передает.

VI

   А над Илличевским Кюхля одержал победу.
   Алеша Илличевский - по-лицейски Олосинька - был умный мальчик; он хорошо учился, дружил со всеми и ни с кем, был себе на уме.
   В Лицее он считался великим поэтом.
   И правда - "стихом он владел хорошо", - так, по крайней мере, говорил о нем учитель риторики Кошанский. Стихи у него были гладкие, без сучка, без задоринки, почерк мелкий, косой, с нарядными росчерками. Писал он басни: этот род ему нравился как самый благоразумный; басни Илличевского были нравоучительны. Он и псевдоним себе придумал не без ехидности: "-ийший". Над Кюхлей он смеялся, Дельвигу покровительствовал, а Пушкина готов был считать равным, но втайне остро ему завидовал. Он был осторожен, расчетлив и в товарищеские заговоры никогда не вступал. Олосинька был первый ученик. После того как Кюхля тонул в пруду, Олосинька нарисовал в "Лицейском мудреце" очень хорошую картинку-карикатуру; на картинке было изображено, как Кюхлю с закинутым назад бледным лицом (нос на рисунке был у Кюхли огромный) тащат багром из воды. Кюхля карикатуру видел, но - странное дело - не рассердился: он слишком его не любил, чтоб на него сердиться.
   Илличевский знал это и, в свою очередь, не переносил Кюхлю. Он сочинил на него довольно злую эпиграмму и назвал ее, не без изящества, "Опровержением":
  
   Нет, полно, мудрецы, обманывать вам свет
   И утверждать свое, что совершенства нет,
   На свете, в твари тленной,
   Явися, Вилинька, и докажи собой,
   Что ты и телом и душой
   Урод пресовершенный.
  
   Но пресовершенный урод с его уродливыми стихами больше привлекал Пушкина и Дельвига, чем совершенный Олосинька. И однажды урод одержал над ним победу. Он напал на Илличевского с пеной у рта.
   - Я могу нанять учителя чистописания, - кричал он, наступая на Илличевского, - и он меня в три урока выучит писать, как ты!
   - Сомневаюсь, - криво улыбнулся Олосинька.
   - Ты никогда не ошибаешься, ты безупречен, ты без ошибок пишешь - дело, ей-богу, не важное. После Батюшкова разве трудно писать чисто?
   - Ты вот доказываешь, что трудно, - язвил Олосинька и посматривал вокруг искательно, приглашая посмеяться.
   Никто, однако, не смеялся.
   - Лучше в тысячу раз писать с ошибками, чем разводить, как ты, холодную водицу! - кричал Кюхля. - Я не стыжусь своих ошибок. К черту правильность мертвеца! Пушкин, - обернулся он с неожиданным вызовом к Пушкину, - если ты пойдешь, как Илличевский, я от тебя отрекаюсь!
   Все повернулись к Пушкину. Пушкин стоял и покусывал губы. Он был нахмурен и серьезен.
   - Успокойся, Вилинька, - сказал он, - что ты развоевался? Каждый идет своим путем.
   Он схватил Кюхлю за рукав и потащил его за собою. - Он, кажется, обиделся? - спросил Кюхля Пушкина и тяжело вздохнул. - Пускай обижается.

VII

   А между тем дух лицейский менялся. Старше ли они становились, или кругом что-то менялось, - но появилась в Лицее "вольность".
   По вечерам шли разговоры о том, кто теперь правит Россией - царь, Аракчеев или любовница Аракчеева, крепостная его наложница, Настасья Минкина. И эпиграммы лицеисты писали уже не только на Кюхлю и на повара.
   От войны 12-го года у лицеистов сохранилось воспоминание о том, как проходили через Царское Село бородатые солдаты, угрюмо глядя на них и устало отвечая на их приветствия. Теперь время было другое. Царь то молился и гадал у Криднерши, имя которой шепотом передавали друг другу дамы, то муштровал солдат с Аракчеевым, о котором со страхом говорили мужчины. Имя темного монаха Фотия катилось по гостиным. Ходили неясные толки о том, кто кого свалит - Фотий ли министра Голицына, Голицын ли Фотия, или Аракчеев съест их обоих. Что было бы лучше, что хуже, не знал никто. Начиналась глухая борьба и возня за места, деньги и влияния; все передавали фразу Аракчеева, сказанную среди белого дня при публике генералу Ермолову, которого он боялся и ненавидел:
   - С вами, Алексей Петрович, мы не перегрыземся. И это шло волнами, кругами по всей стране - и эти волны доходили и до Лицея.
   Лицей был балованным заведением - так устроилось, что в нем не секли и не было муштры.
   - Les Lycencies sont licencieux l, - говорил великий князь Мишель чужую остроту о них.
   1 Игра слов: лиценциаты - беспутники (франц.).
  
   Но и Лицей скоро почувствовал на себе то, что чувствовали все.
   Однажды царь вызвал Энгельгардта и спросил у него - благосклонно, впрочем:
   - Есть ли у вас желающие идти в военную службу? Энгельгардт подумал. Желающих было так мало, что, собственно говоря, их и совсем не было. Но ответить царю, который с утра до ночи занимался теперь муштрой в полках и таинственными соображениями об изменениях военной формы, - ответить ему просто было не так-то легко.
   Энгельгардт наморщил лоб и сказал:
   - Да чуть ли не более десяти человек, ваше величество этого желают.
   Царь важно кивнул головой:
   - Очень хорошо. Надо в таком случае их познакомить с фрунтом.
   Энгельгардт обомлел. "Фрунт, казарма, Аракчеев - Лицей пропал, - пронеслось у него в голове. - Конец нашему милому, нашему доброму Лицею". Он молча поклонился и вышел.
   На совете Лицея, о котором знали все лицеисты, на цыпочках ходившие в эти дни, шло долго обсуждение.
   Де Будри щурился.
   - Значит, переход на военное положение? Куницын, бледный и решительный, сказал:
   - В случае муштры и фрунта - слуга покорный, подаю в отставку.
   Энгельгардт наконец решил отшутиться. Это иногда удавалось. Шутка пользовалась уважением при дворе еще при Павле, который за остроумное слово награждал чинами. Великий князь Мишель из кожи лез вон, чтобы прослыть острословом.
   Энгельгардт пошел к царю и сказал ему:
   - Ваше величество, разрешите мне оставить Лицей, сели в нем будет ружье.
   Царь нахмурился.
   - Это отчего? - спросил он.
   - Потому что, ваше величество, я никогда никакого оружия, кроме того, которое у меня в кармане, не носил и не ношу.
   - Какое ото оружие? - спросил царь.
   Энгельгардт вынул из кармана садовый нож и показал царю.
   Шутка была плохая и не подействовала. Царь уже свыкся с мыслью, что из своего окна он будет видеть лицейскую муштру. Это было для него легким отдыхом, летним развлечением. Его тянуло к этой игрушечной муштре, как когда-то его деда Петра III тянуло к игрушечным солдатикам. Они долго торговались, и с кислой улыбкой царь наконец согласился, чтобы для желающих был класс военных наук. На том и поладили.
   В другой раз, летом, царь вызвал Энгельгардта и холодно сказал ему, чтобы лицеисты дежурили при царице, - Елизавета Алексеевна жила тогда в Царском Селе.
   Энгельгардт помолчал.
   - Это дежурство, - сказал, не глядя на него, Александр, - приучит молодых людей быть развязнее в обращении.
   Чувствуя, что сказал какую-то неловкость, он добавил торопливо и сердито:
   - И послужит им на пользу.
   В Лицее сообщение о дежурстве вызвало переполох. Все лицеисты разбились на два лагеря. Саша Горчаков - князь, близорукий, румяный мальчик с прыгающей походкой и той особенной небрежностью манер и рассеянностью, которые он считал необходимыми для всякого аристократа, - был за дежурства.
   Надо было начинать карьеру, и как было не воспользоваться близостью дворца.
   - Это удачная мысль, - сказал он снисходительно, одобряя не то царя, не то Энгельгардта.
   Корф, миловидный немчик, который тянулся за Горчаковым, и Лисичка-Комовский решительно заявили, что новая должность им нравится.
   - Я лакейской должности не исполнял и не буду, - спокойно сказал Пущин, но щеки его разгорелись.
   - Дело идет не о лакеях, но о камер-пажах, - возразил Корф.
   - Но камер-паж и есть ведь царский лакей, - ответил Пущин.
   - Только подлец может пойти в лакеи к царю, - выпалил Кюхля и побагровел.
   Корф крикнул ему:
   - Кто не хочет, может не идти, а ругаться подлецом низко.
   - Иди, иди, Корф, - улыбнулся Есаков, - там тебе по две порции давать будут. (Корф был обжора.)
   - Если от нас хотят развязности в обращении, - заявил Пушкин, - лучше пусть нас научат ездить верхом. Верховая езда лучше, чем камер-пажество.
   Горчаков считал совершенно излишним вмешиваться в спор. Пускай Корф спорит. Для Горчакова это было прежде всего смешно, ridicule. Он вскидывал близорукими глазами на спорящих и спокойно улыбался.
   Обе партии пошли к Энгельгардту.
   Энгельгардт, видя, что в Лицее есть какие-то партии, опять пошел к царю. Царь был на этот раз рассеян и почти его не слушал.
   - Ваше величество, - сказал Энгельгардт, - придворная служба, по нашему верноподданнейшему мнению, будет отвлекать лицеистов от учебных занятий.
   Царь, не слушая, взглянул на Энгельгардта и кивнул ему головой. Энгельгардт, подождав, поклонился и вышел.
   Лицеистов забыли и оставили в покое.
   Зато Яковлев, паяс, представлял уже не только дьячка с трелями. Он однажды показал "загадочную картинку".
   Начесав вихры на виски, расставив ноги, растопырив как-то мундир в плечах, он взглянул туманными глазами на лицеистов - и те обмерли: чучело императора!
   В другой раз он показал с помощью ночного сосуда малоприличную картинку: как Модинька Корф прислуживает государыне.
   Был в Лицее дядька Зернов, Александр Павлович, собственно не дядька, а "помощник гувернера" по лицейской табели о рангах, - редкий урод, хромой, краснокожий, с рыжей щетиной на подбородке и вдобавок со сломанным носом. И вот по всему Лицею ходила эпиграмма:
  

ДВУМ АЛЕКСАНДРАМ ПАВЛОВИЧАМ

   Романов и Зернов лихой,
   Вы сходны меж собою:
   Зернов! хромаешь ты ногой,
   Романов головою.
   Но что, найду ль довольно сил
   Сравненье кончить шпицем?
   Тот в кухне нос переломил,
   А тот под Аустерлицем.
  
   Вскоре в Лицее произошли два политических случая: с Вильгельмом и с медвежонком.

VIII

   Медвежонок был довольно рослый, с умными глазами, с черной мордой, и жил оп в будке на лицейском дворе. Принадлежал он генералу Захаржевскому, управляющему царскосельским дворцом и дворцовым садом. Каждое утро лицеисты видели, как, собираясь идти в обход, генерал трепал по голове медвежонка, а тот порывался сорваться с цепи и пойти вслед за ним. Пушкин особенно любил медвежонка, часто с ним здоровался. Медвежонок подавал ему толстую лапу, смотрел в лицо Пушкину, прося сахара.
   И вот однажды на глазах у всех лицеистов произошло событие, которое внесло медвежонка в политическую историю Лицея.
   Медвежонок сбежал,
   Генерал Захаржевский, проходя однажды мимо будки, к ужасу своему обнаружил, что будка пуста: медвежонок таки сорвался с цепи. Начали искать - безуспешно: ни на дворе, ни в саду медвежонка не было. Генерал потерял голову: в двух шагах был дворцовый сад - что, если... Генерал беспокоился.
   И действительно, было из-за чего.
   Царь прогуливался по саду. Расстегнув мундир, заложив руку за обшлаг жилета, он медленно шел по саду - лицеисты знали куда: он собирался к "милой Вельо", молоденькой баронессе, свидания с которой у Александра бывали регулярно в Александровском парке, в Баболовском дворце.
   Дело было к вечеру.
   У дворцовой гауптвахты играла полковая музыка. Лицеисты в дворцовом коридоре слушали ее.
   Вдруг царь остановился. Кудрявый шарло, который всегда с ним гулял, отчаянно, пронзительно залаял. Царь шарахнулся и от неожиданности вскрикнул. Навстречу ему шел молодой медведь. Медведь встал на задние лапы. Он просил сахара. Шарло, визжа, набрасывался на него и отскакивал.
   Тогда царь молча повернулся и побежал мелкой рысцой обратно ко дворцу. Медвежонок неторопливо заковылял вслед за ним.
   Лицеисты разинув рты смотрели. Яковлев присел от восторга. Фигура молчаливо потрухивающего по дорожке императора поглотила его внимание. Следя за удаляющимся царем, он, приоткрыв рот, невольно поматывался из стороны в сторону.
   Царь скрылся.
   Вдруг со всех сторон с шумом и криком набежали сторожа, унтера, а впереди всех, с пистолетом в руке, бежал потрясенный генерал.
   Выстрел - и медвежонок, глухо зарычав, растянулся на земле.
   Пушкин обернулся к товарищам:
   - Один человек нашелся, да и то медведь.
   Вечером Яковлев исполнил в лицах "злодейское покушение на жизнь его величества", представлял медведя на задних лапах, потрухивающего по дорожке царя и спасителя-генерала.
   Таков был политический случай с медвежонком.
   Происшествие, героем которого был Вильгельм, слегка напоминало происшествие с медвежонком.
   Однажды Вильгельм гулял в саду; он вспоминал Павловск, Устиньку, глаза матери и ее сухонькие руки - и его потянуло домой. Навстречу ему попался молоденький офицер в щегольском сюртуке.
   - Дядя Павел Петрович! Oncle Paul! 1 - воскликнул Вильгельм, узнав материна кузена Альбрехта, того самого, который участвовал в семейном совете, когда Вилли определяли в Лицей. - Как, вы здесь? Не ожидал вас встретить.
   1 Дядя Павел (франц.).
  
   Он обнял его.
   Офицер холодно отстранил его. Вильгельм этого сгоряча не заметил.
   - Давно ли вы здесь?
   - Н-да, - промямлил офицер.
   - В Павловске давно не бывали?
   - Н-да, - процедил сквозь зубы офицер.
   - Давно ли матушку видели?
   - Н-да, - сказал офицер, со злостью глядя на Вильгельма.
   Дядя Павел Петрович едва удостоивал его ответом. Вильгельм обиделся. Он принужденно и с достоинством откланялся. Офицер не ответил, посмотрел вслед удаляющемуся Кюхле, пожал плечами и продолжал путь.
   Кюхля наткнулся на лицеистов, которые с ужасом на него смотрели.
   - Что с тобой стряслось, Вильгельм? - спросил его Пущин. - Ты великих князей останавливаешь и, кажется, обнимаешь.
   - Каких великих князей?
   - Ты только что с Михаилом Павловичем объяснялся и за рукав его держал.
   - Это Павел Петрович Альбрехт, - бормотал Вильгельм, - это дядя, какой это Михаил Павлович?
   - Нет, - захохотал Пушкин. - Павел Петрович был папа, а это сынок - Михаил Павлович.
   Таков был политический анекдот с Вильгельмом - медвежонок напал на царя, Вильгельм обнял великого князя.

IX

   Однажды Пушкин сказал Вильгельму:
   - Кюхля, что ты сидишь сиднем? Пойдем сегодня к гусарам, они, право, о тебе слыхали и хотят с тобой познакомиться.
   Кюхля согласился не без робости.
   Вечером, сунув многозначительно на чай дежурному дядьке, они вышли за лицейские ворота и прошли к Каверину.
   Окна у Каверина были раскрыты; слышна была гитара и смех. Высокий тенор пел: "Звук унылый фортепьяно".
   Пушкина с Кюхлей встретили радостно.
   Каверин в расстегнутом ментике, в белоснежной рубашке, сидел в креслах. На коленях лежала у него гитара. Глаза Каверина были бледно-голубые, льняные волосы вились по вискам. Перед Кавериным стоял высокий черный гусар, смотрел мрачно на него в упор и пел высоким голосом романс. Он был слегка пьян. За столом было шумно, пьяно и весело.
   Низенький гусар с широкой грудью встал, бренча шпорами, из-за стола, бросился к Пушкину и поднял его на воздух. Пушкин, как обезьяна, вскарабкался ему на плечи, и гусар, не поддерживая его руками, побежал вокруг стола, прямо расставляя крепкие небольшие ноги.
   - Уронишь! - кричали за столом.
   Пушкин спрыгнул на стол между бутылок. Гусары захлопали.
   - Пушкин, прочти свой ноэль.
   И Пушкин, стоя на столе, начал читать:
  
   Узнай, народ российский,
   Что знает целый мир:
   И прусский и австрийский
   Я сшил себе мундир.
   О, радуйся, народ: я сыт, здоров и тучен;
   Меня газетчик прославлял;
   Я ел и пил, всех посещал -
   И делом не замучен.
  
   Черный гусар, который давеча пел романс, резко захохотал. Пушкин легко спрыгнул со стола. Ему налили вина.
   Все чокнулись. Кюхле, как новому, налили огромную чашу пунша. Каверин закричал ему:
   - За вольность, Кюхельбекер! До конца!
   Вильгельм осушил чашу, и голова у него закружилась. Все казалось ему прекрасным. Неожиданно для самого себя он потянулся к Каверину и обнял его. Каверин крепко его поцеловал. Кругом засмеялись.
   - Он влюблен, - сказал низенький гусар, подмигивая. - Я всегда их узнаю: когда влюбленный выпьет, тотчас целуется.
   Черный гусар спросил у Пушкина:
   - Это твой бонмо 1, что в России один человек нашелся, да и то медведь, - про вашего медвежонка?
   1 Острота, словцо (франц. bon mot).
  
   - Мой, - самодовольно тряхнул головой Пушкин.
   - Может, и человек найдется, - важно сказал черный гусар.
   Пушкин поднял высоко стакан:
   - За тебя и за медвежонка. Черный гусар нахмурился.
   Но Пушкин уже хохотал, вертелся вокруг него, щекотал его и тормошил. Он всегда был таким, когда немного смущался.
   - Пьер, - кричал он Каверину, - Пьер, будь моим секундантом! Сейчас здесь будет дуэль.
   Каверин засмеялся глазами, потом мгновенно сделал "гром и молнию": перекосил лицо и открыл рот. "Гром и молния" был его любимый фокус.
   Он вышел из-за стола. Пьяный, он держался на ногах крепко, но слишком прямо. В полуулыбке приоткрылись его белые зубы. Так он прошелся вокруг комнаты легкой танцующей походкой. Остановился и запел грустно, и весело, и лукаво:
  
   Ах, на что было огород городить,
   Ах, на что было капусту садить.
  
   И присел и начал выкидывать ногами. Черный гусар забыл о Пушкине и тянулся к Каверину:
   - Эх, Пьер, Пьер, душа ты моя геттингенская. А Каверин подошел и хлопнул его по плечу:
   - Тринкену задавай! Шамбертень пей - хорош! Кюхля охмелел. Ему было грустно необыкновенно.
   Он чувствовал, что сейчас расплачется.
   - Влюблен, влюблен, - говорил, глядя на него, низенький широкоплечий гусар. - Сейчас плакать начнет.
   Он незаметно подливал ему вина.
   Кюхля плакал, говорил, что презирает вполне низкую вещественность жизни, и жаловался, что его никто не любит. Низенький на него подмигивал. Кюхля видел это, и ему было немного стыдно. Огни свеч стали желтыми - рассветало. За столом гусары задумались.
   Пушкин уже не смеялся. Он сидел в углу и разговаривал тихо с бледным гусаром. Лоб гусара был высокий, глаза холодные, серые. Улыбаясь язвительно тонкими губами, он в чем-то разуверял Пушкина. Пушкин был сумрачен, закусывая губы, поглядывал на него быстро и пожимал плечами. Кюхля только теперь заметил гусара. - Это был Чаадаев, гусар-философ. Он хотел подойти к Чаадаеву, поговорить, но ноги его не держали, а в голове шумело.
   Пора было расставаться: Каверин налил всем по последнему стакану.

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 86 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа