Главная » Книги

Мельников-Печерский Павел Иванович - В лесах. Книга 1-я., Страница 28

Мельников-Печерский Павел Иванович - В лесах. Книга 1-я.


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

евенских молодух все привела в порядок... Вымыли и мокрыми тряпицами подтерли полы во всех горницах и в моленной. Тряпицы, веники, весь сор, солому, на которой до положения во гроб лежала покойница, горшок, из которого ее обмывали, гребень, которым расчесывали ей волосы,- все собрала Никитишна, с молитвой вынесла за околицу и бросила там на распутье... После того, умывшись и переодевшись во все чистое, принялась она вместе с приспешницами "помины строить". Во всех горницах накрыли столы и расставили на них канун, кутью и другие поминальные снеди. Вдоль улицы, как во время осенних и троицких "кормов", длинным рядом выстроили столы и покрыли их столешниками (Скатерть. ). На столах явились блюда с кутьей и кануном, деревянные жбаны с сыченой брагой и баклаги с медовой сытой для поминального овсяного киселя.
  К возврату с погоста досужая Никитишна успела все обрядить, как следует. Гости как на двор, так и за стол... Устинья Клещиха, взойдя в большую горницу, положила перед святыми три поклона, взяла "с красного стола" (Главный стол, приготовленный для почетных гостей. ) блюдо с кутьей, сначала поднесла отцу с матерью, потом родным и знакомым. На улице за столами уселось больше двухсот человек мужчин, баб, девок и подростков; там вопленницы тем же порядком всем кутью разносили. Ели ее в молчании, так стародавним обычаем установлено.
  После кутьи в горницах родные и почетные гости чай пили, а на улице всех обносили вином, а непьющих баб, девок и подростков ренским потчевали. Только что сели за стол, плачеи стали под окнами дома... Устинья завела "поминальный плач", обращаясь от лица матери к покойнице с зовом ее на погребальную тризну.
  
  Родимая моя доченька,
  Любимое мое дитятко,
  Настасья свет Патаповна,
  Тебе добро принять пожаловать
  Стакан да пива пьяного,
  Чарочку да зелена вина,
  От меня, от горюши победныя.
  
  С моего ли пива пьяного
  Не болит буйна головушка,
  Не щемит да ретиво сердце;
  Весело да напиватися
  И легко да просыпатися.
  Ты пожалуй, бела лебедушка,
  Хлеба-соли покушати:
  Дубовы столы порасставлены,
  Яства сахарны наношены.
  
  На улице подавали народу поминальные яства в изобилии. Изо всех восемнадцати домов деревни вынесли гречневы блины с маслом и сметаной, а блины были мерные, добрые, в каждый блин ломоть завернуть. За блинами угощали народ пирогами-столовиками (Круглый пирог из сочней, с начинкой из молочных блинов и репы. ), щами с солониной, лапшой со свининой, пряженцами с яйцами, а в конце стола подан был овсяный кисель с сытой. Вином по-трижды обносили, пива и сыченой браги пили, сколько хотели, без угощенья. После киселя покойницу "тризной" помянули: выпили по доброму стакану смеси из пива, меду и ставленной браги (Эту смесь, в которую прибавляется также и виноградное вино, зовут "тризной", а также "чашей". Поповское или семинарское ее названье - "пивомедие".). В хоромах за красным столом кушанья были отборные: там и дорогие вина подавали, и мерных стерлядей, и жирных индюков, и разную дичину. Но блины, кисель и тризна, как принадлежности похоронной трапезы, и за красным столом были ставлены.
  Только что отобедали, раздача даров началась. Сначала в горницах заменявшая место сестры Параша раздала оставшиеся после покойницы наряды Фленушке, Марьюшке, крылошанкам и некоторым деревенским девицам. А затем вместе с отцом, матерью и почетными гостями вышла она на улицу. На десяти больших подносах вынесли за Парашей дары. Устинья стала возле нее, и одна, без вопленниц, пропела к людям "причет":
  
  Вы ступайте, люди добрые,
  Люди добрые, крещеные.
  Принимайте дары великие,
  А великие да почетные
  
  От Настасьи свет Патаповны:
  Красны девицы по шириночке,
  Молоды молодки по передничку,
  
  Добры молодцы по опоясочке.
  Да не будьте вы крикливые,
  Да не будьте вы ломливые,
  А будьте вы милостивы,
  Еще милостивы да жалостливы,
  Жалостливы да приступливы.
  
  Спервоначалу девицы одна за другой подходили к Параше и получали из рук ее: кто платок, кто ситцу на рукава аль на передник. После девиц молодицы подходили, потом холостые парни: их дарили платками, кушаками, опоясками. Не остались без даров ни старики со старухами, ни подростки с малыми ребятами. Всех одарила щедрая рука Патапа Максимыча: поминали б дорогую его Настеньку, молились бы богу за упокой души ее. А во время раздачи даров Устинья с вопленницами пела:
  
  Не была я, горюша, забытлива*,
  Не была, победна головушка, беспамятна,
  Поспрошать родное свое детище,
  Как раздать кому ее одеженьку.
  Ведь сотлеют в сундуках платья цветные.
  Потускнеют в скрыне камни самоцветные,
  Забусеет в ларце скатной жемчуг.
  Говорила же мне бела лебедушка,
  Что Настасья свет Патаповна:
  "Я кладу жемчужны поднизи
  И все камни самоцветные
  Ко иконе пречистой богородицы,
  Я своей душе кладу на спасенье
  И на вечное поминание.
  А все алы, цветны ленточки
  По душам раздам по красным девушкам,
  Поминали б меня, девицу,
  На веселых своих на беседушках.
  Сарафаны свои мелкоскладные
  Я раздам молодым молодушкам,
  
  Поминали б меня, красну девицу.
  А шелковые платочки атласные
  Раздарю удалым добрым молодцам,
  Пусть-ка носят их по праздникам
  Вокруг шеи молодецкия,
  Поминаючи меня, красну девицу".
  
  * То есть забывчива.
  
  
  А милостыню по нищей братии раздавали шесть недель каждый божий день. А в Городецкую часовню и по всем обителям Керженским и Чернораменским разосланы были великие подаяния на службы соборные, на свечи негасимые и на большие кормы по трапезам... Хорошо, по всем порядкам, устроил душу своей дочери Патап Максимыч.
  И ходила про то молва великая, и были говоры многие по всему Заволжью и по всем лесам Керженским и Чернораменским. Все похваляли и возносили Патапа Максимыча за доброе его устроение. Хоть и тысячник, хоть и бархатник, а, дочку хороня, справил все по-старому, по-заветному, как отцами-дедами святорусскому люду заповедано.
  
  * * *
  
  На кладбище, перед тем как закрывать гробовую крышку, протеснился к могиле Алексей и стал среди окруживших Настю для отдачи последнего поцелуя...
  Взглянул он на лицо покойницы... Света не взвидел... Злая совесть стоит палача.
  Опомнился, когда народ с кладбища пошел, последним в деревню приехал, отдал коней работнику, ушел в подклет и заперся в боковуше... Доносились до него и говор поминальщиков и причитанья вопленниц, но был он ровно в чаду, сообразить ничего не мог.
  Уж под вечер, когда разошлись по домам поминальщики, вышел он из боковуши и увидал Пантелея. Склонив голову на руки, сидел старик за столом, погруженный в печальные думы. Удивился он Алексею.
  - Отколь взялся, Алексеюшка? - спросил он.
  - Приехал вот,- сумрачно ответил Алексей.
  - Когда?
  - Утром давеча... Во время выносу... Навстречу попалась,- сказал Алексей.
  - Вот горе-то какое у нас, Алексеюшка,- молвил, покачав головой, Пантелей.- Нежданно, негаданно - вдруг... Кажется, кому бы и жить, как не ей... Молодехонька была, царство ей небесное, из себя красавица, каких на свете мало живет, все-то ее любили, опять же во всяком довольстве жила, чего душа ни захочет, все перед ней готово... Да, видно, человек гадает по-своему, а бог решает по-своему.
  - Как это случилось, Пантелей Прохорыч? - спросил Алексей.- Давеча толку ни от кого добиться не мог. Что за болезнь такая с нею была, отчего?
  - Бог ее знает, что за болезнь,- отвечал Пантелей.- На другой никак день, как ты на Ветлугу уехал, Патап Максимыч стал в Комаров с девицами сряжаться. Марья Гавриловна, купецкая вдова, коли слыхал, живет там у матушки Манефы, она звала девиц-то погостить... Покойнице, мнится мне, не по себе что-то было: то развеселая по горницам бегает, песни поет, суетится, ехать торопится, то ровно варом ее обдаст, помутится вся из лица, сядет у окна грустная такая, печальная... Там, наверху, в больших сенях Аксинья Захаровна с покойницей ихни пожитки в чемоданы складывала, а Прасковья Патаповна с Евпраксеюшкой в светлице была... Вдруг она, голубушка, ни с того ни с сего, пала аки мертвая... По дому забегали, засуетились, на руках отнесли ее на кровать... И десять денечков лежала она недвижимая, и не было от нее ни гласа, ни послушания... Перед смертью только очнулась, и уж как же она, голубушка, прощалась со всеми,- камень, кажись, и тот бы растаял. Всякому-то доброе слово промолвила, никого-то не забыла последним своим подареньицем... Все приходили: и работники, и работницы, и с деревни много людей приходило, со всеми прощалась... Один ты, Алексеюшка, не угодил проститься... И только что успела со всеми попрощаться, ровно заснула, голубушка... Тихо возлетела чистая ее душенька ко престолу царя небесного... Да, Алексеюшка, видал я много раз, как люди помирают, дожил, как видишь, до седых волос, а такой тихой, блаженной кончины не видывал... Ни на земле зла не оставила, ни за собой людского зла не унесла... Вот хоть бы сегодня взять... Сколько было на поминах народу, а был ли хоть един человек, кто бы лихом ее помянул?.. Правду аль нет говорю?
  - Да,- вымолвил Алексей, отирая платком обильный пот, выступивший на лице его.
  - При жизни, пожалуй, и у ней завистники бывали,- продолжал Пантелей.- Кто уму-разуму завидовал, кто богатству да почести, кто красоте ее неописанной... Сам знаешь, какова приглядна была.
  - Да,- прошептал Алексей.
  - Смертью все смирилось,- продолжал Пантелей.- Мир да покой и вечное поминание!.. Смерть все мирит... Когда господь повелит грешному телу идти в гробную тесноту, лежать в холодке, в темном уголке, под дерновым одеялом, а вольную душеньку выпустит на свой божий простор - престают тогда все счеты с людьми, что вживе остались... Смерть все кроет, Алексеюшка, все...
  - Все? - сказал Алексей, вскинув глазами на Пантелея.
  - Все,- внушительно подтвердил Пантелей.- Только людских грехов перед покойником покрыть она не может... Кто какое зло покойнику сделал, тому до покаянья грех не прощен... Ох, Алексеюшка! Нет ничего лютей, как злобу к людям иметь... Каково будет на тот свет-от нести ее!.. Тяжела ноша, ух как тяжела!..
  Угрюмо молчал Алексей, слушая речи Пантелея... Конца бы не было рассуждениям старика, не войди в подклет Никитишна. Любил потолковать Пантелей про смерть и последний суд, про райские утехи и адские муки. А тут какой повод-от был!..
  - Забегалась я, Пантелеюшка, искавши тебя,- сказала Никитишна.- Ступай кверху, Патап Максимыч зовет.
  - Что он? - спросил Пантелей, вставая с лавки.
  - Лег... Вовсе, сердечный, примучился... Посылать никак хочет тебя куда-то,- сказала Никитишна.- Ты давно ль приехал? - обратилась она к Алексею.
  - Давеча во время похорон,- молвил Алексей.
  - Вишь, на какое горе приехал!.. Не чаяли мы, не гадали такого горя... Да что ж я давеча тебя не заприметила? - спросила Никитишна.
  - На кладбище-то я был,- молвил Алексей.
  - Не про кладбище речь,- сказала Никитишна,- за столами тебя не видала.
  - Две ночи не спал я, Дарья Никитишна, притомился очень,- сказал Алексей.- Приехавши, отдохнуть прилег, да грехом и заснул... Разбудить-то было некому.
  - Как же это, парень?.. И покойницу не помянул и даров не принял, а еще в доме живешь,- сказала Никитишна.- Поесть не хочешь ли?.. Иди в стряпущую.
  - Нет, Дарья Никитишна, неохота,- ответил Алексей.
  - Ну как знаешь,- молвила Никитишна и потом спросила:
  - Патапа Максимыча видел?
  - Нет еще,- отвечал Алексей...- Не до того, поди, ему теперь.
  При этих словах вошел Пантелей и сказал Алексею, что Патап Максимыч его требует.
  - Тебя-то куда посылает?.- спросила старика Никитишна.
  - В Городец да по скитам с сорокоустами,- отвечал Пантелей.
  И Пантелей и Никитишна обошлись с Алексеем ласково, ничего не намекнули... Значит, про него во время Настиной болезни особых речей ведено не было... По всему видно, что Настя тайну свою в могилу снесла... Такими мыслями бодрил себя Алексей, идя на зов Патапа Максимыча. А сердце все-таки тревогой замирало.
  Патап Максимыч раздетый лежал на кровати, когда Алексей, тихонько отворив дверь, вошел в его горницу. Лицо у Патапа Максимыча осунулось, наплаканные глаза были красны, веки припухли, седины много прибыло в бороде. Лежал истомленный, изнуренный, но брошенный на Алексея взор его гневен был.
  - Здорово, Алексей Трифоныч! - сдержанно проговорил он,- подобру ль, поздорову ли съездил?
  Алексей поклонился. Надо бы сказать что-нибудь, да речи на ум не шли.
  - Пантелей сказывал, что ты еще утром приехал,- молвил Патап Максимыч, устремив пристальный взор на тяжело переводившего дух Алексея.
  - Так точно,- едва слышно проговорил Алексей.
  - Вот какие ноне у нас приказчики завелись,- усмехнулся Патап Максимыч.- Приедет с делом, а хозяину и глаз не кажет. Просить его надо, послов посылать...
  - Такое время, Патап Максимыч,- запинаясь, ответил смущенный Алексей.- До того ли вам было?.. Не посмел.
  - Чего не посмел?- быстро спросил Патап Максимыч.
  - Не посмел беспокоить вас,- отвечал Алексей.
  - Так ли, полно, парень?- сказал Патап Максимыч.- А я так полагаю, что совестно тебе было на глаза мне показаться... Видно, совести-то малая толика осталась... Не до конца растерял.
  Побледнел Алексей. Ни жив ни мертв стоит перед Патапом Максимычем.
  - Что молчишь?.. Аль язык-от в цепи заковало?.. Говори!..
  - Не погубите...- простонал Алексей, кинувшись в ноги перед кроватью.
  - Губить тебя?.. Не бойся.. А знаешь ли, криводушный ты человек, почему тебе зла от меня не будет? - сказал
  Патап Максимыч, сев на кровать.- Знаешь ли ты это?.. Она, моя голубушка, на исходе души за тебя просила... Да... Не снесла ее душенька позору... Увидала, что от людей его не скроешь,- в могилу пошла... А кто виноват?.. Кто ее погубил?.. А она-то, голубушка, лежа на смертном одре, Христом богом молила - волосом не трогать тебя.
  Заплакал Алексей, припав к ногам Патапа Максимыча.
  - Я ль тебя не жалел, я ли не возлюбил тебя,- продолжал Патап Максимыч.- А ты за мое добро да мне же в ребро...
  - Согрешил я перед богом и перед вами, Патап Максимыч,- простонал Алексей.
  - А перед ней-то, перед голубушкой-то моей, нешто не грешен?- отирая слезы, сказал Патап Максимыч.- А у меня, у старого дурака, еще на мыслях было в зятья тебя взять, выдать ее за тебя... А ты позором накрыл ее... Да что лежать-то? Встань.
  - Глаз не смею поднять, Патап Максимыч,- простонал Алексей.
  - Вставай, коли говорят,- сказал Патап Максимыч.
  Алексей встал и отер слезы.
  - Зла не жди,- стал говорить Патап Максимыч.- Гнев держу,- зла не помню... Гнев дело человеческое, злопамятство - дьявольское... Однако знай, что можешь ты меня и на зло навести...- прибавил он после короткого молчанья.- Слушай... Про Настин грех знаем мы с женой, больше никто. Если же, оборони бог, услышу я, что ты покойницей похваляешься, если кому-нибудь проговоришься - на дне морском сыщу тебя... Тогда не жди от меня пощады... Попу станешь каяться - про грех скажи, а имени называть не смей... Слышишь?
  - Слушаю, Патап Максимыч,- отвечал Алексей.- Умрет со мной.
  - Смотри же, помни,- сказал Патап Максимыч.- Не хочу, чтобы страмными речами память ее порочили... Не потерплю ни единого гнилого слова об ней... Пойдет молва - кровавыми слезами наплачешься... Помни мое слово!..
  - Буду помнить, Патап Максимыч,- отвечал Алексей, понурив голову.
  - Еще тебе сказ,- продолжал Патап Максимыч.- Сам понимать можешь, что тебе у меня не житье... Любил я тебя, души в тебе не чаял, в зятья прочил, а теперь отвратилась от тебя душа моя... Сейчас дать тебе расчет нельзя - толки пойдут... Некое время побудь при делах, а тем временем места ищи... Что у меня забрано - прими на помин ее души... Когда отпускать стану тебя - не оставлю... До той поры моей хозяйке глаз не смей показывать!.. Не стерпит твоего виду душа ее... Скажу, что послал тебя за каким ни на есть делом, а ты ступай, куда знаешь.
  - Можно войти?- спросил, отворяя дверь, Колышкин.
  - Войди, Сергей Андреич... Отчего не войти? - молвил Патап Максимыч.
  - Может, у тебя дела какие? - сказал Колышкин.
  - Какие теперь дела! - со вздохом молвил Патап Максимыч.- На ум ничего нейдет... Это мой приказчик - посылал его кой-куда, сегодня воротился. Да и слушать не могу его теперь - после.
  - А по-моему, теперь-то тебе про дела и поговорить,- заметил Сергей Андреич.- Это бы маленько развеяло печаль твою и на сердце полегчало бы.
  - Эх, друг ты мой, Сергей Андреич!.. Моего горя ничем не размыкаешь,- сказал Патап Максимыч.
  - Разве говорю я, что разговорами размыкаешь его? Твое горе только годы размыкать могут,- молвил Колышкин.- А надо тебе мыслями перескочить на что на другое... Коли про дела говорить не можешь, расспроси парня, каково съездил, кого видел, что говорил...
  - Пожалуй...- неохотно промолвил Патап Максимыч.- Ах да, ведь ты, Сергей Андреич, про это дело знаешь...
  - Про какое? - спросил Колышкин.
  - А помнишь, я у тебя постом-то был, про золото сказывал?
  - Про мышиное-то?.. Помню... Что ж ты молодца-то за ним, что ли, посылал?..- улыбнувшись, спросил Колышкин.
  - Нет,- ответил Патап Максимыч,- тут другое... Сказал ты мне тогда, что Зубкова Максима Алексеича за фальшивы бумажки в острог посадили и что бумажки те Красноярского скита послушник ему продал.
  - Помню,- молвил Колышкин.- Теперь по этому делу пропасть народу навезли - целу фабрику, говорят, нашли.
  - Ну, так видишь ли... Игумен-от красноярский, отец Михаил, мне приятель,- сказал Патап Максимыч.- Человек добрый, хороший, да стар стал - добротой да простотой его мошенники, надо полагать, пользуются. Он, сердечный, ничего не знает - молится себе да хозяйствует, а тут под носом у него они воровские дела затевают... Вот и написал я к нему, чтобы он лихих людей оберегался, особенно того проходимца, помнишь, что в Сибири-то на золотых приисках живал?.. Стуколов...
  - А сколь давно ты знаешь этого игумна? - спросил Колышкин.
  - Да вот тогда, как к тебе ехать, великим постом, впервой его видел,- молвил Патап Максимыч.
  - Скоренько же ты приятелей-то наживаешь,- сказал Колышкин.- А пословица, кажись, говорит, что человека узнать - куль соли с ним съесть.
  - Такого старца видно с первого разу,- решил Патап Максимыч.- Душа человек - одно слово... И хозяин домовитый и жизни хорошей человек!.. Нет, Сергей Андреич, я ведь тоже не первый год на свете живу - людей различать могу.
  - То-то, смотри, не облапошил бы он тебя,- сказал Колышкин.- Про этот Красноярский скит нехорошая намолвка пошла - бросить бы тебе этого игумна... Ну его совсем!.. Бывает, что одни уста и теплом и холодом дышат, таков, сдается мне, и твой отец Михаил... По нонешнему времени завсегда надо опаску держать - сам знаешь, что от малого опасенья живет великое спасенье... Кинь ты этого игумна - худа не посоветую.
  - Полно, Сергей Андреич!.. Что пустое городить-то? - с недовольством возразил Патап Максимыч.- Не таков человек, чтоб его беречись...
  - Бережно-недолжно, друг ты мой любезный,- сказал на то Колышкин.- Опасливого коня и зверь не берет, так-то...
  Надоели Патапу Максимычу наставления Колышкина... Обратился он к Алексею.
  - Что Якимко-то? В скиту еще аль уехал?
  - Встречу попался,- ответил Алексей.
  - Куда ехал?
  - Пешком шел, не ехал,- сказал Алексей.
  - Как пешком?- удивился Патап Максимыч.
  - Пешком,- молвил Алексей,- в кандалах.
  - В кандала-а-а-х? - вскочив с кровати, вскрикнул от изумленья Патап Максимыч.
  - С арестантами гнали,- продолжал Алексей.
  - Значит, допрыгался!..- сказал Патап Максимыч.- Всякие царства произошел, всякие моря переплывал, а доплыл-таки, куда ему следует... Отец-от Михаил знает ли, что Стуколов попался?.
  - Как не знать!- молвил Алексей.- Сам на одном железном пруте с ним идет... И его в острог... До скита я не доехал, пустой теперь стоит - всех до единого забрали оттуда...
  - Господи, господи!..- всплеснув руками, вскрикнул Патап Максимыч.- Час от часу не легче!..
  - Что?.. Говорил я тебе?..- молвил Сергей Андреич.- Видишь, каков твой отец Михаил... Вот тебе и душа человек, вот те и богомолец!.. Известно дело - вор завсегда слезлив, плут завсегда богомолен... Письмо-то хозяйское где?- спросил он Алексея.
  Вынув из кармана письмо, Алексей подал его Патапу Максимычу.
  - Ну, слава богу,- сказал Колышкин, разорвав письмо на мелкие куски.- Попалось бы грехом, и тебя бы притянули.
  - Ума не приложу... Отец Михаил!..- удивлялся Патап Максимыч.- Сам ты видел, как гнали его? - обратился он к Алексею.
  - Рядом с паломником к пруту прикован,- отвечал Алексей.- Я ведь в лицо-то его не знаю, да мне сказали: Вот этот высокий, ражий, седой - ихний игумен, отец Михаил"; много их тут было, больше пятидесяти человек,- молодые и старые. Стуколова сам я признал.
  - Как же узнал ты, что в скиту всех забрали? - спросил Патап Максимыч.
  - На дороге сказали,- отвечал Алексей.- В Урене узнал... Едучи туда, кое-где по дороге расспрашивал я, как поближе проехать в Красноярский скит, так назад-то теми деревнями ехать поопасился, чтоб не дать подозренья. Окольным путем воротился - восемьдесят верст крюку дал.
  - Хвалю!..- молвил Колышкин, ударив по плечу Алексея.- Догадливый у тебя приказчик, Патап Максимыч. Хват парень!.. Из молодых да ранний.
  - Да,- сквозь зубы процедил Чапурин.- Однако что-то ко сну меня тянет...- сказал он после короткого молчанья.
  - И распрекрасное дело, крестный!..- молвил Колышкин.- Усни-ка в самом деле, отдохни...
  Но когда Колышкин с Алексеем ушли, Патап Максимыч даже не прилег... Долго ходил он взад и вперед по горнице, и много разных дум пронеслось через его седую голову.
  
  * * *
  
  Не чаял Алексей так дешево разделаться... С первых слов Патапа Максимыча понял он, что Настя в могилу тайны не унесла... Захолонуло сердце, смёртный страх обуял его: "Вот он, вот час моей погибели от сего человека!.." - думалось ему, и с трепетом ждал, что вещий сон станет явью.
  И слышит незлобные речи, видит, с какой кротостью переносит этот крутой человек свое горе... Не мстить собирается, благодеянье хочет оказать погубителю своей дочери... Размягчилось сердце Алексеево, а как сведал он, что в последние часы своей жизни Настя умолила отца не делать зла своему соблазнителю, такая на него грусть напала, что не мог он слез сдержать и разразился у ног Патапа Максимыча громкими рыданьями. Не вовсе еще очерствел он тогда.
  Надо покинуть дом, где его бедняка-горюна приютили, где осыпали его благодеяньями, где узнал он радости любви, которую оценить не сумел... Куда деваться?.. Как сказать отцу с матерью, почему оставляет он Патапа Максимыча?.. Опять же легко молвить - "сыщи другое место..." А как сыщешь его?..
  Всю ночь провел Алексей в тревожных думах и не мог придумать, что делать ему... О возврате к отцу не помышлял. То дело нестаточное... Где же место сыскать?.. И среди таких дум представлялись его душевным очам то Настя во гробе, то Марья Гавриловна, устремившая взоры на солнечный всход... И каждый раз, как только вспоминалась ему молодая вдова, образ Насти тускнел и потом совсем исчезал... А больше всего волновали Алексея думы про богатство... Денег кучу да людской почет - вот чего ему хочется, вот что кружит ему голову!.. Но как добыть богатство?
  Рано утром пошел он по токарням и красильням. В продолжение Настиной болезни Патапу Максимычу было не до горянщины, присмотра за рабочими не было.
  Оттого и работа пошла из рук вон. Распорядился Алексей как следует, и все закипело. Пробыл в заведениях чуть не до полудня и пошел к Патапу Максимычу. Тот в своей горнице был.
  - Что скажешь? - сухо спросил его Чапурин.
  - Насчет работы пришел доложить,- молвил Алексей.- Обошел красильни и токарни - большие непорядки, Патап Максимыч.
  - Каких порядков ждать, коли больше двух недель призору не было! - заметил Патап Максимыч.
  - Ко всем станкам приставил работников,- начал было Алексей.
  - Не до них мне теперь,- перебил его Патап Максимыч.- Делай, как прежде. Дня через два сам за дело примусь.
  - Слушаю,- сказал Алексей.
  
  * * *
  
  - Ступай,- молвил ему Патап Максимыч. Алексей вышел.
  Возвращаясь в подклет мимо опустелой Настиной светлицы, он невольно остановился. Захотелось взглянуть на горенку, где в первый раз поцеловал он Настю и где, лежа на смертной постели, умоляла она отца не платить злом своему погубителю. Еще утром от кого-то из домашних слышал он, что Аксинья Захаровна в постели лежит. Оттого не боялся попасть ей на глаза и тем нарушить приказ Патапа Максимыча... Необоримая сила тянула Алексея в светлицу... Робкой рукой взялся он за дверную скобу и тихонько растворил дверь.
  Только половина светлицы была видна ему. На месте Настиной кровати стоит крытый белой скатертью стол, а на нем в золотых окладах иконы с зажженными перед ними свечами и лампадами. На окне любимые цветочки Настины, возле пяльцы с неконченой работой... О! у этих самых пялец, на этом самом месте стоял он когда-то робкий и несмелый, а она, закрыв глаза передником, плакала сладкими слезами первой любви... На этом самом месте впервые она поцеловала его. Тоскливо заныло сердце у Алексея.
  "А где стол стоит, тут померла она,- думалось ему,- тут-то в последний час свой молила она за меня".
  И умилилось сердце его, а на глазах слеза жалости выступила... Добрая мысль его осенила - вздумалось ему на том месте положить семипоклонный начал за упокой Насти.
  Несмелой поступью вошел он в светлицу. Оглянулся - склонив на руку голову, у другого окна сидит Марья Гавриловна. Завидя Алексея, она слабо вскрикнула.
  - Испужал я вас? - робко молвил Алексей.
  - Ах, нет... я задумалась... а вы... невзначай...- опуская глаза, сказала Марья Гавриловна.
  На глазах-то хоть и стыдно, зато душе отрадно... Страстно глядит вдовушка на пригожего молодца... покойного Евграфа на памяти нет.
  - Не взыщите... Я не знал... думал, нет никого... Я уйду...- говорил смущенный Алексей и пошел было вон из светлицы.
  - Нет... зачем же?..- вставая с места, сдержанно молвила Марья Гавриловна.- Вы мне не помеха.
  Молча стоит перед ней Алексей... Налюбоваться не может... Настя из мыслей вон.
  - Заезжали в Комаров? - с наружной холодностью спросила Марья Гавриловна.
  - Не заезжал,- ответил Алексей,- надо было другую дорогу взять.
  - А опять на Ветлугу поедете? - после короткого молчанья спросила Марья Гавриловна.
  - Не знаю... Может статься, и вовсе не буду там,- отвечал Алексей.
  - И в Комарове не будете?
  - Не знаю.
  - Здесь, стало быть, останетесь?.. У Патапа Максимыча? - спросила Марья Гавриловна, пристально глядя на Алексея.
  - Вряд ли долго у него проживу... Места ищу,- сказал
  Алексей.
  - Какого? - спросила Марья Гавриловна.
  - По торговой части... В приказчики,- сказал Алексей.- Да, сказывают, трудно... Пока сам не знаю, как бог устроит меня.
  Не ответила Марья Гавриловна. Опять несколько минут длилось молчанье.
  - Приведется быть в Комарове, кельи моей не забудьте,- улыбнувшись слегка, молвила Марья Гавриловна.
  - Не премину,- ответил Алексей.
  - А насчет места я поразузнаю... Брат у меня в Казани недавно искал приказчика... Его спрошу,- сказала Марья Гавриловна.
  - Покорно вас благодарю... Вовек не забуду вас...- начал было Алексей.
  - Уж будто и ввек,- лукаво улыбаясь и охорашиваясь, молвила Марья Гавриловна.
  - По гроб жизни!..- горячо вскликнул Алексей и сделал порывистый шаг к Марье Гавриловне.
  - Прощайте покамест... До свиданья, - сдвинув брови и отстраняясь от Алексея, сказала она.- Недели через две приезжайте в Комаров... К тому времени я от брата ответ получу.
  И поспешно вышла из светлицы. У Алексея из головы вон, что пришел он за Настю молиться... Из млеющих взоров Марьи Гавриловны, из дышавших страстью речей ее понял он, что в этой светлице в другой раз довелось ему присушить сердце женское.
  
  * * *
  
  И Марья Гавриловна, и Груня с мужем, и Никитишна с Фленушкой, и Марьюшка с своим клиросом до девятин' Поминки в девятый день после кончины. ' остались в Осиповке. Оттого у Патапа Максимыча было людно, и не так была заметна томительная пустота, что в каждом доме чуется после покойника. Женщины все почти время у Аксиньи Захаровны сидели, а Патап Максимыч, по отъезде Колышкина, вел беседы с кумом Иваном Григорьичем.
  Дня через три после похорон завела Марья Гавриловна разговор с Патапом Максимычем. Напомнила ему про последнее его письмо, где писал он, что сбирается о чем-то просить ее.
  - Дельцо одно у меня затевалось,- сказал Патап Максимыч,- а на почин большой капитал требовался... Хотел было спросить, не согласны ли будете пойти со мной в складчину?
  - Какое ж это дело, Патап Максимыч? - спросила Марья Гавриловна.
  - Вышло на поверку, что дело-то бросовое. Не стоит об него и рук марать,- сказал Патап Максимыч.
  - Не выгодно? - спросила Марья Гавриловна.
  - Мало, что не выгодно,- дело опасное... Теперь неохота и поминать про него,- молвил Патап Максимыч.
  - Так вам денег теперь не требуется? - спросила Марья Гавриловна.
  - Нет, Марья Гавриловна, не требуется,- отвечал Патап Максимыч.- Признаться, думаю сократить дела-то... И стар становлюсь, и утехи моей не стало... Параше с Груней после меня, довольно останется... Будет чем отца помянуть... Зачем больше копить?.. Один тлен, суета...
  - Вы дела кончаете, а я зачинать вздумала. Как вы посоветуете мне, Патап Максимыч? - сказала Марья Гавриловна.
  
  - Что ж такое задумали вы? - спросил Патап Максимыч.
  - Да видите ли: есть у меня капитал... лежит он бесплодно,- сказала Марья Гавриловна.- В торги думаю пуститься...-Что деньгам даром лежать?
  - Дело доброе,- ответил Патап Максимыч.- По какой же части думаете вы дела повести?
  - Об этом-то и хотела я с вами посоветоваться. Научите, наставьте на разум.
  - Эх, матушка Марья Гавриловна... Какой я учитель теперь? - вздохнул Патап Максимыч.- У самого дело из рук валится.
  - Полноте, Патап Максимыч!.. Ведь мы с вами не первый день знакомы. Не знаю разве, как у вас дела идут?..- говорила Марья Гавриловна.- Вот познакомилась я с этим Сергеем Андреичем. Он прямо говорит, что без вас бы ему непременно пропасть, а как вы его поучили, так дела у него как не надо лучше пошли...
  - Сергей Андреич - иная статья,- молвил Патап Максимыч.- Сергей Андреич - мужчина,- сам при деле. А ваше дело, Марья Гавриловна, женское - как вам управиться?
  - Возьму приказчика,- сказала Марья Гавриловна.
  - Мудреное это дело,- возразил Патап Максимыч. Ноне верных-то людей мало что-то осталось - всяк норовит в хозяйский кошель лапу запустить.
  - Авось найду хорошего,- молвила Марья Гавриловна.
  - Может, на ваше счастье и выищется... Земля не клином сошлась,- сказал Патап Максимыч.
  - Каким же делом посоветуете заняться мне? - спросила Марья Гавриловна.
  - Коли найдете стоющего человека, заводите пароходы,- сказал Патап Максимыч.- По нынешнему времени пароходного дела нет прибыльней. И Сергею Андреевичу я тоже пароходами заняться советовал.
  - И в самом деле!..- молвила Марья Гавриловна.- У брата тоже пароходы по Волге бегают - не нахвалится.
  - Дело хорошее, сударыня, хорошее дело... Убытков не бойтесь. Я бы и сам пароходы завел, да куда уж мне теперь?.. Не гожусь я теперь ни на что...
  Долго толковала Марья Гавриловна с Патапом Максимычем. Обещал он на первое время свести ее с кладчиками, приискать капитанов, лоцманов и водоливов, но указать человека, кому бы можно было поручить дела, отказался. Марья Гавриловна не настаивала. Она уже решила приставить к делам Алексея. Под конец беседы молвила она Патапу Максимычу:
  - А насчет тех двадцати тысяч вы не хлопочите, чтобы к сроку отдать их... Слышала я, что деньги в получке будут у вас после Макарья - тогда и сочтемся. А к Казанской не хлопочите - срок-от помнится на Казанскую - смотрите же, Патап Максимыч, не хлопочите. Не то рассержусь, поссорюсь... Патап Максимыч благодарил ее за отсрочку.
  
  ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
  
  На другой либо на третий день по возвращении Марьи Гавриловны из Осиповки зашла к ней мать Манефа вечером посидеть да чайку попить. Про чудную Настину болезнь толковали, погоревали о покойнице и свели речь на Патапа Максимыча.
  - Очень он убивается,- сказала Марья Гавриловна,- смотреть даже жалость. Ровно малое дитя плачет - разливается. Ничего, говорит, мне не надо теперь, никакое дело на ум нейдет...
  - Что говорить! - молвила на то Манефа.- Как не тужить по этакой дочери!.. Сызмальства росла любимым детищем... Раскипятится, бывало, на что,- уйму нет на него, близко не подходи, в дому все хоронятся, дрожмя-дрожат, а она семилеткой еще была - подбежит к отцу, вскочит к нему на колени, да ручонками и зачнет у него на лбу морщины разглаживать. Поглядит на нее и ровно растает, смягчится, разговорчивый станет, веселый. И в дому все оживает, про гнев да про шум и помину нет... Любимая дочка, любимая!..- вздохнула Манефа.- Теперь кому его гнев утолять?..
  - Добрый человек завсегда с огоньком,- заметила Марья Гавриловна.- А злобного в Патапе Максимыче нет ни капельки.
  - Злобы точно что нет,- согласилась Манефа.- Зато своенравен и крут, а разум кичливый имеет и самомнительный. Забьет что в голову - клином не вышибешь. Весь в батюшку родителя, не тем будь помянут, царство ему небесное... Гордыня, сударыня - гордыня... За то и наказует господь...
  - Не в примету мне, чтоб горделив аль заносчив он был.- молвила Марья Гавриловна.
  - Где ж вам приметить, сударыня? - ответила Манефа.- Во всем-то кураже вы его не видали... Поглядеть бы вам, как сцепится он когда с человеком сильней да именитей его... Чем бы голову держать уклонно, а речь вести покорно, ровно коза кверху глядит... Станет фертом, ноги-то азом распялит!.. Что тут хорошего?..
  - По моему рассужденью, матушка,- сказала на то Марья Гавриловна,- если человек гордится перед слабым да перед бедным - нехорошо, недобрый тот человек... А кто перед сильным да перед богатым высоко голову несет, добрая слава тому.
  - Хорошо так судить вам, Марья Гавриловна, как дедов у вас нет никаких...- ответила Манефа.- А у Патапа и торговля, и горянщина, суда на Волге и вдоволь наемного народу,- значит, начальство всегда может привязку ему сделать... Оттого и не след бы ему огрызаться...
  Опять же в писании сказано: "Всяка душа власти повинуется"... Чего еще?.. За непокорство не хвалю его, за гордость проклятую, а то, что говорить,- человек добрый. Он ведь, сударыня,- если по правде говорить,- только страх на всех напускает, а сам-от вовсе не страшен, не грозен... Ну, а любит, чтоб боялись его... Как вздумает кого настращать, и не знай чего насулит, а потом ничего не сделает... Добро еще, пожалуй, сделает... Вот с начальством - тут уж другое дело...
  - Не ладит? - спросила Марья Гавриловна.
  - Всяко бывает,- ответила Манефа.- Теперь губернатору знаком, в чести у него, в милости... Малые-то начальники забижать и не смеют... Да ведь губернатор не вечен, смениться может, другой на его место сядет - каков-то еще будет?.. Опять же наше дело взять - обительское. В "губернии" ' Губернский город. ' все знают, что Патапом скиты держатся, что он первая за нас заступа и по всем нашим делам коренной ходатай... Ну как за гордыню-то его да на все скиты холодком дунут? Куда пойдем?.. Теперь же где ни послышишь - строгости: скиты зорят, моленны печатают, старцев да стариц по дальним местам рассылают. Силен и славен был Иргиз, и с тем покончили. Лаврентьев порешен, в Стародубье (Иргизские скиты были в нынешнем Николаевском уезде Самарской губернии; Лаврентьев монастырь в Гомельском уезде - Могилевской, Стародубские слободы в Новозыбковском уезде Черниговской губернии.) мало что осталось. И на заводах (Демидовские заводы - на Урале.) и на Дону, везде утеснение. Здесь покамест бог милует, а надолго ль, кто может сказать?.. Пожалуй, и нашему Керженцу близка череда... По теперешнему гонительному времени надо бы Патапу Максимычу со всеми ладить - большое ль начальство, малое ли - в черный день всякое сгодится... Ох, сударыня Марья Гавриловна, настали дни, писанием прореченные: "Искупующе время, яко дни зли суть..." Тут не гордостью озлоблять, ублажать надо всякого, поклоняться всякому - были бы милостивы... А он?.. Говорить ему станешь - ругается, просить станешь - хохочет... Намедни, как перед масленой у него гостила я, Христом богом молила повеселить чем-нибудь исправника, был бы до нас подобрее, а он, прости господи, ржет себе, ровно кобыла на овес.
  - А слыхала я, матушка, Комарову скиту царская грамота дана, чтоб никогда не рушить его? - спросила Марья Гавриловна.- Говорят, такая грамота есть у Игнатьевых.
  - Нет такой грамоты, сударыня,- ответила Манефа.- Посулили, да не дали.
  - Отчего же так? - спросила Марья Гавриловна.
  - А вот какое было дело,- начала Манефа рассказывать. - Без малого сто годов тому, когда

Другие авторы
  • Сведенборг Эмануэль
  • Тарасов Евгений Михайлович
  • Златовратский Николай Николаевич
  • Алданов Марк Александрович
  • Волчанецкая Екатерина Дмитриевна
  • Эртель Александр Иванович
  • Эрн Владимир Францевич
  • Савин Михаил Ксенофонтович
  • Висковатов Павел Александрович
  • Туган-Барановская Лидия Карловна
  • Другие произведения
  • Ключевский Василий Осипович - Памяти Т. H. Грановского
  • Богданович Ангел Иванович - А. П. Чехов - талант мертвой полосы
  • Толстой Лев Николаевич - Рубка леса. Рассказ юнкера
  • Морозов Иван Игнатьевич - Стихотворения
  • Новиков Николай Иванович - Сатирические ведомости
  • Карнович Евгений Петрович - Патриотка
  • Лейкин Николай Александрович - Говядина вздорожала
  • Волконская Зинаида Александровна - Стихотворения
  • Бекетова Мария Андреевна - О шахматовской библиотеке
  • Туманский Василий Иванович - Стихотворения
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 120 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа