Главная » Книги

Гейнце Николай Эдуардович - Людоедка, Страница 6

Гейнце Николай Эдуардович - Людоедка


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

... Слово дал... Нет, брат, возьми ты свое слово назад и убирайся к лешему...
   Она прошла мимо него и села в кресло, стоявшее у одного из окон за ее рабочим столиком. Сначала он прямо был ошеломлен ее речами, но затем стремительно бросился к ней и упал перед ней на колени. Она смотрела на него сверху вниз в полоборота головы.
   - Доня, дорогая Доня, что ты говоришь, возможно ли это? Отказаться от тебя, расстаться с тобою - но для меня это хуже смерти... Я так и сказал тетушке Глафире Петровне... Моя нога не будет у нее, я откажусь от всех моих родных, если только они осмеляться относительно к тебе хотя с малейшим неуважением! Ты мне дороже всех, ты мое сокровище, Доня, ты моя жизнь... Возьми жестокие слова назад, скажи, что любишь меня, скажи, Доня, скажи, или я буду чувствовать себя опять таким же несчастным, каким был до встречи с тобой... Скажи, сжалься надо мной.
   Он упал головой на ее колени и громко зарыдал.
   - Ну, опять занюнил... Знаешь, я терпеть не могу; ну, какой это мужчина, который плачет... Я баба, да никто еще у меня слез не видал...
   - Ты... ты... другое дело... ты сильная... я слаб, я нашел свое счастье... а ты его отнимаешь у меня, - не поднимая головы с ее колен и прерывая рыданиями свою речь, говорил он.
   ~ Перестань рюмить, вставай лучше, садись да переговорим толком, - заметила она сравнительно мягко, видимо, тронутая, насколько возможно было это для нее, его словами и слезами.
   Он не заставил себе повторять этого приглашения и, покорно встав с колен, сел на ближайший от рабочего столика стул.
   - Ты мне скажи, по душе, очень тебе надобна эта твоя старая карга - тетушка?
   Глеб Алексеевич, уже привыкший к своеобразным выражениям своей будущей супруги, не сделал даже, как это бывало первое время, нервного движения и тихо отвечал:
   - Как же, Доня, не надобна, ведь она любила меня как мать, и я привык уважать ее...
   - Ну, это все одни сантименты... Ты мне говори дело... Богата она?
   - К чему этот вопрос, Доля?
   - Я спрашиваю тебя, богата?
   - Да.
   - Очень? Богаче тебя?
   - Но зачем все это? - с мукой в голосе запротестовал было Салтыков.
   - Я спрашиваю, - уже снова очень резко крикнула Дарья Николаевна. - Богаче тебя, отвечай?
   - Богаче...
   - Ты один наследник?
   - Что ты, Доня, что ты? Я об этом никогда и не думал.
   - И очень глупо делал, - уронила Дарья Николаевна. - но ты же ближе всех.
   - Ближе-то ближе, но...
   - Детей у ней нет?..
   - Нет, но у ней есть два приемыша, мальчик и девочка, дальние родственники...
   - Ну, это пустое...
   Салтыков глядел на нее с невыразимым ужасом.
   - Что ты это говоришь?
   - Ничего, я только так спросила... Надо же мне знать как с ней обращаться...
   - Обращаться... с кем?
   - С кем же, как не с твоей теткой...
   - Но ты думаешь с ней... видеться? - с расстановкой произнес он, окидывая ее удивленным взглядом.
   - Ведь ты же не хочешь отказываться от меня, значит, я буду твоей женой, а ее племянницей, не можем же мы не видаться...
   Эта фраза, сказанная с такой непоколебимой уверенностью, невольно отдалась в сердце Глеба Алексеевича и наполнила это сердце надеждою на действительную возможность примирения с Глафирой Петровной после свадьбы. Эта приятная мысль, соответствовавшая его затаенному желанию, заставила его позабыть напугавший его было допрос со стороны Дарьи Николаевны о богатстве Глафиры Петровны Салтыковой.
   - Доня, дорогая моя, если бы это случилось?
   - Что это?
   - Если бы ты действительно примирила бы меня с ней и с собой...
   - Это так и будет... - уверенно сказала Дарья Николаевна.
   - Дай-то Бог! - воскликнул он.
   - А теперь расскажи мне все, что она тебе говорила, но по возможности слово в слово, без утайки, я ведь знаю, что она мне достаточно почистила бока и перемыла косточки, так что в этом отношении ты меня не удивишь и не огорчишь...
   Глеб Алексеевич, действительно, не упустив ни одной подробности, целиком передал Дарье Николаевне беседу свою с Глафирой Петровной Салтыковой. Иванова слушала внимательно, и лишь в тех местах, которые касались ее, чуть заметная, нервная судорога губ выдавала ее волнение.
   - Это ничего, старуха обойдется... - небрежно сказала она после того, как Салтыков кончил.
   - Ты думаешь? - бросил он на нее умоляющий взгляд.
   - Я уверена, да и что же она может поделать...
   - Я не скрою от тебя, что тетушка имеет в Москве большие связи, она даже пользуется некоторым влиянием в Петербурге...
   Он остановился. Дарья Николаевна вскинула на него гордый взгляд.
   - Что могут поделать ее связи и влияние против брака взрослого человека с независимой девушкой-сиротой...
   - Так-то оно так, но люди злы...
   - На злых надо быть злыми...
   - А все-таки было бы лучше, если бы все обошлось мирком да ладком... - тихо проговорил Салтыков.
   - Да оно верно так и будет... Похорохорится твоя генеральша, да и в кусты... Помяни мое слово...
   - Хорошо бы это, ах как хорошо...
   - Посмотрю я на тебя, Глебушка, какой ты трусишка, а еще мужчина, офицер... Стыдись...
   - Это не трусость, Донечка, я просто не люблю свары и неприятностей, я враг всяких непрязненных столкновений с людьми...
   - Ну, без этого, парень, на свете не проживешь... Однако, плюнем на это, давай-ка пить сбитень...
   Дарья Николаевна захлопала в ладоши и отдала явившейся Фимке соответствующие приказания.
  

XXI

НЕУДАЧИ ГЕНЕРАЛЬШИ

  
   Не прошло и недели, как случилось обстоятельство, окончательно убедившее Глеба Алексеевича не только в практической сметке, но прямо прозорливости и уме его невесты - Дарьи Николаевны Ивановой. Он постепенно за неделю убедился, что она права в том, что тетушка-генеральша "похорохорится, похорохорится, да и в кусты", по образному выражению Дарьи Николаевны, так как никаких ни с какой стороны не было заметно враждебных действий, и даже при встрече с родственниками, он видел только их соболезнующие лица, насмешливые улыбки, но не слыхал ни одного резкого, неприятного слова по его и его невесты адресу: о его предполагаемом браке точно не знали или не хотели знать - последнее, судя по выражению лиц родственников и даже просто знакомых, было правильнее.
   Но того, что случилось в один прекрасный день, когда он сидел в столовой с Дарьей Николаевной и держал на руках моток шерсти, которую последняя усердно сматывала на клубок, Глеб Алексеевич положительно не ожидал. Среди царившей в доме тишины оба они услыхали страшный грохот въехавшего и остановившегося у крыльца экипажа.
   Глеб Алексеевич даже вздрогнул, а Дарья Николаевна со свойственной ей резкостью, воскликнула:
   - Кого это черти во двор занесли... Верно по ошибке вкатили, ко мне некому...
   Вбежавашая почти в ту же минуту Фимка рассеяла их недоумение и, лучше сказать, повергла их в еще большее.
   - Матушка-барышня, сама енеральша приехала, сама!..
   - Какая генеральша такая? - вопросительно крикнула на нее Дарья Николаевна.
   - Сама енеральша... ихняя... баринова тетушка... - путалась от волнения Фимка.
   Если бы удар грома разразился из безоблачного неба над головой Глеба Алексеевича, на него бы не произвело это такого ошеломляющего впечатления, как только что услышанное известие. Не поверила ему в первую минуту и Дарья Николавена.
   - Что ты брешешь! Путаешь, что-нибудь...
   - Зачем путать, матушка-барышня, сама видела, как они из рыдвана вылезали, два гайдука под руки вынимали, Васютка теперь с ними, ее в передней разоблакают... Вас спросила... Чай, знаю я в лицо их тетушку, енеральшу Глафиру Петровну..
   Сомнения быть не могло. Фимка и Дарья Николаевна действительно знали в лицо генеральшу Салтыкову. Они нарочно, чтобы поглядеть на нее, ходили в церковь Николая Явленного, где она присутствовала на воскресных и праздничных службах на особо отведенном ей почетном месте.
   Предусмотрительная Дарья Николаевна, с помощью своих слуг, с Фимкой во главе, разузнала всю подноготную об избранном ею женихе, знала наперечет всех его московских родственников, хотя их было очень много, как знала и то, что главной и близкой родственницей была генеральша Глафира Петровна. Дарья Николаевна хорошо понимала, что в глазах этих родственников и особенно генеральши она не представляла завидной партии для Глеба Алексеевича Салтыкова, предвидела, что ей придется вести против них борьбу, и для обеспечения себе победы, тем более, по ее мнению легкой, так как на стороне ее была главная сила, в лице самого Салтыкова, все же, хотя и поверхностно, но ознакомилась с неприятелем.
   - Доня, что же делать? - оправившись от первого впечатления, почти шепотом произнес Глеб Алексеевич.
   - Что делать? - почти презрительно оглянула его Дарья Николаевна. - Что делают, когда гости приезжают? Их принимают.
   - Ты выйдешь? - окончательно упавшим шепотом произнес он.
   - Нет, Фимку пошлю, - сердито буркнула она.
   - А я?
   - Сиди уж тут, да шерсть-то, смотри, спустил... Фимка домотает... Авось сюда твоя генеральша не полезет, не отыщет свое сокровище, да, может, и искать-то не захочет, - с явною насмешкой в голосе произнесла она.
   Салтыков сидел, что называется, ни жив, ни мертв, и молчал. Спущенную шерсть, однако, он постарался поправить. Дарья Николаевна оглядела себя. Она сегодня, не в пример другим дням, была в чистом, темнокоричневом платье, прекрасно оттенявшем белизну ее кожи, и вообще, не только бывшем ей более к лицу, чем другие, но даже придававшем ей скромную миловидность. Она выглядела девушкой приличного круга, которой не совестно предстать перед такой важной гостьей, как генеральша Глафира Петровна Салтыкова.
   Все это промелькнуло в ее голове при беглом самоосмотре, и она легкой, спокойной походкой вышла из столовой, прошла угольную и очутилась в гостиной, где в кресле уже сидела Глафира Петровна. Дарья Николаевна оказалась на самом деле права. Генеральша Салтыкова действительно "похорохорилась, похорохорилась, да и в кусты". Произошло это вследствие того, что особы высшей московской администрации, к которым она обратилась было за содействием и поддержкой, мягко, почтительно, но вместе с тем и довольно решительно уклонились от вмешательства в это "семейное дело". Одна из этих "особ" даже поставила Глафиру Петровну в тупик.
   - Да вы видели ее сами, ваше превосходительство? - спросила "особа".
   - Кого?
   - Да будущую госпожу Салтыкову?
   - Нет, не видела, да и видеть не хочу...
   - Напрасно, а говорят, она очень красива...
   - А мне какое дело...
   - Как какое... Да может быть ее за красоту-то и злословят... Это бывает между женщинами.
   - Да о ней говорят дурно не одни женщины...
   - Э, ваше превосходительство, наш-то брат мужчина часто, ох, как часто, болтает только то, что ему в уши нажжужат бабы... Недаром молвится присловье, что хоть мы и головы, а вы шеи, куда захотите, туда и повернете...
   - То-то мой племянник, кажется, заводится такой шеей, что ему с ней и головы не сносить...
   - Как знать... Может и счастливы будут... А если нет, не на кого будет пенять, сам выбирал...
   - Да вы, ваше превосходительство, и впрямь, кажется, думаете, что эта свадьба состоится?.. - привскочила даже с кресла Глафира Петровна.
   Разговор происходил секретно, в кабинете "особы".
   - Не только думаю, но уверен... Я несколько понаслышке знаю эту Дарью Николаевну Иванову, и то, что я о ней знаю, говорит мне, что если она засетила племянничка вашего превосходительства, так он не вырвется...
   - Ох, засетила... правильно вы выразились, ваше превосходительство, засетила.
   - То-то и оно-то.
   - Да ведь это ужас!..
   - Не так страшен черт, как его малюют, ваше превосходительство... Может все и Сплетки плетут про нее...
   - Какие сплетки, ведь мне сам Глебушка рассказывал, что познакомился с ней переодетой в мужское платье... На кулачных боях дерется, в комедию с дворовой девкой переодетая шастает... Да и зла она, говорят, как зверь лютый...
   - Ну, это еще не велика беда...
   - Как так?
   - Чо же, ведь она сирота... Ее некому остановить, будет муж, переделает...
   - Где уж моему Глебушке, - почти слезливо произнесла Глафира Петровна, чувствуя, что почва ускользает из-под ее ног.
   - Это уж его дело... А если я сказал, что не велика беда, так я это и доказать могу... Сами, чай, знаете, что сплетницами Москва кишмя кишит... Из мухи слона они делают, и если о Дарье Ивановой только и разговору есть, что на кулачках она дерется да по комедиям шатается, значит, уже более не за что сплетни зацепиться, а то бы ведь ее при первом появившемся около нее мужчине десятками любовников бы наградили и уж так бы разнесли, что любо дорого... Подумали ли вы об этом, ваше превосходительство?
   - Я и сама слышала, что она соблюдает себя... - задумчиво проговорила Глафира Петровна, - и что умна очень...
   - Вот видите.
   - Но только вот зла-то, зла...
   - Зла, а может и не зла совсем... Может строга с людьми, да с нахалами, а это, ваше превосходительство, извините меня, я даже недостатком не считаю...
   - Так-то оно так... - произнесла сбитая совершенно с позиции генеральша.
   "Особа", с которой она вела беседу, была, быть может, единственной в Москве, мнением которой Глафира Петровна дорожила.
   - Так вы, ваше превосходительство, полагаете, что не надо противостоять его склонности?
   - Не только полагаю, но думаю, что и противостоять-то нам никак нельзя...
   Генеральша вскинула на него вопросительно-недоумевающий взгляд. Сознание своего бессилия перед каким-нибудь вопросом не входило в характер московской "всесильной особы". Особа поймала этот взгляд, видимо, поняла его и покровительственно, по привычке, улыбнулась.
   - Удивлены, ваше превосходительство, слыша от меня такие слова... Но власть человеческая ограничена, и против женской красоты и женского ума она зачастую совершенно бессильна, особенно когда нет "поступков". Ваш племянник, Глеб Алексеевич, человек совершенно самостоятельный, ему нельзя запрещать жениться потому только, что его будущая супруга зла. Он на это весьма разумно ответит: "Вам какое дело! Мне ведь с ней жить, а не вам!" Она тоже девушка, живущая по своей воле и к тому же, что там ни говорите, дворянка... Нет у ней ни родителей, ни родных... Зацепила она парня крепко, приказать ей его выпустить тоже нельзя, просить, пожалуй, можно, но едва ли она эту просьбу исполнит... Женишок-то больно завидный ей на крючочек попал, не выпустит...
   - Ох, завидный, уж какой завидный, лучших невест Москвы с руками бы отдали... Не выпустит, ох, не выпустит... - разохалась уже совершенно обескураженная Глафира Петровна.
   - Навряд ли, говорю и я, выпустит... - согласилась "особа".
   - Так я над вашим советом подумаю... Повидаю ее... - заключила, несколько успокоившаяся, генеральша.
   - Повидайте, повидайте... Мне сообщите... Интересно...
   Глафира Петровна простилась и поехала домой. Мнение, высказанное "особой", хотя и не в такой ясно определенной форме, слышала она и от других лиц, к которым обращалась за советом, но "настойчивая старушка" оставалась при своем особом мнении и всеми силами старалась найти себе союзников и помощников в деле расстройства не нравящегося, скажем более, ужасающего ее брака племянника ее Глебушки с Дарьей Николаевной Ивановой. Никто, впрочем, не возбудил вопроса, видела ли она сама девушку, против которой так восставала.
   "Надо, действительно, ее посмотреть! - решила она. - Вызову ее к себе! Нет, это не следует, надо застать ее врасплох, в домашней обстановке, а то она у меня, бестия, прикинется такой ласковой да почтительной, подготовившись, что и меня, старуху, обморочит", - бросила она мысль о вызове к себе Дарьи Николаевны.
   "А может я ее упрошу саму отказаться от Глебушки? - вспомнила она слова "особы": "попросить можно". - Отступного посулю и дам..."
   Эта мысль особенно понравилась Глафире Петровне. Когда она вернулась домой, посещение Ивановой на другой день было решено.
   Мы видели, что решение это было приведено в исполнение.
  

XXII

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

  
   Обе женщины: генеральша Глафира Петровна Салтыкова и Дарья Николаевна Иванова несколько мгновений молча глядели друг на друга. Первая была, видимо, в хорошем расположении духа. Этому, отчасти, способствовало произведенное на нее впечатления порядка и чистоты, царившие в жилище Дарьи Николаевны, тем более, что это жилище генеральша представляла себе каким-то логовищем зверя. Встреча с лучшим, нежели предполагаешь, всегда доставляет удовольствие. Она глядела теперь во все глаза и на самою хозяйку.
   Эта "Дашутка-звереныш", это "чертово отродье", эта "проклятая" стояла перед ней в образе красивой, здоровой, а, главное, более чем приличной, скромной девушки. Несколько резкие черты лица скрадывались прекрасным, чистым, девственным взглядом темносиних глаз, во всей фигуре была разлита та манящая к неге женственность, далеко не говорящая о грубом нраве и сатанинской злобе, которыми прославили Дарью Николаевну Иванову.
   "Уж она ли это? - мелькнуло в голове старушки. - Не подослала ли кого-нибудь одурачить ее? Может быть это какая-нибудь подруга или знакомая?"
   - Я бы желала видеть Дарью Николаевну Иванову! - под впечатлением этой мысли сказала Глафира Петровна.
   - Она перед вами, ваше превосходительство, и приветствуя вас в ее доме, выражает глубокую благодарность за честь и удовольствие, которые вы ей оказали своим посещением.
   Дарья Николаевна сделала глубокий, грациозный реверанс.
   - Так это вы сами?..
   - Я, ваше превосходительство! - тоном, в котором слышалась горькая усмешка, отвечала Дарья Николаевна.
   - Я очень рада...
   - Вы позволите?.. - приблизившись к одному из кресел Иванова и указала на него глазами.
   Глафира Петровна даже вскочила от полного недоумения. Так понравилась ей эта почтительность со стороны девушки, которая не могла не знать, через влюбленного в нее Глебушку, - как мысленно снова в последнее время стала называть она племянника, - какие чувства питает к ней эта непрошенная гостья.
   - Сядьте, сядьте, милая, мне о многом надо с вами переговорить...
   Генеральша снова уселась в кресло, а в противоположное ему опустилась Дарья Николаевна.
   - Вы и есть Дарья Николаевна Иванова? - снова с нескрываемым сомнением спросила ее генеральша.
   - А вы не предполагали, ваше превосходительство, встретить меня такою? - уже в свою очередь спросила Иванова.
   - Признаюсь откровенно, нет...
   - Вы ехали, думая встретить чудовище, которое носит такие страшные прозвища, как "Дашутка-звереныш", "чертово отродье" и "проклятая". - со слезами нескрываемого оскорбления проговорила Дарья Николаевна.
   - Простите... - принуждена была, против своей воли, сказать Глафира Петровна.
   - Что вы, что вы, ваше превосходительство! Мне ли прощать вас, вы действовали, как большинство, которые понаслышке заклеймило меня, не желая и не давая себе труда познакомиться со мной поближе, встретиться в мою жизнь, понять причину кажущихся дикими моих поступков. Я сирота, ваше превосходительство, меня не воспитывал никто, я сама себя воспитала; родные, отец и мать, благодаря моему раннему физическому развитию, в котором не виновата я, по невежеству, сами отступились от меня и чуть ли не первые назвали меня "исчадием ада" и стали распространять обо мне преувеличенные басни в околотке... С самого раннего детства, как только я себя помню, я встретилась уже с подготовленным против меня людским предубеждением и людскою ненавистью... Меня травили, как собаку, как зверя... Не мудрено, что я сделалась такой собакой, таким зверем и удалилась от окружающих... Последнего снова не простили мне, и все, что я ни делала, от томящей скуки одиночества, все становилось мне на счет, все окрашивалось в темные краски и слава обо мне росла и бежала по Москве... Ваш племянник первый всмотрелся в меня и полюбил меня... Теперь решились тоже сделать вы; я не смею угадывать, как отнесетесь вы ко мне, но из ваших слов я заключаю, что вы думали встретить нечто более ужасное...
   - Но почему вы меня знаете? Я не сказала у вас свою фамилию, - с удивлением, смешанным с страданием, вызванным словами молодой девушки, спросила Глафира Петровна.
   - Я вас не раз видела в церкви Николая Явленного, мы ведь живем по близости с вашим превосходительством. "Проклятая" бывает в храме Божием...
   Она горько усмехнулась.
   - Я очень рада, что не встретила то, что предполагала... - как бы про себя в раздумье сказала генеральша.
   - Я просила позволенья у Глебушки представиться вам, но он не дал его, заявив, что вы не желаете видеть не только меня, но и его.
   - Я, действительно, погорячилась... Но это так понятно, я совершенно не знала вас.
   - Я ничего и не говорю, ваше превосходительство, я только объясняю, что тогда вам бы нечего было беспокоиться заезжать сюда...
   - Нет, теперь я в этом далеко не раскаиваюсь...
   - Благодарю вас...
   Глафира Петровна на самом деле окончательно размякла и смотрела на Дарью Николаевну добрыми, ласковыми глазами. Произведенное благоприятное впечатление, как окружающей обстановкой, так и самой хозяйкой, было так неожиданно, что Глафира Петровна не в состоянии была рассуждать и что-либо противопоставить наплыву чувств, с какою-то особою силою повлекших ее к сидевшей против нее девушки.
   "Прав, тысячу раз прав генерал! - неслись в голове ее мысли, и прежде, нежели кого-нибудь осуждать, надо узнать... Господи, прости меня грешную... б какая она красавица... Не даром Глебушка так влюбился... Наши-то невесты, пожалуй, за нее действительно не угонятся... Выросла на воле, на свободе, как полевой цветок, во всей красе!.."
   Генеральша молча любовалась Дарьей Николаевной, которая чувствовала это и сидела в скромной позе, лишь по временам вскидывая на свою гостью мягкий взгляд своих чудных глаз, взгляд, выражавший благодарность.
   - Теперь я понимаю, что Глебушка от меня, старухи, отказаться хотел для вас... У него есть вкус, есть, одобряю...
   Дарья Николаевна вся вспыхнула, что как мы знаем, очень шло к ней.
   - Не знаю уж, чем я ему полюбилась... - скромно сказала она.
   - Да как чем? Да всем, милая... Вы просто загляденье, а не девушка...
   - Вы очень милостивы, ваше превосходительство...
   - Только любите его...
   - Денно и нощно молю Бога, чтобы он вразумил меня, как и чем могу я отплатить ему за любовь и ласку, которые оказал он мне, сироте...
   - Он бесхарактерный, слабый, мечтатель... Его нужно держать в руках, но только не очень... Мужчина не должен сознавать, что им ворочают, как кастрюлей. Нам же становится неприятным уж слишком подчиняющийся мужчина... Не правда ли?
   - Не могу судить об этом... Глебушка, кажется, не таков...
   - Вот как... Неужели и теперь он не вполне подчинен вам?
   - Далеко нет... При случае и при надобности его воля для меня закон... - уклончиво ответила Дарья Николаевна.
   - Вот как, не ожидала... Это мне приятно, очень приятно, что он такой... Я, грешным делом, всегда считала его тряпкой...
   Иванова чуть заметно улыбнулась.
   - Я этого не скажу, насколько я знаю Глебушку.
   - Вы с ним познакомились давно? - спросила Глафира Петровна.
   Дарья Николавена откровенно, не стесняясь, рассказала Глафире Петровне свою встречу с Глебом Алексеевичем Салтыковым при выходе из театра, не скрыв от генеральши, что она со своей дворовой девкой Фимкой были переряжены в мужские платья.
   - Ай, ай, ай... разве можно это... Такая молодая, красивая девушка, дворянского рода и пускается на такие авантюры... Не хорошо, не хорошо...
   - Теперь сама чувствую, что не хорошо... - виноватым голосом, с опущенными долу глазами, почти прошептала Дарья Николаевна. - Последний раз это было в тот раз и было... Ох, ваше превосходительство, скучно-то мне как было, одной одинешенькой, со скуки и не то сделаешь, ведь я на кулачках дралась... Оттузят меня, чего бы, кажется, хорошего, а мне любо... Все развлечение.
   - Слышала я, слышала... - укоризненно закачала головой Глафира Петровна. - Так неужели никого у вас ни знакомых, ни подруг?
   - Нет, и не было, - с грустью в голосе отвечала Иванова.
   - Это, действительно, со скуки умереть можно... И женихов не было?
   - Нет, ваше превосходительство, какие женихи, у меня в доме до вашего племянника ни один мужчина никогда не бывал, кроме моего старого учителя Кудиныча.
   - Читать можно.
   - Все перечитано, что было... По нескольку раз перечитано... Силы-то Господь мне дал на десятерых, ну, наружу они и просятся... Как тут быть... Иногда, бывало, хоть бы голову разбить и то впору... Такая скука заедала... Только вот и вздохнула за это время, как познакомилась с Глебушкой, душу с ним отводишь... Хороший он такой, добрый, ласковый...
   Дарья Николаевна вдруг неожиданно закрыла лицо руками и сделала вид, что плачет.
   - О чем это, что с вами, милая? - заговорила испуганная генеральша и чуть не выронила своей табакерки, из которой все время разговора усиленно нюхала табак, что было признаком переживаемого ею волнения.
   - Не стою я его, не стою, чувствую это! - слезливым тоном заговорила Дарья Николаевна, не отнимая рук от лица. - Разлучат нас люди, не дадут нам счастья...
   Глафира Петровна, от охватившего ее волнения, даже заерзала в кресле.
   - Зачем такие мысли, душечка... Перестаньте... Глазки такие прекрасные портить... Плакать... Я вам уже сознаюсь, я сама, ох, как была против этого брака... Знать ничего не хотела, рвала и метала... Да спасибо умному человеку, надоумил меня, глупую старуху. Посмотрите-де, прежде сами ее, а потом уж и примите то или другое решение... Вот я и посмотрела... Возьмите Глебушку, сделайте только его счастливым!.. Он в вас души не чает... Я видела... Я благословляю...
   Дарья Николаевна с натертыми до красна рукою глазами, стремительно сорвалась с кресла, упала на колени перед совершенно очарованной ее почтительностью и нравственными качествами генеральшей, схватила ее руки и стала порывисто целовать их...
   - Благодарю вас, ваше превосходительство, не знаю, чем я заслужила...
   - Зовите меня тетушкой... - окончательно размякла Глафира Петровна.
   - Тетушка, дорогая тетушка!
   Дарья Николаевна продолжала целовать руку генеральши.
   Та не отнимала ее, а другой гладила по волосам молодую девушку.
   - Бедная моя, сиротиночка... Полюбила я тебя, сразу полюбила... - вдруг перешла на "ты" Глафира Петровна.
   - А уж так я любить буду вас, ваше превосх... тетушка! - поправилась Дарья Николаевна.
   - На, возьми на память о нашем сегодняшнем свиданьи, - сказала генеральша и сунула в руки Ивановой табакерку, украшенную драгоценными камнями, которую держала в руках. - Ну, вставай, поцелуемся...
   Обе женщины заключили друг друга в объятия.
   - Приезжайте завтра с Глебушкой ко мне обедать... Я у тебя на свадьбе посаженной матерью буду... А теперь мне пора... Устала я, расстроилась, стара стала...
   Генеральша направилась из гостиной через залу в переднюю, почтительно поддерживаемая под правый локоть Дарьей Николаевной. При расставании они снова несколько раз крепко расцеловались. Глафира Петровна вышла из парадного крыльца, сопровождаемая ожидавшими ее и помогавшими ей одеваться двумя ее собственными лакеями. Дарья Николаевна с совершенно изменившимся выражением лица посмотрела ей вслед долгим взглядом, полным дикой злобы и непримиримой ненависти.
  

XXIII

ПОСЛЕ СВИДАНИЯ

  
   Глеб Алексеевич с необычайной тревогой во взгляде проводил глазами вышедшую из дверей столовой Дарью Николаевну и долго смотрел на эту дверь почти с выражением нескрываемого ужаса. Правая рука его даже несколько опустилась, и он не заметил этого. Его привел несколько в себя голос Фимки, которая, следуя приказанию своей барышни, усердно начала доматывать шерсть.
   - Вот опять, барин, две петли спустили, да и не прямо руки держите, мотать неловко... Барышня заругается...
   Салтыков перевел свой взгляд на Фимку, поднял правую руку вровень с левой и поправил спустившиеся петли.
   - Вот так ладно... - почти покровительственно заметила Фимка.
   Мотанье шерсти продолжалось: Машинально держал руки Глеб Алексеевич совершенно прямо, но мысли его были далеки от находившейся в его руках шерсти и от стоявшей перед ним Фимки, в руках которой наматываемый ею клубок вертелся и прыгал, как шар в руках искусного жонглера. Его взгляд снова устремился на дверь, выходившую в угольную конату, и он, напрягая слух, старался уловить хотя бы малейший звук происходившего в гостиной. Но оттуда не доносилось ни звука. Разговаривали, значит, совершенно тихо, но что говорили, что?
   Этот вопрос мучительно царил в его мозгу. Он знал, что его тетка, Глафира Петровна Салтыкова, находится здесь, в этом доме, через комнату от него, в гостиной Дарьи Николаевны, он знал это, а между тем, он не верил в этот несомненный факт.
   Он мысленно припомнил свой разговор с ней каких-нибудь три с небольшим недели тому назад, припомнил ее почти доходящее до бешенной злобы отношение к Дарье Николаевне, резкость выражений, которыми она не щадила ее, и появленние "гордой генеральши", "московской аристократки" в доме только что недавно на все лады честимой ею девушки, не укладывалось в его уме.
   "Зачем приехала она? Чтобы лично оскорбить Доню, чтобы заставить ее отказаться от него, чтобы нарисовать ей картину ее будущего вступления в родство с людьми, которые ее ненавидят, презирают!" - мысленно отвечал себе на этот вопрос Салтыков, и холодный пот выступал у него на лбу.
   "Ему необходимо выйти, не давать в обиду дорогую Доню, помешать незаслуженно оскорблять ее!" - неслись в голове его мысли.
   А, между тем, он сидел, не двигаясь с места. Руки его были связаны шерстью. Он делал движения, чтобы освободить эти руки, но его останавливал почти грозный окрик Фимки:
   - Барин, Глеб Алексеевич, что вы делаете, так ведь, не ровен час, полмотка спустите, запутаете не приведи Бог как, барышня страсть рассердится... Беда...
   Он повинуется, продолжает сидеть и старается держать моток как следует, чтобы не случилось беды, за которую барышня рассердится. Мысли его принимают другое направление. Продолжающая царствовать тишина в гостиной является этому причиной.
   "Но ведь Доня себя в обиду не даст, значит, разговор у них там идет по хорошему... - начал думать он. - Иначе бы отсюда был слышен ее голос, так как если дверь в гостиную из угольной и закрыта, то все же громкий разговор был бы слышен, а Доня, если ее обидят, конечно, разгорячится..."
   Но о чем же может с ней говорить тетушка Глафира Петровна по хорошему?
   Глеб Алексеевич недоумевал, убежденный, что старуха не изменила своих взглядов на его брак. Он знал тетушку, знал ее неуступчивость и упрямство, известные всей Москве. Зачем же она приехала сюда? Сердце Глеба Алексеевича снова сжималось тяжелым предчувствием беды. Время шло. Моток был смотан, и Фимка бережно уложила клубок в стоявшую на рабочем столике рабочую корзинку своей барышни и удалилась. Она, видимо, догадалась, что посещение теткой барышни волновало Глеба Алексеевича, так как через несколько времени снова появилась в дверях столовой и таинственно произнесла:
   - Уезжает!
   Сказав это слово, она снова скрылась. Салтыков продолжал сидеть в глубокой задумчивости, в прежнем положении, с руками, протянутыми на колени. При сообщении Фимки об отъезде генеральши он встрепенулся и весь отдался томительному ожиданию, вперив свой взгляд на дверь, ведущую из столовой, в которой должна была появиться Дарья Николаевна.
   "Сейчас все разъяснится! По лицу Дони я узнаю, что произошло..." - думал Глеб Алексеевич.
   Время, казалось ему, тянулось необычайно долго.
   Наконец, он услышал шаги, идущей в столовую Дарьи Николаевны. Ему показалось, что его сердце остановилось. Он весь вытянулся и побледнел. В дверях стояла его невеста.
   - Что? Как?.. - почти выкрикнул он и положительно впился глазами в Дарью Николаевну.
   Ее лицо было совершенно спокойно. На губах играла полупрезрительная, полунасмешливая улыбка.
   - Уехала? - подавленным шепотом произнес он.
   - Уехала, - ровным, спокойным голосом отвечала она.
   - Что же она? Зачем она... приезжала?..
   Дарья Николаевна, вместо ответа, вынула из кармана подаренную Глафирой Петровной табакерку и поставила ее на свой рабочий столик, около которого сидел Салтыков.
   - Это она подарила?.. - воскликнул Глеб Алексеевич и даже весь затрепетал от радости.
   - Не украла же я ее у ней... Еще в этом, кажись, не замечена... - со злобной иронией в голосе произнесла Дарья Николаевна.
   - Разве это я мог подумать... - укоризненно проговорил Глеб Алексеевич. - Но я положительно поражен, ведь ты этого не знаешь, тетушка дарит табакерки очень редко и только тем, которые ей уж очень нравятся...
   - Значит и я понравилась... Она была со мной очень ласкова.
   - Да, неужели, Доня? - воскликнул Салтыков.
   - Чего, неужели!.. Я, ты знаешь, никогда не вру...
   - Но это меня крайне удивляет, после того, как она последний раз приняла меня... Как она, вообще, смотрит на мой брак и на... тебя.
   Он с трудом произнес последнее слово.
   - Надоумил ее, видишь, кто-то посмотреть на меня самой, а не судить по слухам...
   - Вот как!
   - Ну, вот, она и посмотрела.
   - И что же?
   - Осталась, видимо, довольна. Она баба умная, но я ведь тоже не глупая...
   - Ты у меня такая умница, такая умница!.. - восторженно воскликнул Салтыков. - Но что она говорила относительно свадьбы?
   - Ничего, она согласна...
   - Да что ты!
   - Вызвалась сама быть моей посаженной матерью.
   - Доня!
   - Пригласила завтра нас с тобой к себе обедать...
   - А про меня не спрашивала?
   - Ни слова.
   - Но как же это ты сделала?
   - Как, очень просто, я была с ней почтительна и любезна...
   - Ты волшебница, Доня... Дай я тебя поцелую... - вскочил со стула Глеб Алексеевич и заключил Дарью Николаевну в свои объятия.
   Та не сопротивлялась. Совершенно успокоенный, Салтыков радостно и весело перешел к обсуждению со своей невестой предстоящего завтра первого визита к Глафире Петровне. Он даже пустился было давать советы относительно туалета Дарьи Николаевны, но был тотчас же остановлен последней.
   - Это уже, голубчик, не твое дело... Не беспокойся, в грязь лицом не ударю, тебя не осрамлю... Если сумела принять твою превосходительную каргу, так и к ней сумею приехать.
   При таком грубом прозвище, данном генеральше Дарьей Николаевной, Глеб Алексеевич вскинул на нее удивленные глаза. В его голове не укладывалось, что обласканная тетушкой Доня, конечно, тоже рассыпавшаяся перед Глафирой Петровной в любезностях, заочно честит ее "превосходительной каргой". Счастливый, впрочем, всем только что совершившимся, так неожиданно уладившимся недорозумением с тетушкой, он не обратил на это должного внимания. До позднего вечера просидел он у невесты и уехал совершенно довольный и спокойный.
   "Если Доня сумела понравиться тетушке с первого раза, то, конечно, при желании она обворожит ее окончательно, и старушка, которую, как мы знаем, любил Салтыков, вернет ему свое расположение, еще более, может быть, полюбит его", - думал он, нежась на своей постели.
   Вскоре он заснул и спал так, как не спал почти месяц со времени возникновения "недоразумения с тетушкой".
   Глафира Петровна Салтыкова возвратилась домой в прекрасном расположении духа. Еще дорогой она обдумала список приглашенных на завтрашний обед, и во главе этого списка стояло лицо власть имущее, "особа", давшая ей, как оказалось теперь, или, как, по крайней мере, она думала, благой совет лично познакомиться с невестой ее племянника. Приехав домой, она тотчас позвала дворецкого отдала соответствующие распоряжения. Затем Глафира Петровна написала список приглашенных и поручила одной из грамотных приживалок написать приглашения, которые и подписала. Они были разосланы с лакеями в тот же день. Весь дом узнал, конечно, тотчас же, что завтра предстоит обед, на котором будет племянник ее превосходительства со своей нареченной невестой - Дарьей Николаевной Ивановой.
   Это произвело на всех домашних Глафиры Петровны, парадных и непарадных приживалок, и даже приемышей, не говоря уже о прислуге, ошеломляющее впечатление. Особенно поражена была Фелицата.
   - И как же это, бриллиантовая, и как же так, аметистовая, случилось-то? Где она Дашутку-звереныша-то...
   - Тс... - цыкнули на нее две другие приживалки, с которыми она вела беседу в отдаленном коридоре генеральского дома, и даже боязливо оглянулись по сторонам.
   Фелицата спохватилась.
   - И где она, Дарья Николаевна-то, нашу благодетельницу, генеральшу пресветлую, увид

Другие авторы
  • Багрицкий Эдуард Георгиевич
  • Набоков Владимир Дмитриевич
  • Огарев Николай Платонович
  • Совсун Василий Григорьевич
  • Нарежный В. Т.
  • Род Эдуар
  • Лукьянов Александр Александрович
  • Миллер Орест Федорович
  • Матинский Михаил Алексеевич
  • Семенов-Тян-Шанский Петр Петрович
  • Другие произведения
  • Белинский Виссарион Григорьевич - На сон грядущий. Отрывки из вседневной жизни. Том I. Сочинение графа В. А. Соллогуба...
  • Анненская Александра Никитична - Без роду, без племени
  • Вяземский Петр Андреевич - Иван Иванович Дмитриев
  • Антонович Максим Алексеевич - Причины неудовлетворительно состояния нашей литературы
  • Тургенев Иван Сергеевич - От редакции
  • Луначарский Анатолий Васильевич - Сверхскульптор и сверхпоэт
  • Крылов Иван Андреевич - Речь, говоренная повесою в собрании дураков
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Очерки русской литературы
  • Аксаков Иван Сергеевич - Об общественной жизни в губернских городах
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - Театр Станиславского
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 208 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа