Главная » Книги

Нарежный Василий Трофимович - Российский Жилблаз,, Страница 6

Нарежный Василий Трофимович - Российский Жилблаз,



провождали шествие его в чертоги благословениями.
  С каким нетерпением ожидали назначенного дня! Наконец, он настал. Могол, в сопровождении многолюдной свиты и вооруженных телохранителей, явился в показанной долине. Там стояло великое множество огромных столов с яствами и напитками. Факиров собралось до тридцати тысяч человек. Все ели, пили и восклицали громко, желая Моголу долголетия.
  Пиршество кончилось. Могол взошел на возвышенный трон, нарочно приготовленный, и воззвал: "Смиренные факиры! Я обещал вам, сверх насыщения, дары приличные. Теперь исполняю свое обещание".
  Он дал знак, и огромные шатры по обеим сторонам трона раскрылись. Там в скирдах лежали новые одежды, факирам приличные. Подле шатров тех пылал великий костер дров.
  Могол продолжал: "Старцы благочестивые! Одеяние ваше от долгого ношения превратилось в рубище, и вы более походите на нищих, нежели на почтенных факиров земли Индейской. Итак, теперь всяк из вас да подойдет к костру сему, ввергнет туда все платье свое, все, ничего на себе не оставляя, и тут же получит из шатров тех новое". Смертная бледность покрыла щеки каждого факира. "Повелитель! - воззвал главный из них, преклонив колена. - Нищетою и смирением обреклись мы богам своим и без наказания от них не можем преступить своей клятвы! Это рубище воздерживает нас от злого кичения!"
  "Хорошо, - отвечал Могол, - но я также дал слово одеть вас в новые одежды и должен его исполнить. Верховный факир! Подходи первый к огню и повергай в него свое рубище!"
  Факиры озирались один к другому с крайним смятением. Они бы покусились еще попытать своего красноречия, но важное лицо монарха, а более грозный вид бесчисленной толпы его телохранителей их от того удержали. Нечего было делать! Трепещущими ногами подходили они к огню, кидали свои вретища и получали новое платье.
  Когда таким образом все переоделись и стояли в глубоком молчании, устреми мутные взоры свои на костер, - Могол велел потушить огонь; назначенные прежде к тому служители начали разрывать пепел и в короткое время насыпали у подножия престола кучи денег, в коих насчитали более трех миллионов золотых монет индейских.
  Общее удивление, стыд и уныние факиров были неописанны. Чело Великого Могола пылало строгостию правосудия.
  "Гнусные лицемеры! - воззвал он. - Это ли знаки нищеты и смирения, коими обрекались вы богам нашим? Удалитесь от лица моего! Вы не достойны гнева Моголова!"
  Факиры, преклонив смиренно головы, разошлись в разные стороны; и во все время продолжительного владычествования его не появлялись вблизи столицы. Могол найденное сокровище роздал воинам и народу, коих благодарные гласы возносились к небу.
  Вот иностранная повесть. - Из нее заключит читатель, что хотя князь Гаврило Симонович и подлинно при первом появлении своем был похож на совершенного факира, но это отнюдь не доказывает, что у него не могли быть деньги. Но где же он взял их? - О! это совсем другой вопрос, который, без сомнения, не останется нерешенным в свое время, хотя и весьма нескоро.
  Доволен ли сам объяснением моим читатель или нет, не знаю. По крайней мере я имел искреннее желание удовлетворить его хотя покудова.
  Третие объяснение будет состоять в том: может быть, некоторые из читателей подумают, что князь Гаврило Симонович рассказывает повествование свое непрерывно, в уреченное время, каждый день сряду, так, как у меняиногда бывает несколько глав одна за другою, в коих описывает жизнь свою. Совсем нет! Его иногда прерывали на целые дни и недели, и он молчал. У господ Простаковых также было не без занятий: то хлопотали по хозяйству, то уезжали в гости к деревенским своим соседям, то сами их угощали; а это иногда занимало их по целым, как сказал я, неделям. До сих пор молчал о сем потому, что это такие безделицы, которые и в глазах самого Ивана Ефремовича не стоили никакого внимания, да и к повести моей совсем не принадлежат. Я описываю то только, что входит в состав ее, и теперь говорю о сем так, на всякий случай.
  Четвертое возражение, какое могут мне сделать, будет то, что г-н Простаков, такой добрый, такой чувствительный ко всем, любя Никандра с отеческою нежностию, так скоро и так легко успокоился, лишась его почти трагическим образом. Что он пошумел на жену, побранил ее, это сделай бы и другой, не столько добрый, благодетельный человек. Стоит только представить такую бурю, какая была в сочельник; молодость и беспомощность бедного Никандра: то иной не только пошумит, но покусится на что-нибудь и большее; а г-н Простаков на другой день забыл и после не вспоминал. Он в этом случае сам на себя не походит!
  Об этом только что сам я, думал; и потому-то, отвращая сие нарекание от добродушного Простакова, отвращаю и от себя. - Дальнейшее по сему объяснение увидят во второй главе; а эта пусть будет предисловием во второй части.

    Глава II. ОТКРЫТИЕ ТАЙНЫ

  В первой части оставили мы семейство Простаковых в ожидании писем от князя Светлозарова; а как их не было, то в слушании рассказывания о жизни князя Гаврилы Симоновича. Таким образом в сем нерешительном положении прошло довольно времени, и настало заговенье перед масленой. Иван Ефремович казался необыкновенно озабочен, но чем, того никто не знал. Печали не видно было на лицо его, но оно показывало какую-то тень беспокойства, задумчивости и нерешительного положения души. Все домашние это заметили, но никто не смел спросить о причине, ибо наперед был уверен, что ничего не узнает. Даже так думала Маремьяна Харитоновна и не спрашивала. Кто ж отважился первый на такое великое дело? Можно догадаться, что князь Гаврило Симонович. Именно так!
  В самое заговенье, когда все по порядку подходили к Ивану Ефремовичу с поздравлениями и уходили каждый за своими надобностями, остался с ним один князь Гаврило Симонович, как человек, у которого не было никакого особенного дела. Они сидели в разных углах, взглядывали друг на друга, отворачивались, опять взглядывали, потупляя глаза вниз и тайно вздыхая, опять отворачивались.
  Право, - вскричал Простаков, - это положение тягостнее, чем в дурную ночь стоять лагерем против неприятеля, с которым надобно в такое же дурное утро сражаться! - Я почти то же думаю, - отвечал князь Чистяков, взглянув на него значительно.
  - А что ты думаешь, князь? - спросил Простаков, закинув на лоб колпак и положив на стол трубку. - Крайне любопытен знать, что ты скажешь!
  - То, - отвечал князь, - что целый дом давно замечает некоторую тайну на сердце вашем! Она тем для всех несноснее, что делает вам, как догадываться можно, большое затруднение!
  - Это не совсем несправедливо, - продолжал старик. - Если положение мое и не есть совершенно беспокойное, то уж, верно, затруднительное! Можешь ли ты, князь, добраться истины?
  - Надеюсь.
  - Право? - вскричал Простаков, вскочив со стула; подбежал к князю шагами юноши, сел подле него и спросил разительно: - Так ты постигаешь причину настоящего моего положения? Любопытен знать мысли твои и доводы!
  - Их два, - отвечал князь равнодушно. - Первый: неполучение писем от князя Светлозарова; а второй - неизвестность об участи несчастного Никандра!
  - Нет, совсем не отгадал! - воскликнул Простаков, захлопав руками, и на лице его изобразилась величавость человека, который уверился, что в свою очередь умеет быть таинственным. Но тут внутренний голос шепнул ему: "Подумай хорошенько, Иван Ефремович!" Он думал, немного покраснел и вдруг, взяв за руку князя Гаврилу Симоновича, сказал вполголоса: - Ты не совсем не прав, любезный друг! - Князь Гаврило Симонович взглянул на него тем тонким, испытующим, но вместе доброжелательным взором, который, при всей наружной важности, говорил сердцу любимому: "Откройся мне!" Г-н Простаков подвинул стул свой еще ближе и сказал:
  - Что касается до вызывных писем князя Светлозарова, то я готов хотя навсегда от них отказаться! Правда, мне не совсем неприятно было бы видеть дочь свою за таким знатным и богатым человеком, а особливо, когда он успел уже склонить к тому и сердце ее; но все это охотно предоставляю случаю и времени. Что ж касается до участи молодого Никандра, то правда, что я некоторым образом сам дал повод, приведши его сюда, к продолжению этой ребяческой любви, которая теперь стала уже не ребяческою. Так, любезный князь! к крайнему моему унынию узнал я от самой Елизаветы, что этот Никандр есть один и тот же, который любил ее слишком за три года в пансионе, за что его оттуда выгнали, а я должен был взять дочерей домой. Что делать? Однакож, князь, не положение сего молодого человека, которого я сам сделал несчастнее, меня теперь тревожит!
  - Как? - возразил князь пасмурно. - Вы нимало не заботитесь о том, что может быть несчастный молодой человек борется теперь со всеми ужасами нищеты и отчаяния?
  - Тише, тише, любезный друг; не горячись преждевременно, - сказал Простаков. - Ты обидишь меня горько, когда подумаешь, что я хотя на одну минуту мог быть зол и несправедлив, - выслушай тайну мою! Она хотя не есть важная государственная тайна, но довольно важна для всего моего семейства. Спокойствие его так же мне приятно и дорого, как великому государю мир и тишина между подвластными ему миллионами.
  Когда приехал я в последний раз из города, ночь была для меня самая несносная. При каждом визге ветра я вздрогивал и думал: "Это стон умирающего Никандра!" Едва настало самое раннее утро, я вышел в свой кабинет, где Макар, старый слуга мой, затоплял камин. "Макар! - сказал я, - сегодня великий праздник у господа, но я лишу тебя удовольствия провести его с детьми и внучатами: тебе предлежит поход!" Макар немного поморщился, но как скоро я сказал, что дело идет о человеколюбии, старик улыбнулся и отвечал: "Готов на край света!" Как скоро собрались все вместе, я позвал Макара и сказал громко: "Макар! я хочу послать тебя не близко и сей же час!" - "О! милостивый государь, как скоро дело идет..."
  Я вздрогнул, боясь, чтоб он одним словом не открыл моей тайны.
  - О большой надобности! - вскричал я почти сердито. - Сейчас поезжай, а я дам тебе письменное приказание к старостам деревень моих. Ступай в кабинет мой и жди приказаний.
  Бедный опечаленный старик вышел, почитая себя обманутым. Маремьяна и обе дочери приступили ко мне с выговорами, что я забыл человечество и в такой великий праздник разлучаю отца от его семейства из мелочных барышей.
  "О! - думал я сам в себе, - именно о поправлении твоего бесчеловечия, Маремьяна, пекусь я и надеюсь успеть". Мысль эта веселила меня, и я в ответ на пылкие представления их улыбнулся. Это Елизавету опечалило, Катерину сделало недовольною, а Маремьяну так раздразнило, что она насчитала мне тысячу дел, за которые журю ее, а сам делаю.
  - Таков человек, - говорил я, - наставления делать он - великий искусник, а поступать по ним? О! это уже предоставляет другим: так точно, как немецкий пастор увещевал прихожан своих жить мирно с женами, но как один из них сказал: "Господин пастор! ты говоришь очень хорошо, но для чего дерешься каждый день с своею пасторшею?" - "Свет мой! - отвечал пастор, - я доход получаю за то, чтоб говорить вам проповеди; но чтоб и самому поступать по ним, за то надобно по крайней мере получать вчетверо!"
  Все почли меня полупомешанным; но я перецеловал их с нежностию супруга и отца, и они увидели, что ошиблись в своих мыслях.
  Вошед в кабинет, нашел я Макара очень печальным.
  - Макар, не тужи, - сказал я. - Правда, ты должен разлучиться на несколько дней с семейством, но ведь это для тебя не новость. Помнишь, как были мы в походе? - Слово "поход", как магический прут, провело черту удовольствия на лице старика. Я это заметил и продолжал: - Я хочу сделать очень доброе, богоугодное дело; сам не могу по обстоятельствам, а положиться не на кого, ибо оно требует строгой тайны. Теперь, Макар, выбирай! Остаешься ли дома с семьею, или хочешь услужить мне и богу?
  - Как скоро так, - вскричал Макар, - готов - хотя за море. Сделавши доброе дело на масленой, можно без греха повеселиться в в великий пост!
  - Итак, послушай! Вчера без меня жена, рассердясь за что-то на Никандра, выслала его из дому. Я, хорошенько рассуди, нашел, что в доме нашем быть ему и подлинно не нужно, но также умирать с голоду и больше того не годится. Думаю, он прежде всего пойдет к старому городскому священнику Ивану, от которого я взял его. Итак, друг мой Макар, чтоб не потерять времени, поезжай сейчас в город; если найдешь его у священника, хорошо; а нет, подожди день, другой, - авось! Вот деньги и письмецо к нему. С богом!
  Макар отправился, - и через пять дней воротился с ответом, в котором молодой человек с жаром благодарит за неоставление, с чувствительностию просит извинения в нанесении нам печали и клянется вечно не видать моей дочери и отказаться от руки ее, хотя бы она сама то предлагала.
  - Это хорошо, благородно с обеих сторон! - сказал князь Гаврило Симонович.
  - Вот мой план в рассуждении будущей участи его, ибо, истинно признаюсь, не буду спокоен, пока не сделаю сколько можно счастливее сего молодого человека; план мой, говорю, состоит в том, чтобы посредством моих приятелей в городе, из числа которых Афанасий Онисимович Причудин, богатый и потому многозначущий купец, пристроит его к какому-нибудь судебному месту. Денег я не пожалею. Он будет умен и прилежен, и потому, подвигая его выше и выше, мы по времени выведем и в секретари. А! каков тебе кажется план мой?
  - Прекрасный! - отвечал князь. - Я уверен, что при вашей помощи Никандр скоро возвысится; за честность и прилежание его я ручаюсь!
  - Слушай далее, - продолжал Простаков. - Как он так уже по службе успеет, мы приищем ему порядочную невесту из купеческого дома. Теперешняя дурь к тому времени выйдет из головы его; он женится и... Ну, каков планец мой? - Простаков спрашивал с торжественною улыбкою и крайне удивился, что князь наморщился.
  - Отчего ты морщишься, князь? - спросил Иван Ефремович невесело и с некоторым огорчением.
  - Оттого, что я за исполнение последней половины вашего плана не ручаюсь. Такая дурь, как в сердце Никандра, и из такого сердца, как его, не скоро выходит.
  Оба старика задумались; но Простаков скоро опять развеселился и сказал:
  - Ну, посмотрим; до этого еще далеко! А настоящее дело, по которому я имею в тебе надобность, состоит в том: жена и Катерина безбожно пристали ко мне, чтоб я свозил их на эту неделю в город. Ты знаешь, как трудно отклонять их намерения, не сказав причины; а открыть ее боюсь. Оставить Елизавету дома опять покажется чудно, да и без пользы. Итак, видишь, надобно мне ехать с ними. Посуди ж; они там или в церкви, или на улице, или на вечеринке встретятся, и опять пойдет кутерьма; начнется задумчивостию, пойдут вздохи, потом стоны, там слезы; и Маремьяна Харитоновна, может быть, опять вздумает кончить все пощечинами. А такие происшествия куда как неприятны и тягостны, а особливо для отца.
  - Равным образом и для меня, - сказал князь вздохнувши. - Чего ж вы от меня требуете?
  - А вот чего, любезный друг: поезжай сегодня же в город. У меня готово к старому священнику письмо, в котором представляю тебя, как общего друга нашего и родственника Терентия Пафнутьевича Кракалова. Он будет рад, а молодой друг наш и больше того. Ну, теперь понимаешь ли? Ты можешь занять Никандра на всю неделю, так что он не вздумает зевать на площадных паясов или играть в жмурки в какой-нибудь дворянской фамилии. Вы пробудете дома, а я избавлюсь несносной неприятности, могущей случиться при какой-либо встрече. Как настанет великий пост, все позволяется. Я уже буду дома, а вы там хоть сами превратитесь в паясов и играйте в жмурки, сколько хотите. Старый отец Иван ничего не знает из случившегося в моем доме и думает, что Никандр для того удалился, что более не нужен.
  Договоры Ивана Ефремовича показались князю Гавриле Симоновичу весьма справедливы. Ему и самому оставаться одному в доме казалось скучно; зевать по-пустому в городе - еще скучнее; а что могло быть приятнее, как провести это время наедине с Никандром?
  Он запасся подарками к священнику и Никаидру и после обеда уехал под видом будто по делам господина Простакова. На другой день рано выехал Иван Ефремович со всем семейством.

    Глава III. ИЗГНАННИК

  
   (ПОВЕСТЬ НИКАНДРОВА)
  Городской священник Иван, прочитав письмо от Ивана Ефремовича, дружески обнял г-на Кракалова. Восторги Никандровы были неописанны. Он вздыхал, улыбался, плакал, хохотал и, вешаясь поминутно на шею к Гавриле Симоновичу, думал: "Счастливый человек! ты ее видел; на тебе покоились иногда взоры ее; может быть, она прикасалась рукою своею к руке твоей!" Он целовал с нежностию руки растроганного старика.
  Праздничные дары г-на Простакова еще больше склонили отца Ивана в пользу родственника его Кракалова; он хотел было отвести ему особую комнату, но оба друга решительно, в один голос, от того отказались. Они думали: Гаврило Симонович: "Мне надобно быть с ним неразлучно, того требовал г-н Простаков!" Никандр: "Ах, может быть, он хотя слово об ней скажет!"
  Поутру следующего дня отец Иван вошел в комнату гостей своих.
  -Терентий Пафнутьевич! - сказал он, оборотясь к князю, - я пришел пред вами извиниться. Хотя городок наш и невелик, однакож к этой неделе съезжаются почти все окрестные дворяне. Итак, я, совсем не представляя, что вы, милостивый государь, ко мне пожалуете, вчера еще дал слово на всю неделю. Утро обыкновенно в церкви, обед у одного, ужин у другого; разве только в субботу не будет ли ко мне кто-либо на вечер. Право, очень совестно.
  - Совсем не для чего, батюшка, - вскричал князь с приметным удовольствием. - Я приехал сюда не для масленой, а единственно провести несколько досужих дней с моим приятелем; и думаю, что он, несмотря на молодость, согласится лучше проводить со мною время, чем где-либо.
  - О! без всякого сомнения, - отвечал Никандр, - чего мне искать на вечерах у людей незнакомых?
  Священник был рад такому ответу и, еще раз извинясь, вышел с улыбкою. После обеда остались они одни, и Никандр сидел у окна, а князь Гаврило Симонович ходил большими шагами, - оба задумавшись. Никандр смотрел томными глазами на князя, как бы умоляя его сказать что-нибудь: "Здорова ли она? не было ли когда разговора о нем?" - тщетно! Князь очень проникал в мысли молодого человека и ломал голову, как бы одним разом навсегда отдалить его от такого покушения, которое будет бесплодно. Они понимали мысли один другого и были недовольны, каждый больше сам собою, нежели товарищем.
  Наконец, князь остановился, выступил одною ногою вперед и, вынув руки из карманов, вскричал: "Так!" - подошел с улыбкою к окну, сел против Никандра и сказал ему с ласкою друга:
  - Кажется, молодой человек, ты имеешь ко мне доверенность? Да и должен иметь, ибо я заслуживаю ее нежною к тебе любовию. Отчего же до сих пор не знаю я, кто ты и откуда?
  - Потому, - отвечал Никандр пасмурно и со вздохом, - что я и сам о том ничего не знаю!
  - По крайней мере, - возразил князь, - ты что-нибудь да знаешь; а иногда из самой малости доходят люди до великих открытий. Неужели с тобой ничего-таки не случилось?
  - Были, конечно, некоторые приключения, да с кем их не бывает; но таких, из коих бы я мог что-либо заключить о себе, - нимало!
  - Я очень любопытен слышать и те, какие с тобою случались. Чего не видит один глаз, то увидит другой: оттого у нас по два глаза и по два уха, Я прошу тебя... - Если это вам угодно, я скажу все, что было.
  - Пожалуй, пожалуй! - вскричал князь, и Никандр начал:
  - Как я стал понимать себя несколько, то увидел, что живу с одной) матерью, старухою древнею, в маленьком домике, также древнем, в губернском городе Орле. Она научила меня читать, а приходский дьячок - писать; и я в десять лет возраста был в обоих искусствах неплох. Нередко приставал я к матери моей с вопросами, кто был мой отец, как его имя, как фамилия? "Это тебе не нужно", - отвечала она обыкновенно; а что это нужно, то я понимал, слыша, как ребятишки моего возраста с важностию величали друг друга полными именами, прибавляя к фамилии словцо "господин", а я все слыл просто Никандр и печалился.
  В один день, как я сидел с дьячком и писал, подъехала к домику нашему карета. Мы крайне удивились, а еще больше, когда вошел полустарый человек, как показалось нам, купец. Мать моя, по-видимому, была ему незнакома. Он отвел ее в особую комнату, пробыл там около четверти часа, наконец вышел с узлом в руке. Глаза матери моей были заплаканы. "Никандр, - сказала она, - поди сюда, - и отвела меня трепещущего в ту же комнату, где была с незнакомцем. - Ты от меня теперь уедешь, друг мой, - продолжала она, - прости!" С воплем я уцепился за платье ее, крича: "Куда, матушка?" - "Милое дитя, - отвечала старуха, - ты не мой сын; с этим человеком ты прислан был ко мне на воспитание; теперь он берет тебя назад. Прости!" Восхитительная мысль озарила сердце князя Гаврилы Симоновича, и он вдруг, сообразя все обстоятельства, время и самое имя, устремив пламенеющие взоры на молодого друга, спросил трепещущим голосом:
  - Больше ничего она не сказала?
  - Ах! - отвечал Никандр, - я бы не хотел лучше знать дальнейшего объяснения! Она, под обещанием всегдашнего молчания, открыла мне, что ей удалось некогда у человека, привозившего ей деньги, а мне белье, выведать, что я побочный сын какого-то знатного господина, который объявить обо мне не смеет, а уморить с голоду не хочет; а потому воспитывает тайно, под одним именем Никандра.
  Князь Гаврило Симонович опустил руки; глаза его невольно обратились в пол; он вздохнул и сказал, протяжно: "Жаль! Продолжай..." И Никандр продолжал:
  - Вошел прежний незнакомец, взял меня за руку, посадил в карету и отвез в известный вам пансион. Скоро привык я и к новому моему жилищу и пробыл там около четырех лет весьма покойно и весело. Главный надзиратель наш, господин Делавень, был вместе и муж мадамы и наш учитель; он и подлинно знал некоторые приятные искусства в довольной степени, а особливо в живописи, и я много ушел от его приохочивания. Мне исполнялось уже пятнадцать лет, как появились у нас девицы Простаковы. Я увидел их, и сам не знаю отчего при первом взгляде на старшую десятилетнюю Елизавету сердце мое забилось неизвестным для меня до тех пор биением. Ах! один взор милой малютки очаровал меня. С каждым днем умножалась моя к ней привязанность, и я старался не пропустить ни одной свободной минуты, чтобы не быть вместе с нею. Прилежность моя удвоилась. Я хотел показать Лизе, что не нестоящий человек ищет сердца ее. О! тогда и в ум мне не входило подумать о той страшной разности, какая находится между безродным, безыменным человеком и дочерью достаточного дворянина.
  Казалось, Лиза понимала взоры мои, отгадывала причину необычайного румянца на щеках, когда я прикасался н руке ее в танцевальных уроках. Я осмеливался пожимать ручки ее, мне тем же отвечали. Будучи легче ветра, танцуя с нею, был самый дурной танцор, когда за болезнию или по другим причинам не было там Лизы, а если и была, но не участвовала в танце.
  Началась ревность. Иногда я с намерением занимался другими девицами, особенно теми, кои были лучше ее лицом, богатее, блистательнее. Молодая любовница моя рвалась от досады, платила мне тем же; но я с тайною радостию усматривал в ней то уныние, ту принужденность, которая есть обыкновенный признак печального состояния сердца. Это - кто б подумал? - это произвело между нами переписку. В первый раз, идучи из классов в зимний вечер, осмелился я всунуть ей в руку маленькое письмецо. Она взглянула на меня тем коротким, тем проницающим взором, который говорит: "Я знала, что ты меня обманывал своею холодностию. Ах! н я тебя обманывала моим притворным равнодушием!"
  Так переписка наша продолжалась несколько лет. Я взрос, и мне исполнилось девятнадцать лет, как Елизавета была пятнадцати. Тогда произошло то печальное приключение, которое, конечно, вам известно и за которое велено мне оставить место, столько для меня прелестное! О! как рад был я, что имения моего не рассматривали н мне достались все ее письма. Теперь читаю я их непрерывно, сравнивая Лизу-малютку с Елизаветою-девицею. Так, почтеннейший друг мой: в настоящем положении чтение писем тех составляет единственное благо дней моих. Ни одна смертная не наполнит собою моего сердца; я решился провести жизнь в одиночестве и надеюсь находить между горестнейшими минутами и довольно сносные. В самых затруднительных обстоятельствах, когда горесть и даже бедствие тяготило душу мою и делало жизнь ненавистною, я раскладывал письма моей Елизаветы; моей, ибо она отдала мне сердце свое, и получал облегчение, утешение, сладость душевную.
  Вы кажетесь недовольны, великодушнейший друг мой; но успокойтесь. Я уверяю вас святейшим уверением, пусть Елизавета отдает руку другому, пусть с восторгом страсти падет в объятия счастливого смертного, пусть народит ему детей, столько же прекрасных, как и сама она, - я всегда буду любить ее, как теперь. Не то люблю я, что составляет чувственную Елизавету; нет, я люблю в ней предмет великий, единственный для меня в мире, и буду любить тогда, когда она будет, материю многих детей от другого, с равным пламенем; ибо любовь моя не есть любовь только чувственная.
  Князь Гаврило Симонович пылал неудовольствием. "Как можно, - думал он, - в такие лета так много полагаться па свой ум, особливо на свои чувства! Право, он будет несчастнее, чем я, истоптавши огород свой!"
  - Молодой друг мой, - сказал он, взяв Никандра за руку, - чтоб находить удовольствие и удовольствие постоянное в таких чувствах, надобно совершенно быть уверену, что предмет любви твоей будет тому соответствовать.
  - О! надобно быть мною, чтоб понимать сердце ее! - вскричал Никандр.
  - Худо, очень худо, - сказал князь. - Отец ее, добрый, честный, чувствительный старик, не заслужил такой неблагодарности!
  - Неблагодарности? - возразил Никандр. - Да покарает небо сердце неблагодарное! Не клялся ли я ему, что ни когда не буду искать случая видеть ее? Даже если б она предлагала мне руку без воли его: никогда не соглашусь растерзать сердце отца чадолюбивого и старца благодетельного! Я лягу во гроб и, испуская последнее дыхание от тоски, скорби и мучения, скажу к судии верховному: "Так, я любил Елизавету, любил святейшею любовию и никогда не думал быть обольстителем!"
  Последнее слово немного заставило князя Гаврилу Симоновича задуматься. Черти, вытаскивающие раскаленными клещами язык обольстителя, так живо изображенные па картине у фалалеевского старосты Памфила Парамоновича, ясно представились его воображению. "Молодой человек, - продолжал он размышлять, - так судит! О Иван Ефремович, любезный друг мой! если и дочери твоей сердце в таком же состоянии, как сего юноши, много слез будет стоить тебе пансионное воспитание в губернском городе!"
  Сим кончился вечер. Утро встретили они спокойнее, но не довольнее. Никандр по крайней мере рад был тому, что нашел случай излить на словах душу свою, и хотел продолжать; но князь Гаврило Симонович, которому совсем не хотелось сего, спросил его:
  - Ну, милый друг, что ж случилось с тобою по выходе из пансиона?
  Никандр был несколько смешан таким вызовом, ибо все мысли его и красноречие напряжены были думать и говорить о Елизавете; но князь Гаврило Симонович совсем не к тому расположен был. А молодой человек, в утешение себе, видя, что нельзя уже говорить об одной своей любезной, решился при всяком удобном случае напоминать об ней и тем сколько-нибудь облегчать свое сердце.
  Он повиновался долгу и продолжал.

    Глава IV. ЖИВОПИСЕЦ(ПРОДОЛЖЕНИЕ)

  Собрав в узелок белье и письма моей Елизаветы, вышел я на улицу. Хотя солнце еще не закатывалось, однако было к тому близко. В городе Орле жил я около десяти лет, но по более знал его, как бы и никогда в нем не был; кроме двора моей мамки, пансионных классов и небольшого сада, все мне было неизвестно. Несколько часов шатался я по улицам, зевая по сторонам снизу вверх. Блестящие кареты, прекрасные лошади, богато убранные слуги и пышные барыни привлекали взоры мои и возбуждали некоторое удивление, но не более. "Ах, - говорил я сам себе, - Елизавета в простом белом платьице, опоясанная алою лентою, сто раз прекраснее, сто раз прелестнее вас, гордые женщины, с блистательными вашими убранствами!"
  Блуждая таким образом и размышляя, ибо я, начав любить, начал и размышлять, прибился к одной площадке, которой окружающие предметы столько были для меня любопытны, что не мог не остановиться. На правой стороне возвышался большой каменный дом, наверху которого прибит был деревянный, раскрашенный, двоеглавый орел. В дом сей входило и выходило множество людей. Входящие имели на лице начертание ожидания, держали в карманах руки и ими помахивали; выходящие оттуда были печальны, имели руки на свободе и, одною утирая пот, другою чешась в затылках, отходили прочь. Тотчас, по обыкновению моему, ударился я в рассуждения. "Это, конечно, царский дворец, где живет или сам монарх, или его наместник. Входившие туда люди, видно, являлись на поклон; а как ему было недосуг или сердит, то он их худо принял; и оттого-то они невеселы. Очень помню, что когда, бывало, господин Делавень дерется с мадамою Ульрикою, то и на глаза не кажись ему".
  С улыбкою удовольствия, что так легко решил сию многотрудную задачу, отворотился я к левой стороне. Изумление мое было неописанно: вижу маленький ветхий домик, с разбитыми окошками, а над дверьми его прибитый круг, на коем также нарисован двоеглавый орел и куда также входило множество народа. Входящие туда также держали руки в карманах; но разница в том, что на лицах выходящих вместо печали видна была радость, а иные даже припрыгивали от удовольствия и весело вскрикивали. Тут я стал в пень. Сколько ни думал, сколько ни рассуждал, сколько ни ломал голову, ничто не помогало. Устремив быстро глаза на дверь сего загадочного дома, стоял я неподвижно. "Что за пропасть! - вскричал я с досадою, - орел и там, и тут орел: как будто и это такой же царский дом, только маленький; отчего ж такая разница на лицах выходящих людей?"
  Не успел я произнести последних слов, как увидел вы шедших из маленького дома двух человек. Один был высокого роста, худощав, имел всклокоченную голову и мундир, как можно было догадываться, зеленого цвета. Он держался за эфес шпаги и обращал кровавые глаза по сторонам. Перед ним стоял малорослый, колченогий, головастый человек в кофейном сертуке, вертя шляпу в руках и поминутно кланяясь низко. Поговорив несколько между со бою, они расстались. Человек в мундире пошел к большому дворцу, а малорослый, с веселою улыбкою прибрел ко мне и спросил:
  - Что ты так пристально смотришь, молодец?
  - Удивляюсь и рассматриваю два царские дома: тот большой а этот маленький, - сказал я с великою важностию.
  Он также уставил на меня глаза и спросил:
  - Да кто ты и откуда? Уж не из Китая ли?
  Я чистосердечно открыл ему участь свою, что меня выслали из пансиона, где я многому учился; что, не имея ни родственников, ни знакомых, нахожусь в недоумении, где мне ночевать.
  - О! этому горю покудова пособить можно, - отвечал он - Милости прошу на ночь ко мне; а если ты чему-нибудь путному научился, то мы и местечко приищем. Что, например, ты выучил в пансионе?
  С краскою стыдливости вычислил я ему: французский и немецкий язык, красноречие, поэзию, мифологию, древности. Он глядел на меня и колко усмехался: это немножко меня раздосадовало. "О! постой же, когда ты такой, - думал я; и с движением мщения проговорил: - логику, онтологию, психологию, космологию, словом - метафизику, этику, политику, гидравлику, гидростатику, оптику, диоптрику, катоптрику", -и уже с парящим витийством хотел было вычислять Аристотелей, Платонов, Кантов, Лейбницев и многих других, как с ужасом заметил, что карло мой переменил улыбку на совершенное равнодушие и тихо качал большою своею головою. С трепетом остановился я.
  Помолчав несколько, сказал он:
  - Не учился ли ты, друг мой, чему-нибудь лучшему, полезнейшему этого вздора?
  Со стоном произнес я: "Нет!" и слово "вздор" заставило меня снова вздрогнуть.
  - Например: каким-нибудь искусствам? - спросил он, - Ведь там, я слышал, и им обучают.
  - Да, - отвечал я сухо и печально, - я учился, сверх того, музыке, танцеванию, фехтованию и живописи.
  - Как? - воскликнул он, подпрыгнув, выпуча глаза и, открыв рот, - и живописи?
  - Да, - отвечал я, - и едва ли хуже пишу всякими красками, как мой учитель.
  - Ну, - сказал карло, обняв меня с горячностию, - ты теперь счастлив, ни о чем не печалься; дом мой почитай своим. Знай, молодой человек: я сам живописец и чуть ли не первый в городе, назло проклятым злодеям, моим соперникам; а человек с достоинством не может не иметь их, сколько ни старайся. Зовут меня Ермил Федулович Ходулькин. Хочешь ли быть моим помощником? Занятием твоим будет растирать краски, писать картины, которые полегче, разносить по домам и получать деньги.
  С радостию принял я предложение его, и оба пошли до мой. Дорогою зашла речь о царских дворцах, которые привели меня в такое замешательство.
  - Ты прав, любезный друг, - сказал Ермил Федулович, - хотя домы те и не царские дворцы, как ты думал, однако они оба имеют величественные имена: большой называется присутственным местом, а маленький кабаком. Ты спросишь, без сомнения, чем занимаются в обоих? А вот чем: в первом, то есть большом, судят, рассуждают, оправдывают или обвиняют; словом, все, что есть в природе, подлежит суждению места того: люди, скот, четвероногие и пернатые, рыбы, пресмыкающиеся, плоды, древа; все, все без исключения! В маленьком казенном доме собираются простые люди в свободное время забыть на минуту житейские свои горести, и вкусив от искусственного дара божия, сиречь выпив вина, и подлинно на время их забывают!
  - Разве и у тебя есть горести, - спросил я, - что и ты был там?
  - Как не быть. Молодой человек! поживи больше в свете, больше и узнаешь; но я на этот раз был за другим делом. Заметил ли того пожилого и худощавого человека, что в мундире и при шпаге?
  - Как не заметить!
  - Ну так знай, я теперь на свой счет веселил его и доставлял способ забыть житейские скорби.
  - Ты очень добрый человек, - сказал я.
  - Может быть, ты и вправду говоришь, но теперь опять ошибся, - отвечал живописец, - я имею нужду в том человеке. В большом царском доме разбирается дело по просьбе моей, а дело это в руках его, и он должен дать ему оборот.
  - Как, - вскричал я с робостию, - поэтому ты имеешь тяжбу?
  - Тяжбу, любезный друг, и самую непримиримую, а причина ее следующая.
  Сосед мой, мещанин и хороший мне приятель, хотя вдвое богаче меня, каким-то образом достал прекрасную заморскую утку с двумя утятами. Как у него на дворе нет пруда, а утки, известно, воду любят, то он ставил большое корыто. Кот наш как-то это позаметил, прельстился на одного утенка и в глазах всего семейства задавил его. Сосед мой, вместо того чтоб прийти ко мне и посоветоваться, как и должна в делах такой важности, по наущению жены своей вздумал отметить. Около двух с половиною лет назад жена моя и дочь от первого брака сидели у забора и лущили бобы; а сосед, приметя, что кот мой притаился на против стоящем заборе и крался к воробью, почел случай сей благоприятным; взял полено, тихонько взлез на забор над головами жены моей и дочери и, не заметя того, ибо он пристально смотрел на кота, со всего размаху пустил поленом. Это имело пренесчастные последствия, как сейчас услышите сами. Кот ушел, а полено, ударясь в забор, отскочило; попало на ногу гулявшей индейки и ее переломило; там, отскоча еще, попало на двух цыплят и до смерти задавило. Все подняло шум и вопль. Сосед от сильного ли размаха рукою, когда кидал полено, от гнева ли, что не попал в кота, или устранись крику жены моей и дочери, не удержался на заборе и свалился на наш двор, почти на головы сидевших. Хотя он их не больно ушиб, однако свалил на землю. Жена и дочь хотели вдруг вскочить, но как-то неловко поворотились и пришли в самое неблагопристойное положение. Сосед быстро убежал. Все эти несчастия приключились в мое отсутствие. Пришед домой, я нашел вопль, крик, слезы и ругательства. Сколько я ни упрашивал, сколько ни склонял жену к миру, нет; должен был поутру призвать к себе господина Урывова, которого видел ты у маленького царского дома. Мы сочинили просьбу, где ясно и подробно описаны были увечье индейки, смерть двух детей ее и страшное бесчестье, причиненное жене моей и дочери. Мы требовали законного удовлетворения. Таким образом подал, и меня уверяют, что тяжба моя скоро кончится в мою пользу.
  - Как? - спросил я, - так уже тяжба твоя длится два года с половиною?
  - Дела такой важности, - отвечал живописец, - скоро не делаются. Тут есть о чем подумать!
  Когда вошли мы в покой дома моего хозяина, он представил меня двум женщинам, сидевшим за какою-то работою, как своего помощника в живописи: одной было около сорока, а другой - двадцати пяти лет. Обе, кивнув ко мне головами, пристально осматривали всего, рост, волосы и платье: так я судил по их внимательным взорам. Казалось, они одобрили выбор Ермила Федуловича и в один голос сказали: "Садитесь!"
  Тут начался разговор.
  Ж е н а. Что, доволен ли господин Урывов твоим угощением?
  М у ж. Кажется. Он клянется, что тяжба скоро кончится, и в нашу пользу.
  Ж е н а. А мне кажется; что кто-нибудь из вас великий плут. Или этот Урывов, обманывая, нас волочит, чтоб только что-нибудь выманить; или ты, пропивая сам деньги, меня обманываешь!
  М у ж. Ты, жена, очень бесстыдна, правду сказать! Разве не видишь, что у нас новый человек в доме, будущий мой помощник?
  Ж е н а. А какая мне нужда; хоть бы сам городничий был тут, то скажу, что я никого не боюсь и властна говорить, что мне хочется.
  М у ж (приосанясь). По крайней мере ты не должна забыть, что я муж и старший в доме...
  Он не договорил; жена вскочила с бешенством, быстро подбежала к нему, дала пощечину и, спокойно севши, сказала:
  - Молчи, негодяй! Я докажу тебе еще и не так старшинство твое.
  - Батюшка, кажется, не виноват, - возразила дочь несколько величаво; и в то же мгновение получила такой же подарок, как и отец. Все замолчали. "Ну, - думал я, - теперь видно, что муж старший в доме!"
  Мы отужинали в сумерках, и хозяйка повела меня с ночником на чердак, где была маленькая горенка, выбеленная глиною. Там на узенькой и коротенькой кроватчонке лежал войлок, два мешочка с овечьего шерстью и кусок холста, из которого делают мешки. Это все значило: постеля! Небольшой столик и два стульчика составляли убранство.
  Положа узелок свой в угол, я лег и, предавшись размышлениям, сказал: "Правда, хорошо и здесь; но в пасионе было лучше: там была покойнее постель, там была Елизавета! Что ж делать? меня оттуда выгнали..." Я вздохнул и скоро уснул среди рассуждений о приключениях дня того.

    Глава V. СОВЕТ СОСЕДА(ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОВЕСТИ НИКАНДРОВОЙ)

  На самом раннем утре вошел ко мне Ермил Федулович. Я уже был одет, ходил по своей комнате и размышлял, "О чем задумался, господин Никандр?" - спросил он. Получив ничего не значащий ответ, сел, посадил меня и сказал: "Прежде нежели примемся мы за труды получать деньги и елаву на свои произведения, ты должен знать образ моей жизни и характеры моего семейства. Федора Тихоновна, жена моя, взята не из беззнатного дома одного мещанина, и она у меня вторая. Дочь Дарья - от первого брака. Главное несчастие мое состоит в том, что я мал ростом, косолап и не так-то силен; а как назло теперешняя жена моя велика ростом, сильна и страшное имеет желание ссориться и драться. Что делать, друг мой; видно, такова участь моя! Поживешь на свете, так и больше узнаешь. Я пришел к тебе объясниться, чтобы ты не удивлялся, если часто видеть будешь такие же происшествия, какие видел вчера. Это бывает, как по подряду каждый день, однако не мешает мне трудиться и доставать столько денег, чтобы становилось на свое пропитание и на угощение господина Урывова. О проклятая тяжба!"
  Несмотря ни на что, мы занялись работою. Хозяин и подлинно был не последний в своем роде; но как в городе больше было богатых купцов, чем богатых дворян, то он больше писал иконы, чем портреты или исторические картины, в чем также он был немногим неискуснее меня.
  Проведши около месяца в доме, я ко всему привык, Федора Тихоновна с утра до вечера носилась, как вихрь, из комнаты в комнату, махая руками и крыльями своего чепчика. Она за все сердилась и за все ругалась. Если муж встанет рано, она кричала, что разбудил ее; если поздно, что он великий лентяй; если он кашлянет, чихнет, улыбается, наморщится, - что бы ни сделал, во всем жена находила неудовольствие и бранилась; даже если ее укусит блоха, она кричала на мужа, упрекая его, что он тому причиною. Словом, ее можно было уподобить Мильтонову Сатане, когда он носится по аду, стараясь найти выход.
  Все это нам не мешало заниматься работою. Муж сносил крик и брань самым философским образом. На жесточайшие брани жены он отвечая обыкновенно: "Так, так, душенька; но, пожалуй, перестань!"
  Надобно отдать справедливость, что Федора Тихоновна и Дарья Ермиловна обходились со мною иначе. Они, казалось, наперерыв старались угодить мне. При завтраке, при обеде, при ужине всегда оказывали мне ласки и самую дружескую приязнь; и я заметил даже между ими некоторое неудовольствие, если одна в чем-нибудь упреждала другую. Особливое усердие оказывали они, когда хозяина не было дома, и старались одна от другой скрыть то.
  Чтобы приятно изумить Ермила Федуловича и доказать, что я не денежный, живописец, украдкою написал я портрет, его во весь рост. Правда, тут была небольшая ложь, именно: голову и рот сделал я поменьше, рост выше и ноги попрямее; и выставил картину сию на стене, когда ожидал его, ибо он пошел к богатому купцу с заказным образом бессребреников Космы и Дамиана, которым он каждый год отправлял молебны.
  Нельзя изобразить радости и удивления Ермила Федуловича, когда увидел он портрет свой и узнал, что я писал его. Посмотрев долго на картину и в зеркало, он воскликнул: "Нет! такие дарования и искусство не должны скрываться под спудом: пред богом грех, а пред людьми стыдно! Я сам немногим чем напишу лучше".
  Я несколько усомнился в искренности последнего выражения, а жена и дочь откровенно признались, что ему и в жизнь не удастся написать так. Я отблагодарил их улыбкою, а они приняли ее также с улыбкою и радостным взором.
  В короткое время Ермил Федулович разблаговестил в целом городе, что у него в доме портретный живописец, какого никогда в свете не видано. Везде начали меня звать; я не упрямился и спустя несколько месяцев сделался и в собственных глазах великий человек. Дворяне, дворянки, купцы и купчихи со всем семейством желали иметь свои портреты, и только моей работы, может быть и потому, что кроме меня никого не было из портретных живописцев.
  В таковом торжестве и славе провел я следующую зиму и весну. Денег накопил довольно и был весел, сколько мог, разлучась с Елизаветою, видя восхищение хозяина и его семейства, ибо я получаемые деньги за труды свои разделял с ними пополам; а эта половина едва ли не больше значила всего дохода, получаемого им от своих угодников.
  - Это сокровище! - говорила жена мужу; и хотя по-прежнему бегала, ругалась, кричала, а иногда и била бедного Ермила, однако по привычке мы все от того не были в унынии.
  В мае месяце, вечер был прекрасный, и мы с хозяином вздумали прогуляться и на свободе поговорить о той славе, какую приобретает по достоинству великий живописец. Не успели мы пройти улицы, попадается сосед Пахом Трифонович. Ермил закраснелся и хотел отворотиться, как Пахом подошел, взял его дружески за руку и сказал: "Здорово, сосед!" Ермил в замешательстве скинул шляпу, сделал косою ногою полкруга назад и отвечал, еще больше покраснев: "Спасибо!"
  Начались объяснения, споры, укоризны, а кончило

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 151 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа