Главная » Книги

Гейнце Николай Эдуардович - Людоедка, Страница 3

Гейнце Николай Эдуардович - Людоедка


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

align="justify">  

IX

МОСКОВСКИЕ УДОВОЛЬСТВИЯ

  
   На кладбище, в сороковой день, не пошел никто.
   Бесчувственную Ираиду Яковлевну отнесли на постель, на которой она в бессознательном состоянии пролежала около двух недель и отдала душу Богу, не сняв проклятия со своей дочери. Последняя, впрочем, и не навещала ее и совершенно равнодушно встретила известие о ее кончине.
   Эта смерть ведь открывала ей широкое поле - у нее становилась "своя воля".
   Ираиду Яковлевну похоронили рядом с мужем, на Дорогомиловском кладбище.
   Дочь проводила мать до места ее вечного упокоения без слезинки в глазах и вернулась домой уже полновластной и единственной хозяйкой.
   - Проклятая, проклятая! - шептали вокруг нее люди, но она не слыхала или не желала слышать этих слов.
   Так под именем "Проклятой" она и стала слыть на Сивцевом Вражке. Сирота сделалась центром внимания соседей, следивших за каждым ее шагом и толковавших вкривь и вкось даже самые обыденные ее поступки.
   Так всегда случается с людьми, по тем или другим причинам заслуживавшими общественное внимание. Все, что проходит бесследно для других, становится им в вину; все, что кажется обыденным в обыкновенном человеке, представляется чем-то выдающимся в том, на котором сосредоточен взгляд общества.
   Дарья Николаевна Иванова, впрочем, своим поведением, нельзя сказать, чтобы накидывала платок на чужой роток, который и без того накинут, по словам русской пословицы, трудно.
   Не прошло и сорока дней со смерти матери, как молодая девушка, ставшая самостоятельной, зажила, как говорится, во всю. Нельзя было сказать, чтобы в режиме ее жизни было бы что-нибудь предосудительное; ни одного мужчины, ни молодого, ни старого, исключая разве изредка наведывавшегося Кудиныча, который был не в счету даже в глазах сплетников и сплетниц Сивцева Вражка, не было около нее; но быть может ей простили бы даже любовную интригу - она была естественной - ей не прощали ее поведения, потому, что оно было необычайным, потому что оно не укладывалось под понятия нравственного и безнравственного, оно выходило вон из ряда, и его осуждали строже, чем осуждали бы явный порок. Дашутка-проклятая, как продолжали называть ее обыватели Сивцева Вражка, дурила не на живот, а на смерть.
   Одетая в мужское платье, она приказывала запрягать себе лихих коней, и посадив в сани Фимку, тоже переодетую мужчиной, как вихрь носилась по Москве, посещая "комедийные потехи", как назывались тогда в Москве театральные зрелища, и даже передавали за достоверное, участвовала в кулачных боях, словом, вела себя не по-девичьи, не по-женски.
   Первые публичные театральные представления в Москве происходили при Петре, в "Комедийной Храмине" на Красной площади, и в Немецкой слободе, в доме генерала Франца Яковлевича Лефорта. Для "Комедийной Храмины" в 1701 году был отправлен за границу поступивший к царю на службу комедиант Иван Сплавский, в город Гданск (Данциг), для вербования в Москву театральной труппы. Он в контракте обязывался, по прибытии с труппою в Москву, царскому величеству всеми помыслами, потехами угодить и к тому всегда доброму "готовому и должному быти", и за это ему назначено было ежегодно получать по 5000 ефимков.
   Современники в то и последующее описываемое нами время смотрели на зарождающийся "светский театр" как на дело дьявольское и богопротивное, и глядели, приговаривая: "с нами крестная сила". Публичные представления на Красной площади в конце 1704 года на время прекратились: Яган Кунтш, этот предтеча современных антрепренеров, бежал из Москвы, не заплатив жалованья никому из своих служащих.
   После Кунтша театр на Красной площади перешел в руки Отто Фюрста; представление у последнего чередовалось с русскими представлениями: русские давались по воскресеньям и вторникам, а немцы играли по понедельникам и четвергам; немецкие и русские пьесы представлялись под управлением Фюрста. В труппе последнего женские роли впервые исполняли женщины: девица фон-Велих и жена генерального директора Паггенканпфа, в русских документах попросту переделанная в Поганкову.
   В этих театрах русскими учениками Кунтша и Фюрста играны были следующие пьесы: "О Франталисе эпирском и о Мирандоне сыне его", "О честном изгнаннике", "Тюрьмовой заключенник или принц Пикельгяринг", "Постоянный папиньнаус", "Доктор Принужденный" и другие. Все эти пьесы имели все театральные эффекты и ужасы, сражения, убийства и прочее.
   После Петра I, при Екатерине и в последующие царствования, в Москве публичных представлений не было.
   Со вступлением на престол Анны Иоанновны, простота прежних времен сменилась великолепием и блеском, как коронация Анны Иоанновны. К этому торжественному дню польский король Август II отправил в Москву отборнейшие таланты своей дрезденской оперы. Это были итальянцы, между которыми находились знаменитости того времени, превосходные певицы, танцовщики, музыканты. Из числа их особенно отличалась актриса Казанова, мать известного авантюриста Казанова, и комик-певец Педрилло, впоследствии шут государыни.
   Этими-то артистами и была представлена итальянская интермедия, с необычайною роскошью в костюмах и декорациях.
   В 1741 году, с восшествием на престол императрицы Елизаветы Петровны, началась новая блистательная эпоха признанного драматического искусства в России и в ее царствование положено было начало отечественному театру. Ко дню коронации императрицы в Москве нарочно был построен новый театр на берегу Яузы. Театр был обширен и прекрасно убран.
   В день коронации был дан первый великолепный спектакль на итальянском языке: он состоял из оперы "Clemenzo di Tiddo" (Титово милосердие) и "Le Russia affletta et riconsolata" (Опечаленная и вновь утешенная Россия), большая аллегорическая интермедия, смысла которой пояснять не нужно, потому что он виден из самого заголовка пьесы. После следовал балет "Радость народа, появление Астреи на российском горизонте и восстановлении золотого века".
   Балет, по сказаниям современников, был превосходный и приводил в неимоверный восторг публику. В следующие дни был представлен еще другой балет, "Золотое яблоко на пире богов, или суд Париса". Оба балета были сочинены и поставлены на сцену Антонием Ринальдо-Фузано. Этот балетмейстер служил прежде при дворе Анны Иоанновны и был преподавателем "танцевания" великой княжны Елизаветы Петровны. При первом известии о восшествии ее на престол, Фузано, бывший тогда в Париже, поспешил в Петербург, чтобы представиться венценосной ученице и предложить ей свои услуги. Императрица тотчас же приняла его и наименовала вторым придворным балетмейстером для комических балетов: первым балетмейстером и хореографом трагических танцев числился Линде, находившийся в то время за границей.
   Петровский служака, покойный Николай Митрофанов Иванов любил в память Великого Петра посещать комедию, а любовь к последней "дщери Петра" Елисавете еще более побуждала его к ее посещению, которое он считал как бы исполнением воли государыни. Возвращаясь домой после комедийного зрелища, он горячо передавал своим домашним свои впечатления и таким образом развил в дочери любовь к театру, несмотря на то, что она при жизни отца с матерью даже не смела подумать о его посещении.
   Содержание комедийных зрелищ того времени пришлось подходящим к грубым вкусам Дарьи Николаевой Ивановой, и она пропускала редкое представление, тем более, что места были дешевы, первые стоили гривну, вторые два алтына, третьи пять копеек, а последние алтын, а отцовская кубышка, оставшаяся в полном распоряжении дочери, позволяла эти траты.
   Лучшим, однако, удовольствием, превосходящим бешенную езду и театр, были для Дарьи Николаевны кулачные бои. Происходили они в Москве обыкновенно зимой, на льду Москвы-реки. Со всех сторон в воскресенье или в праздники, после полудня, собирались молодцы потешить себя, поразмять и свои, и чужие косточки. Собиралось на эти бои иногда народу тысячи по три, по пяти, причем немало было и зрителей, даже из людей высшего круга, а также и женщин, любовавшихся на бойцов из закрытых ковровых возков с медвежьими полостями. Не упускали случая побывать на боях и молодые девушки, хотя редкие из них принимали в них участие.
   Вообще кулачный бой был для всех самой обыкновенной и причем самой любимой забавой.
   Увлекалась им до самозабвения и наша героиня и, подчас, переряженная парнем, принимала в них участие, сильно тузя бока заправским бойцам. Она находила дикое упоение при виде этих падающих и кричащих людей, звуке сыпавшихся направо и налево ударов, цвет брызгавшей из носов и губ крови и синевы подставляемых под глаза фонарей.
   Все это, повторяем, возмущало соседей, и рассказы о ее молодечестве, а кстати и беспутстве, преувеличенные и разукрашенные, ходили по Сивцеву Вражку, хотя участие девиц в кулачных боях не было в то время совершенно исключительным явлением. Молва о ней, как о "выродке человеческого рода", "звере рыкающем", "исчадьи ада", "чертовой дочери" снежным комом катились по Москве.
   Материнское проклятье, тяготевшее над ней, довершало мрачную окраску ее фигуры, хотя, по внешнему виду, она была в полном смысле красавицей, окончательно расцветшей к восемнадцати годам.
  

X

ВСТРЕЧА

  
   Убеждение, высказанное еще покойным Николаем Митрофановым о том, что его дочь останется "вековухой", то есть не выйдет замуж, разделяли не только близкие соседи, но и все обыватели Сивцева Вражка.
   Можно же после этого представить, как должна была поразить их новость, что у Дашки Ивановой объявился жених, да еще не простой, не захудалый какой-нибудь парень, а такой, что за него с руками и ногами выдали бы своих дочерей московские папеньки и маменьки, даже принадлежащие к богатым и знатным фамилиям Москвы. С некоторого времени заметили, что Дашутка катается уже не на своих лошадях, а на рысаках, совсем кровных, как говорили очевидцы. Одевалась она уже в женское платье, а рядом с ней в узеньких санях помещалась уже не ее возлюбленная Фим-ка, а красивый, стройный военный, с выхоленным лицом и барскими манерами.
   Вскоре стало известно, что это жених, Глеб Алексеевич Салтыков.
   Соседи так и ахнули: гвардейский ротмистр, богач, красавец, хочет узаконить это "исчадие ада" - "Дашутку-звереныша".
   - Просто путает... - догадывались одни. - Тоже, чай, разум в голове есть, видит, чай, кого замуж-то брать приходится.
   - Не такая она девка, чтобы путать дозволила... - возражали другие. - Путанников-то много бы нашлось, а что ни говори, мужик она мужиком... Одна всюду со своей Фимкой шасталась, на кулачных боях дралась, а чтобы какой воздахтор завелся, этого о ней и недруг не скажет.
   - Мели Емеля, твоя неделя... Шито да крыто все делано, только и всего... - замечали некоторые, особенно озлобленные и недоверявшие возожности при такой жизни, какую вела Дарья Николаевна, "сохранить себя".
   - Нет, этого не говори... Чего нет, так и нет... И помнишь парнюгам от нее немало по сусалам доставалось за эти глупости.
   И, действительно, обыватели Сивцева Вражка должны были, в конце концов, сознаться, что Дашутка дурит, что Дашутка - зверь, что на Дашутке креста нет, а себя она все же соблюдает.
   - Може она и не баба, шут ее разберет... - высказывали некоторые предположения.
   Но Дарья Николаевна была женщиной, со всеми ее страстями и слабостями, но до сих пор она тешила свою страстную натуру бешенной ездой, дракой, и образ мужчины лишь порой смущал ее воображение. Она была в периоде поиска за идеалом. Этот идеал был своеобразен и вполне соответствовал ей, девушке-гиганту, девушке-зверю. Прежде всего, она рисовала своего мужа сильным, высоким, статным мужчиной, который не потупился бы от ее взгляда, который не спасовал бы перед ее дерзостью и мог бы усмирить ее, порой хотя бы... ударом своей мощной руки.
   Все те юноши-парни, которые млели перед ее мощным взглядом, которые смотрели на нее, по ее собственному выражению, как коты на сало, были противны ей. Она читала в их глазах способность полного ей подчинения, тогда как она искала в мужчине другого - она искала в нем господина над собою. Она презирала их и в ответ на их признания била парней "по сусалам", как выражались соседи.
   Ей показалось, что такой человек нашелся. Это и был ротмистр гвардии Глеб Алексеевич Салтыков. Встреча их произошла при оригинальных обстоятельствах.
   Выходя, однажды, из театра, Дарья Николаевна вместе с Фимкой были стеснены толпой, и несмотря на одетые на них мужские костюмы, узнаны.
   - Братцы, кажись это бабы переряженные! - воскликнул один из шедших рядом с Дарьей Николаевной парней и довольно бесцеремонно облапил ее.
   Тяжелая затрещина была красноречивым, но не убедительным ответом.
   - Бабы и есть! - воскликнул он.
   Произошла свалка, в которой Дарья Николаевна и Фимка усердно работали кулаками, но ввиду многочисленности нападающих, стали ослабевать, как, вдруг, возле них выросла статная фигура молодого мужчины, одетого в военный мундир. В этот самый момент была ошеломлена сильным ударом в бок Дарья Николаевна, пошатнулась и чуть не упала под ноги толпы, если бы ее не поддержал этот неизвестный, как из земли выросший мужчина. Он схватил ее на руки и быстро вынес из расступившейся перед ним толпы. Фимка, не помня себя от страха, следовала за их спасителем.
   - Салтыков, Салтыков... - пронеслось в толпе. - Дорогу Салтыкову...
   Глеб Алексеевич Салтыков был известен в Москве своей силой, молодечеством и беззаветной храбростью. Это было зимой. Положив почти бесчувственную Дарью Николаевну в пошевни, и помог сесть в них Фимке, он вскочил на облучек, крикнув кучеру: "пошел!"
   Лошади помчались.
   - Куда везти-то? - обернулся он к сидевшим женщинам, после того, как они проехали берег Яузы и свернули в один из переулков.
   Фима, оправившаяся от страха, сказала адрес.
   - На Сивцев Вражек! - приказал он кучеру и тот ударил вожжами по лошади.
   Красивое, сытное животное, казалось, не бежало, а летело. От этой, дух захватывающей езды, Дарья Николаевна очнулась.
   - Где мы? Куда мы? Где Антон? - спросила она, открывая глаза.
   - Барин вот нас домой везет, а Антон там стоит, не до него было... Слава Те, Господи, что живы выскочили...
   - Барин! Какой барин? Что ты путаешь?.. - придя уже совершенно в себя, спросила молодая девушка.
   - Какой барин, мне неведомо... Спросить можно.
   - Барин, а барин? - окликнула Фима Салтыкова. - Вы кто будете, барышня любопытствует?
   - Ротмистр гвардии Глеб Алексеевич Салтыков, - обернулся он к сидевшим в пошевнях.
   При лунном свете, отражавшемся на белой пелене дороги и на покрытых, словно белою скатертью крышах домов, Дарья Николаевна разглядела красивую, статную фигуру везшего их барина и у нее вырвался невольный возглас:
   - Ишь, он какой!
   - Какой есть! - ответил Салтыков. - Как позволишь тебя, боярышня, по имени и отчеству величать?
   - Дарьей Николаевной меня звать, Ивановой кличут...
   - Как себя чувствуешь?..
   - Да ничего себе, очухалась, саданул меня один подлец здорово... Уж не ты ли это?
   - Борони меня, Господи!
   - Чего страховаться! Садануть-таки нашу сестру бывает на пользу, чтобы знала место, чертова дочь, против десятерых не совалася...
   - Это ты, боярышня, правильно так сказала, воли вашей сестре нашему брату давать не приходится: только за дело, да вовремя, а так зря дубасить тоже не годится, притупится, чувствовать побои не будет, страх к ним потеряет...
   - Ты, я вижу, парень умный, коли такие речи ведешь, - заметила Дарья Николаевна. - А догадался ты, что бабы мы?
   - Нет, я принял вас за молодых парней... Думал изобьют молокососов, насмерть исколошматят, роду они, видимо, не простого, вот я и вступился...
   - Это Фимка-то не простого роду... - захохотала Дашутка.
   - Да ведь для парня-то в ней нежность есть, ну, так на барчука и смахивает... - заметил Салтыков.
   - Для парня-то оно пожалуй... - согласилась Дарья Николаевна.
   Лошади в то время катили уже по Сивцеву Вражку.
   - Где тут ваша усадьба-то! - обратился с вопросом к сидевшим в пошевнях Салтыков.
   - А вот здесь, налево... - сказала Фимка, указывая на красненький домик.
   - Стой!
   Лошади остановились. Обе девушки выскочили из пошевней, и Дарья Николаевна, казалось, не чувствовала ничего после только что данной ей встрепки.
   - Ну, прощай, Глеб Алексеевич, спасибо, что вызволил, хотя может я и одна бы справилась... Заходи ко мне, коли не побрезгаешь.
   Салтыков, тотчас же соскочив с облучка, стоял перед ней, освещенный луной. Дарья Николаевна невольно залюбовалась на его мужественную красоту.
   - Не премину явиться к твоим родителям... - сказал он.
   - Эко, хватил... К родителям только тебе как будто раненько... На том свете они оба, а косточки их на Драгомиловском кладбище.
   - Так, значит, одна живешь?
   - Вестимо одна... С кем же жить мне...
   - Не премину заехать, коли дашь мне дозволение.
   - Захаживай.
   Девушка скрылась в воротах, а Салтыков, сев на пошевни, быстро поехал от дома Ивановой.
   Встреча эта оставила в сердце Глеба Алексеевича сильное впечатление, особенно в последний момент прощанья с Дарьей Николаевной. Освещенная лунным светом, она стояла перед ним и он невольно залюбовался на ее глубокие синие глаза, казалось, освещавшие правильные черты лица, резкость которых смягчалась ими, здоровый румянец на щеках. И вся ее полная грации фигура, рельефно выделявшаяся в мужском костюме, сразу бросилась ему в глаза и заставила трепетно забиться его сердце.
   Всю дорогу он думал о ней, всю ночь мерещилась она ему в тревожных сновидениях. Не надо говорить, что он не замедлил своим посещением одинокой, заинтересовавшей его девушки и это первое же посещение решило его судьбу.
   Он влюбился окончательно. То, что в глазах других производило отталкивающее от Дарьи Николаевны действие, ему казалось в ней особенно привлекательным. В резких выходках молодой девушки видел он непосредственность натуры, в грубости и резкости - характер, в отсутствии обыкновенного женского кокетства - правду и чистоту.
  

XI

ВЕЩИЕ СНЫ

  
   На другой день после встречи с Салтыковым, Дарья Николаевна проснулась утром в каком-то совершенно незнакомом ей настроении духа.
   Выпив горячего сбитню с теплым калачем, она сделала свои обыкновенные хозяйственные распоряжения, на этот раз, к удивлению прислуги вообще, а Фимки в особенности, обошедшиеся не только без щедро рассыпаемых пощечин, но даже без брани и крика. Затем Дарья Николаевна молча удалилась из людской в комнаты и уселась за пяльцы. Время до обеда, который подавался ровно в 12 часов, Дарья Николаевна посвящала обыкновенно вышиванию ковров, салфеток, одеял и прочее. Работа шерстью и шелком была ее любимым занятием. Ей помогала неразлучная с нею Фимка, одна из всей дворни имевшая право сидеть при барышне.
   Но работа не спорилась. Дарья Николаевна бросила иглу и задумалась. Фимка, с утра уже наблюдавшая за своей барышней исподлобья, не переставала быстро работать иглой.
   Вдруг до нее донесся тяжелый вздох. Фимка не поверила своим ушам. Этот вздох она слышала, это вздыхала ее барышня. Игла упала из рук Фимки и она уже во все свои большие черные глаза глядела на Дарью Николаевну. Сколько лет безотлучно уже находилась она при ней, но никогда не слыхала, чтобы барышня вздохнула.
   "Что за причта? Что с ней делается?" - мелькнуло в голове наперсницы.
   "Ага, ага..." - мысленно ответила она про себя и чуть заметно улыбнулась, постаравшись, чтобы этой улыбки не заметила барышня, углубиться в работу.
   - Фимка, а Фимка!.. - позвала Дарья Николаевна.
   - Чего изволите?
   - Мне что-то недужится...
   - Болит что?
   - Нет, не болит, а так что-то не по себе, сосет под сердцем...
   - С чего бы это?
   - Кабы я знала, так и не говорила бы с тобой, с дурой!..
   - Это вы верно, барышня, дура я и есть...
   - С утра, вот, места найти не могу, а всю ночь сны какие-то нелепые в голову лезли, и все...
   - Глеб Алексеевич, чай?.. - не утерпела и прервала ее Фимка.
   - Это кто такой?
   - Да Салтыков, вчерашний...
   - А тебе почем ведомо, кто мне во сне снится, шкура ты барабанная...
   - Али не угадала?
   - Угадать-то угадала, да почему?
   - Что, почему, барышня?
   - Угадала-то ты...
   - Как же не угадать-то... Видела это я, как он, сердечный, на вас поглядывал. Да и молодец он из себя... Видный такой, красивый, вас была бы на диво парочка...
   - Пошла брехать несуразное.
   - Отчего и не побрехать, барышня, с брехотни ничего не сделается, а коли суженый, так его конем не объедешь!..
   - Суженый. Нашла суженого, - продолжала возражать Дарья Николаевна, но было заметно, что возражала она только для поддержания разговора, но что этот разговор не был ей неприятен.
   - Поди, чай, сердечный, и он тоже мается, - продолжала, между тем, Фимка.
   - И он, говоришь? Да разве я маюсь, сорока длинноязыкая.
   - А разве не маетесь, барышня; вестимо маетесь, только ведь и недолго помаяться, приедет сокол ясный, вечор али завтра, дольше не вытерпит, прикатит.
   - Да откуда ты все это знаешь, что ты размазываешь?..
   - Да что тут не знать-то, видела я вечор, как вы прощались, ну, сейчас мне в башку и въехало... Кажись, думаю, обоих проняло... Он-то весь на ладони, а об вас-то, Дарья Николаевна, было у меня сумление, а ноне, с утра, как я на вас погляжу, погляжу, вижу, что и здесь, значит, тронуло...
   - Ну и дотошная ты у меня, Фимка, сметливая...
   - Тоже около вас, Дарья Николаевна, а вам уму-то да разуму не занимать стать, ну и понатерлась.
   - А о сне-то ты как догадалась? - задала вопрос Иванова.
   - Да кому же девушке, как не парню, сниться-то!
   - Снился он мне, проклятый, снился... - созналась Дарья Николаевна, - до трех раз снился и все в разных видах грезился.
   - В разных видах?..
   - Да, перво на перво, будто бы мы с ним в темном лесу на санях мчимся, вьюга так и поет, полозья скрипят по снегу... Жмусь я к нему крепко, крепко, мне жутко становится; глядь, а по сторонам саней кто-то тоже скачет, глаза, как угольки горят, воют, лошадь храпит, несет во весь дух, поняла я во сне, что попали мы в волчью стаю, холодный пот от страха выступил на лбу, а я ведь тоже не труслива, тебе это ведомо; он меня своим охабнем закрывает, а лошадь все несет; вдруг, трах, санки ударились о дерево, повернулись, мы с ним из них выкатились, и у меня над лицом-то не его лицо, а волчья морда теплая... Тут я и проснулась.
   - Страсти какие, матушка-барышня! - воскликнула Фимка.
   - Заснула опять, и снова он мне пригрезился. Снилось мне, что идем мы с ним цветистым лугом, утро будто бы летнее, раннее, на мураве-траве и на цветах еще роса не высохла, поляна далеко, далеко расстилается, и идем мы с ним уже давно, и я притомилась. "Сем-ка присядем", - говорю я ему. Выбрали мы местечко, уселись, солнышко так хорошо пригревает, кругом все тепло да радостно, вдруг, вижу я змея большая-пребольшая вокруг него обвивается и в горло ему жало впускает, я как вскрикнула и опять проснулась...
   - Ишь ты, что пригрезится... - могла только выговорить совершенно испуганная Фимка.
   - А под самое утро, как заснула я, он опять передо мной, как тут, является. Вижу я площадь, народ на ней кишмя кишит, я на нее смотрю из затвора какого-то, окно сеткой прикрыто, Ю покой, в котором я нахожусь, маленький, словно мешок какой каменный, народ глядит на меня, как будто показывает, глянула я наверх, кругом тела обвитый, бледный такой да худой и на меня так грозно, грозно смотрит, что мурашки у меня по спине забегали, все ближе он к окну моему, и страх все больше во мне... С тем я уже совсем проснулась, встала и тебя кликнула... Дарья Николаевна замолчала. Молчала и Фимка.
   - К чему бы это сны такие? - задала первая вопрос.
   - Да ни к чему, барышня, ни к чему, Дарья Миколаевна. К чему и быть им... Так кровь девичья разыгралась, ну и полезло не весть, что в голову, - отвечала, после некоторого раздумья, Фимка, стараясь придать тону своего голоса возможно спокойный, даже небрежный тон.
   - Я и сама думала, что так в голову не весть что втемяшилось, может оттузили меня вчера порядком, так от этого.
   - А бока-то не болят, Дарья Миколаевна?
   - Бока как ни в чем не бывало, кулачишки у них у всех не стоющие...
   Казалось, облегченная от сердечной тяжести откровенным признанием, Дарья Николаевна бодро принялась за работу, но нет-нет, да поглядывала на окна, выходившие на улицу, по которой то и дело проезжали санки с обывателями и проезжими. Видимо, она ждала, веря в прозорливость своей наперсницы Фимки. Да и как было не верить ей, когда она как на ладони показала ей все волнующие ее, Дарью Николаевну, думы. Если она сумела на ее лице прочесть зароненные вчера ей в сердце добрым молодцом чувства, то, конечно, вчера же она верно прочла и на его лице те же чувства. Значит и он поспешит приехать.
   Девичья кровь, действительно, как выражалась Фимка, разыгралась в Дарье Николаевне. Она переживала неведомые для нее доселе ощущения. Образ Салтыкова не только в сновидениях прошедшей ночи, но и теперь стоял перед ее глазами, под сердцем сосало, и какое-то неопределенное беспокойство от не менее неопределенных желаний наполняло все ее существо. Она, всегда с аппетитом кушавшая заказанные ею самой вкусные, сытные и по преимуществу жирные блюда, почти не притронулась к поданному обеду.
   Отправившись, как это делала всегда после обеда, отдыхать, она не улежала и пяти минут, вскочила и стала ходить нервными шагами по своей спальне. Кругом все было тихо. В доме все спало послеобеденным сном. Эта тишина, как ни странно, еще более раздражала Дарью Николаевну.
   "Ишь дрыхнут, псы смердящие, телки бесхвостые, - внутренно бранила она покоющихся мирным сном Фимку и слуг. - Дрыхнут и горюшка им мало, что госпожа себе места не найдет нигде, что ни на еду, ни на сон ее не тянет..."
   "Ужели, действительно, обошел он меня вчера, околдовал окаянным взглядом своим, быстрым да пронзительным", - вспомнила она слова Фимки, и как бы на этот мысленный вопрос в ее памяти восставало вчерашнее прощанье с Салтыковым, и глаза его так и стояли перед ее глазами, так и проникали в ее душу.
   "Господи, вот дьявольское наваждение!.. Может, он и думать забыл о вчерашней переряженной девке, может, просто брешет Фимка, что что-то заметила?" - продолжала мысленно спрашивать себя Дарья Николаевна.
   Но глаза, его глаза, стоявшие перед ней, говорили иное, успокаивая ее, доказывая воочию, что Фимка не брешет. Вчера, именно вчера, он так смотрел на нее: "как кот на сало" - привела она, по обыкновению грубое, сравнение. Но это ее не обидело: пусть смотрит именно так, а не иначе.
   "ю может у него жена есть, - вдруг похолодела она вся, - или какая зазноба?"
   Она вспомнила обвившуюся около него во сне змею и почему-то решила, что это именно жена или зазноба.
   "Да я не посмотрю на жену и зазнобу, руками задушу... Никому не уступлю его, мой он будет, мой..."
   Она упала на кровать и в каком-то припадке бешеной неудовлетворенной страсти стала грызть подушку. Все тело ее как-то конвульсивно передергивалось. Она не помнила, сколько времени это продолжалось. После приступа нервного возбуждения наступила какая-то общая слабость.
   Дарья Николаевна заснула или, лучше сказать, лежала в каком-то забытьи. Ее разбудила не вошедшая, а почти вбежавшая Фимка.
   - Дарья Миколаевна, Дарья Миколаевна!
   - А?., что?..
   - К нам гость пожаловал!
   - Кто? Он?
   - Он-с, он-с, Глеб Алексеевич Салтыков.
   Дарья Николаевна, как была в домашнем платье, бросилась к двери.
   - Принарядились бы вы, Дарья Миколаевна, - заметила Фимка.
   - Ништо, хороша и так! - на ходу бросила ей ее барышня.
  

XII

ДОЧЬ ПЕТРА ВЕЛИКОГО

  
   Глеб Алексеевич Салтыков принадлежал к числу московских богачей и родовитых бар. Он жил в прекрасном, богато и удобно устроенном доме, на углу Лубянки и, как тогда называли, Кузнечного моста, в приходе церкви Введения во храм Пресвятые Богородицы. Молодой, тридцатипятилетний Салтыков только лет семь жил в Москве в бессрочном отпуску и числился ротмистром семеновского полка.
   Нахождение в Москве гвардейца, Полного сил и здоровья, во время царствования "дщери Петра" Елизаветы, было явлением совершенно исключительным. В высочайшем манифесте, при вступлении на престол этой императрицы, было сказано, что цесаревна "восприяла отеческий престол по просьбе всех верноподданных, особливо лейб-гвардии полков". Поэтому представители гвардии играли в то время в Петербурге первенствующую роль и были в величайшем фаворе.
   Для того, чтобы объяснить причины странного пребывания ротмистра лейб-гвардии семеновского полка Глеба Алексеевича Салтыкова в Москве, необходимо вернуться лет на восемь назад и рассказать тогдашние "петербургские действа", как называли современники происходившие в то время династические замешательства.
   В октябре 1740 года, когда императрица Анна Иоанновна умирала, временщик Бирон искал себе союзников и клевретов среди придворных. Миних внушал ему страх своими успехами, коварного Остермана он также опасался. Между тем, временщик мечтал выдать свою дочь за герцога Брауншвейгского Антона или женить сына на Анне Леопольдовне, но эти мечты были разрушены самой императрицей - она устроила брак Анны с Антоном и назначила наследником только что родившегося у них сына Ивана.
   У Бирона тогда явился новый клеврет, в лице дипломата Бестужева-Рюмина, которому он дал место Волынского в кабинете. Он-то и выручил благодетеля, в последние дни жизни Анны Иоан-новны заявив прямо и громко, что, кроме Бирона, "некому быть регентом". Он согласился составить челобитную, Якобы "вся нация герцога регентом желает", и императрица успела подписать бумагу о "полной власти" регента Бирона до совершеннолетия Ивана VI. Тогда к Бестужеву пристал Миних, Черкасский и горячее всех Остерман. Бирон долго отнекивался и наконец воскликнул:
   - Вы поступили как древние римляне!
   Какой страшной насмешкой звучат теперь эти слова!
   Родители Ивана не могли сопротивляться. Герцог Антон был бездарен и труслив столько же, сколько своенравен и избалован, и у него не было связей в чужой стране. Миловидная, кроткая, доверчивая Анна Леопольдовна, которой было всего 22 года, обладала смыслом и добрым сердцем, но была сонлива, необразована и забита тираном-отцом и грубою матерью, которая напоминала свою сестру Анну Иоанновну. Ни во что не вмешиваясь, сидела герцогиня дома, неубранная, подвязав голову платком, с одною фрейлиною, в скуке смертной.
   Она не терпела мужа, которого навязали ей "проклятые" министры и жаловалась на свою судьбу ловкому красавцу, саксонскому посланнику Линару. Кроме этого единственного, преданного ей, но сравнительно бессильного человека, был еще другой, уже совершенно ничтожный и слабый, не смевший к ней даже приблизиться, но безумно влюбленный в герцогиню и готовый за нее пойти в огонь и в воду - это был молодой гвардейский офицер Глеб Алексеевич Салтыков, пользовавшийся покровительством Черкасского.
   После смерти Анны Иоанновны, регент Бирон остался в Летнем дворце. Ему, обладателю 4 миллионов дохода, назначено 500000 пенсии, а родителям императора - только 200000. Герцог Антон, попытавшийся показать свое значение, был подвергнут домашнему аресту с угрозой попробовать рук Ушакова, тогдашнего начальника тайной канцелярии. Пошли доносы и пытки за малейшее слово, неприятное регенту, спесь и наглость которого достигли чудовищных размеров.
   Бирон обращался по-человечески только с цесаревной Елизаветой Петровной. У него зародилась мысль женить на ней своего сына, и он уже открыто поговаривал о высылке "Брауншвейгской фамилии" из России. Наглость зазнавшегося проходимца стала нестерпима. Несмотря на ужасы застенков тайной канцелярии, даже на улицах собирались мрачные толпы народа; по казармам послышался ропот. И везде перелетало имя Елизаветы, как веяние духа Великого Петра.
   Идеал создан, оттертый фаворитом от заслуженного первого места, опальный Миних, ожидавший себе ссылки от властительного соперника, предложил Анне Леопольдовне освобождение и, получив согласие, в тот же вечер весело поужинал в Летнем дворце, а ночью арестовал его хозяина, назвав его своим гренадерам "вором, изменником, похитителем верховной власти". Бирона вытащили в одном белье из-под кровати. Другой отряд гренадер арестовал Бестужева. Затем схвачены были два брата регента и его зять, генерал Бисмарк.
   Это было в ночь на 9 ноября 1770 года.
   В качестве волонтера при всех этих действиях был и Глеб Алексеевич Салтыков. Остерман, которого все считали тайною причиною низвержения регента, лежал совершенно больной. Но когда его позвали, он первый явился в Зимний дворец и сердечнее всех поздравил Миниха с новым подвигом. Остерман и вельможи признали Анну Леопольдовну правительницей, а Антона - генералиссимусом, то есть высшим чином в государстве. Бестужев был сослан в свою деревню. Бирон, после трехнедельного регентства, попал с родней в Пелым, где он и поселился с женой, сыновьями, дочерью, пастором и врачом, в домике, план которого был начертан самим Минихом.
   Временщиком стал новый немец, но это был Миних. Он мечтал об исправлении внутренних дел в духе Петра I, в особенности об ослаблении Австрии и о взятии Константинополя. Старый герой надеялся достигнуть заветной цели, с помощью юного товарища, Фридриха II прусского, который тогда начал войну за австрийское наследство, чтобы уничтожить свою соперницу, императрицу Марию Терезу. Не прошло и пяти месяцев, как Россия очутилась в руках нового временщика. На этот раз пришла очередь графа Андрея Ивановича Остермана.
   Он привлек на свою сторону герцога Антона, которого оскорбляло первенство по одному имени, и графа Линара, который не довольствовался первенством в покоях правительницы. В пользу ему послужило личное отвращение Анны Леопольдовны к первому министру, который надоедал ей скучными делами и угнетал её своим могуществом.
   Однажды Миних занемог. Остерману не трудно было убедить правительницу, что он лучше понимает дипломатию, чем фельдмаршал. Антон, между тем, нашептывал ей в другое ухо, что ее спаситель хочет стать "верховным визирем". Анна Леопольдовна подписала союзный договор с Австрией.
   Выздоровевший Миних немедленно пригрозил отставкой, но она была принята в конце 1741 года. Грозный полководец мирно удалился в свое имение и собирался отъехать на службу к Фридриху И. Но его так боялись, что Анна и Антон переменяли спальни каждую ночь, а Миниха озолотили добром, отобранным у Бирона: его годовой доход возрос до семидесяти тысяч рублей.
   "Настоящим царем российским", по словам посланников, стал Остерман, но всего на 8 месяцев. У него не оказалось помощников; никто ничего не делал, всякий заботился только об ограждении своей собственной особы. Правительница по-прежнему скучала и трепетала за судьбу своего собственного ребенка.
   Герцог Антон, муж ее, одолеваемый жаждой власти, которая прошла мимо него; а на смену временному царю возвышался Линар.
   Покуда муж и фаворит разделяли ненависть к хитрому дипломату, последний, наконец, запутался в собственных сетях. Его союз с Австрией вызвал вражду Франции, которая помогла Фридриху II. Он побудил Швецию объявить России войну, а в Петербурге орудовал его посланник, маркиз Шатарди - ловкий напудренный щеголь, любезный остряк и гостеприимный весельчак. Он сорил деньгами, чтобы низвергнуть Брауншвейгскую фамилию. Шатарди мог совершить переворот только во имя Елизаветы Петровны, в которой был близок его друг, веселый и всеведущий хирург Лесток, вызванный в Россию еще Петром Великим.
   Дочь преобразователя силою вещей выдвигалась на первый план в разгаре национального чувства, которое овладевало русскими, видевшими, что наверху, при падении одного немца возникал другой, а дела все ухудшались.
   Про верховных иностранцев распускались самые чудовищные сплетни. Народ говорил, указывая на окно цесаревны:
   - Петр Великий в Российской Империи заслужил; орлом летал и соблюдал все детям своим, а его дочь оставлена.
   Всем нравилось, что Елизавета избегла браков с иностранцам" и постоянно жила в России. Ходили слухи, что иноземные временщики преследовали ее: действительно, ей давали мало средств, при ней состоял урядник, который следовал за ней даже по городу. Ее двор был скромен и состоял из русских: Алексея Разумовского, братьев Шуваловых и Михаила Воронцова.
   Сама цесаревна превратилась из шаловливой красавицы, какой она была в ранней молодости, в грустную, но ласковую женщину, величественного вида. Она жила с чарующею простотой и доступностью, каталась по городу, то верхом, то в открытых санях, и посещала святыни. Все в ней возбуждало умиление народа: даже гостиннодворцы не брали с нее денег за товары. Но чаще всего видели ее в домике у казарм, где она крестила детей у рядовых и ублажала родителей крестников, входя даже в долги. Гвардейцы звали ее "матушкой".
   Между тем, шведы, по требованию Шатарди, объявили, что воюют "для освобождения русского народа от несносного ига иностранцев". Испуганная Анна Леопольдовна собиралась провозгласить себя императрицей.
   Лесток набросал для цесаревны два рисунка: на одном она была изображена с короной на голове, на другом - монахиней, с орудиями пытки у ног.
   - Если так, то я покажу всем, что я - дочь Петра Великого! - воскликнула Елизавета.
  

XIII

МЕЧТАТЕЛЬ

  
   Правительницу со всех сторон предупреждали об опасности, но она называла все это "пустыми сплетнями" и осыпала цесаревну ласками и подарками. Она даже показала ей последний донос. Елизавета уверяла ее в верности, обливаясь слезами.
   На другой день, ночью 29 ноября 1741 года, она помолилась, клянясь никогда не подписывать смертных приговоров, и поехала с своими царедворцами в казармы Преображенского полка.
   - Знаете, чья дочь я? Освободимся от наших мучителей-немцев! - сказала она.
   - Всех их перебьем, матушка! - крикнули усачи.
   Но цесаревна взяла с них слово не проливать крови. Гренадеры пронесли ее на руках в Зимний дворец, погруженный в глубокий сон. Елизавета Петровна сама увезла к себе Ивана и все жалела и ласкала малютку. Остальная Брауншвейгская фамилия была отправлена в Петропавловскую крепость, куда доставили также Остермана, Головкина, даже опального Миниха и других, всего до 20 особ.
   Утром народ ликовал по улицам, греясь у костров. Особенно радовалась рота преображенцев. Она была названа "лейб-компанией", что напоминало "надворную пехоту Софьи". Каждый рядовой стал дворянином и получил деревню с крестьянами. Люди, страдавшие при двух Аннах, были осыпаны милостями во главе их были уцелевшие из Догоруких и Бирон.
   Остермана и Миниха и других судили и определили: первого колесовать, второго - четвертовать, а остальных сослать в Сибирь. На эшафоте Остерман уже положил голову на плаху, как вышло помилование; его сослали в Березов, Миниха в Пелым. На пути с Сибирь, Миних встретился с возвращавшимся Бироном. Соперники-временщики молча раскланялись. Анну Леопольдовну с мужем отправили в Ходмогоры, где она умерла через пять лет.
   Иоанн VI был заключен в Шлиссельбургскую крепость, где он, бывший 13 месяцев императором, просидел двадцать три года.
   Преданность правительнице Глеба Алексеевича Салтыкова остав

Другие авторы
  • Давыдов Дмитрий Павлович
  • Кологривова Елизавета Васильевна
  • Трубецкой Сергей Николаевич
  • Скотт Майкл
  • Котляревский Иван Петрович
  • Чаянов Александр Васильевич
  • Кульчицкий Александр Яковлевич
  • Мандельштам Исай Бенедиктович
  • Греков Николай Порфирьевич
  • Стеллер Георг Вильгельм
  • Другие произведения
  • Зиновьева-Аннибал Лидия Дмитриевна - Электричество
  • Репнинский Яков Николаевич - Sag" mir,wie ich Dich vergessen (И скажи мне дорогая...)
  • Языков Николай Михайлович - Отрок Вячко
  • Романов Пантелеймон Сергеевич - Опись
  • Д-Эрвильи Эрнст - Vanozza Mia
  • Гиппиус Василий Васильевич - Жемчуга Гумилева
  • Алданов Марк Александрович - Святая Елена, маленький остров
  • Страхов Николай Николаевич - Преступление и наказание
  • Каченовский Михаил Трофимович - Об источниках для Русской Истории
  • Аксаков Иван Сергеевич - Не есть ли вредная сторона печати необходимое зло, которое приходится терпеть ради ее полезной стороны?
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 183 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа