Главная » Книги

Жданов Лев Григорьевич - Былые дни Сибири, Страница 6

Жданов Лев Григорьевич - Былые дни Сибири


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

еров, встав на ноги и учащенно кланяясь.
   - Ну ладно... Сказано и будет. А вот еще скажи: как тебе повынюхать удалось дельце-то?.. И сам не попался при этом!.. - желая изменить направление мыслей у обиженного недоверием шпиона, спросил Гагарин.
   - И оченно просто! Подговорил я тута бухаретина одного, Гирибдоску... Издавна ен в шпынях у нас послуживает. Да и сам - армяшка он, не мусульман алибо хто там иной... И носит нам вести всякие из своей бухарской земли и от мунгалов. Только на вид торг ведет, а сам рыщет, для нас вестей ищет... И ловкой, собака... Я, ему не сказываючи много, поуговорился на одно: со мною ехать, вора государева вынимать... И за помочь награду обещал...
   - Дадим, дадим... Ну?..
   - Ну и поехали. Ошшо одного прихватили, конюхом, а я - ровно бы работник евонный, киргиз. Да словно бы глухарь и нем от роду. Только на пальцах верчу да языком талалакаю, коли што мне надо... А сам ровно и не слышу, и говорить никак не могу...
   - Умно, Петрович! Ну...
   - Ну, проехали мы втроем ночью мимо слободы, а на зорьке и вернулись, словно бы от Каинска едем, от Тары... А тут у погоста и на Сысойку наткнулися. Вот мой Гирибдоска и давай лопотить, што на пути запоздал, затомился. Неможно ли где передохнуть?.. А усадебка-то вдовы-просвирни и тута. Батрак-то и говорит: "Тута пристать можно!" А мы и рады. Мой Гирибдоска в горнице спать улегся. А я уж и не сплю. По двору шнырю, то коням сена дам, то што... И все слухаю... А тут и поесть собрали. Кличут меня. А я - глухой, вестимо, как пень стою... Подошла вдова, пальцем в рот себе тычет, меня манит: мол, есть иди! Я пошел. А оба-то разбойника видят, што немой и глухой тута, свою речь смело повели. Не прикончить ли нас всех троих?.. "Купец-де с икрой, поди!" Это Клыч бает. А Сысойко ему на ответ: "Не стоит! Деньги отвозил басурманин, сам сказывал-де мне. А теперя опять в Тоболеск вертается за новыми рублями, товар скупать. Он сюды и заглянет, гляди. Тогда иное дело. А теперь скорее надо самим в Тоболеск добываться, самоцветы продать!" Я слушаю, все смекаю. Они нонче на зорьке верхами сюды покатили. И мы свою снасть наладили, в сани да почитай следом за ими. Тут я выследил, куды их понесло. Знаю я этого никанца. Там мы, коли што, и сцапаем голубчиков поутру! А теперь поспешать за главной птахой надоть!.. Пока псы, сторожа евонные, не повернули к слободе!..
   - Разумно все! Ждать просто не мог я от тебя прыти такой, Петрович. Сказал раз - и снова говорю. Не сиди долго в Питере, как поедешь, ко мне поспешай. А я мое слово тебе говорю: счастье свое найдешь тута!..
   - Батюшка!.. Милостивец! - кувыркнулся тут же лбом в ковер обрадованный наружно Нестеров. - Да за што милость такая? Я по правде твоему светлому сиятельству служить рад безо всякой корысти алибо што там!.. Одно слово твое милостивое - и довольно рабу твоему вековечному!..
   Снова кувыркнулся приказный, отдавая земной поклон, и ринулся к руке вельможи, но сильно стукнулся обо что-то острое и твердое, что было протянуто ему в этой руке.
   - Вот, возьми пока! - сказал Гагарин, невольно улыбаясь при виде того, как Нестеров отчаянно потирал себе лоб, разбитый почти до крови. - Это тебе за труды на память! Не взыщи на малости. Много больше получишь, как дело повершишь!
   Просияло лицо Нестерова, он и про боль забыл. Глазки загорелись и жадно впились в то, что подавал Гагарин, словно он не решался сразу взять в руки ценный дар.
   - Не стою я, милостивец! Да за што так жаловать изволишь раба твоего последнего? - причитал Нестеров, не сводя горящих глаз от большой серебряной табакерки, лежащей на ладони у князя, такой тяжеловесной, что она видимо оттягивала маленькую холеную руку вельможи. - Не мне такие дары от тебя брать, государь ты мой пресветлый!..
   - Но, но, бери, что там! - повторил князь. - Есть же у тебя тавлинка, видел я.
   - Есть, есть! Как не быть! - проворно выдернул плут из-за пазухи берестяную тавлинку, грубо украшенную тусклым узором из потертой фольги. - Грешен, потребляю это зелье чертово! Уж не взыщи!..
   - Чего взыскивать-то? Сам потребляю... Хотя бы и не след, согласно писанию. Ибо из крови блудницы то зелье выросло... Да Бог простит и мне, и тебе по немощи нашей человеческой. Ну, давай-ка сюды твою... Так!
   И тавлинка, поданная князю, очутилась у него в двух пальцах. Брезгливо морщась, он швырнул ее в пылающую печь, у которой сидел в своем любимом глубоком кресле. Крышка раскрылась, табак просыпался в огонь и ярко вспыхнул, разливая резкий запах, присущий дешевому сорту. Но скоро этот запах был унесен воздухом в трубу.
   - Ну а теперь бери новую! - улыбаясь, повторил Гагарин. - Только, гляди, табаку не просыпь!..
   Дрожащей рукой, краями пальцев взял было Нестеров подарок, но табакерка, слишком тяжелая почему-то, вырвалась и упала прямо на полу кафтана приказного, лежащую на ковре. Крышка со звоном отскочила и извнутри, мелодично звуча, просыпались кучей новенькие червонцы, положенные туда вместо табаку.
   Онемел совершенно, окаменел от радости и неожиданности приказный, но потом снова обрел дар голоса и движения.
   - Ми... ми... милостивец! - весь дрожа и кидаясь к ногам вельможи, забормотал осчастливленный бедняк. - Господи!.. Ручку... Нет!.. Ножки дай облобызать!
   И действительно, мокрыми, взасос, поцелуями осыпал Нестеров бархатные сапоги, надетые на князе.
   Тот с трудом брезгливо вырвал ноги из рук холопа, спрятал их под кресло от липких, противных поцелуев.
   - Ну, ну... довольно! Будет! - почти строго остановил он приказного. - Собери-ка лучше свой "табак", чтобы не рассыпался совсем.
   - Слушаю, слушаю, отец родной! - собрав и сложив снова в табакерку золотые, отозвался покорно Нестеров.
   И против воли почти по пояс подлез под кресло, желая убедиться, не закатилась ли туда какая-нибудь монетка. Потом так же на четвереньках, вызывая смех у князя, обшарил ковер кругом себя и, наконец, убедясь, что все червонцы дома, снова по-собачьи присел у ног Гагарина, который заливался смехом вместе с Келецким, глядя на него.
   - И забавный же ты! Моему Оське-горбуну не уступишь! - сквозь смех сказал Гагарин. - Видал шута моего Оську? Вот я вас спарую когда-нибудь. Он тоже мастак по-собачьи бегать... и лаять...
   - Гай-гау-гау! - неожиданно очень похоже залаял Нестеров, желая вполне угодить щедрому хозяину. - Гау-гау! - залился он злым собачьим лаем и вдруг кинулся к Келецкому с разинутой пастью, словно желая схватить за ногу.
   Келецкий от неожиданности вздрогнул и даже сделал было движение отскочить, но удержался. А Гагарин прямо побагровел от хохоту.
   - Лихо! Добрый пес!.. Только не надо на своих бросаться! - между смехом кидал он Нестерову.
   А тот уже извивался у ног Келецкого и Гагарина, то вытягиваясь, как пес на солнце, то повизгивая радостно и весело... А одной рукой просунул сзади между фалдами кафтана подхваченный гибкий чубук и ловко повертывал его во все стороны, как виляют от радости псы своим хвостом.
  
   С вечера долго не мог уснуть Многогрешный в своей баньке, где провел уже немало дней.
   Полумрак колыхался в небольшом помещении старой бани, теперь обращенной в человеческое жилье. Перед маленькой иконкой, принесенной просвирней, чуть теплилась зажженная лампадка, слабо озаряя один уголок на верхнем полке, куда поместила образ хозяйка. Но кроме того, чтобы не оставить недужного в темноте, она еще засветила ночник-каганец. В продолговатой неглубокой плошке, наполненной застывшим салом, потрескивая, горела светильня - фитиль, свернутый из ниток. Красноватый дрожащий огонек не мог совершенно разогнать тьмы, но и тьма не могла заполнить баню такой непроглядной, черной стеною, как было бы без этого огонька. Тени бегали по стенам, по углам, особенно сгущаясь там, над полком, у самого потолка, низкого и отсырелого, покрытого плесенью, как и бревенчатые стены.
   Сквозь оконце, не закрытое ставнем снаружи, затянутое пузырем вместо слюды, едва пробивалось сиянье луны, выглянувшей к полуночи из-за туч. Серебристые блики легли на прорезь окна, на почернелый подоконник, на край широкой скамьи, на которой устроено ложе больному. Под ним мягкий сенник, в головах две подушки. Тяжелая, теплая доха, в которой привезли сюда есаула, покрывает его теперь, и под нею не чувствуется довольно сильный холод, царящий здесь, несмотря на то, что с вечера топили сильно печь. Щели в полу, в потолке, в старых стенах быстро выпускают тепло и дают холоду проникнуть в темное низкое помещеньице. Но тут зато спокойно. Кругом - пустырь, огороды... Река подошла почти к самым стенам баньки. Только просвирня сама да два приятеля Клыч и Сысойко заглядывают к недужному, знают о его пребывании здесь, конечно, не считая самого отца Семена и дочери его. Но тем нет нужды допытываться, что за человек таится на задах у вдовы? Почему тайно ездит к нему даже лекарь-швед, получающий по целому рублевику за каждое посещение, плату, слишком большую и щедрую по тому времени.
   Вглядывается в окружающий полумрак Многогрешный, следит, как он зыблется, то редея, то сгущаясь здесь и там... Вот уж и за полночь время... Почти все сало растопилось в ночнике, плавает на его поверхности фитиль и неровно горит огонек, то замирая, то вспыхивая ярче... Лихорадка, еще не покинувшая раненого, с вечера жгла его. Теперь стало полегче. Чтобы омочить пересохшие губы и гортань, Василий протянул руку, нащупал на табурете туйяс, налитый квасом, зачерпнул ковшом, жадно осушил его, потом еще, еще, и снова откинулся на постель, протянулся, лежа на спине. Тихо кругом. Все спит. Собаки где-то лают вдалеке и даже узнать нельзя, что это лай, - такой он созвучно-протяжный, отдаленно-звонкий...
   А вот и ближе залаяли собаки... Их злой, заливистый лай доносится от поповской соседней усадьбы... И псы, сторожащие двор вдовы, тоже залились, откликаясь тревоге чутких собратьев-сторожей.
   - Видно, приехал хто к попу! - в полудреме подумал есаул. - Только хто бы? Уж близко и к утру... Светать скоро буде... Не мои ли робята?.. Нет! Они бы сюды прямо заглянули... Так, хто ни есть...
   С этой мыслью сон охватил Василия. Сразу, словно утонул, заснул он, потерял сознание. Но слух полудикаря и во сне верен есаулу. Слышит он, словно шаги приближаются к баньке. И не знает, снится ему или наяву там кто-нибудь подходит. Чужому некому. Свои, значит... Успокоенный этой мыслью, еще крепче смыкает глаза казак, погружается в сладкую дрему... А между тем вот и дверь отворяется... Струя холода ворвалась в баньку... Это не сон! Вошел кто-то.
   - Ты, Фомка... Али Сысойко?.. - в полудремоте бормочет есаул и, не ожидая ответа, хочет повернуться на другой бок, лицом к стене.
   Но что-то неожиданное происходит тут. Тяжелое что-то сразу накинулось, навалилось на него, хватает за руки.
   "Домовой душит!" - подумал Василий, не сразу придя в себя от кошмарного ощущения неожиданной тяжести, лежащей на груди. Но тут же он очнулся, захотел привстать и снова повалился на спину. Сомнений не было: не домовой его давит, не кошмар у него...
   Два человека, солдаты, не казаки, навалились на есаула, дюжие, тяжелые... Словно железными клещами сдавили они ему руки, прижали ноги своими ногами, не дают шевельнуться.
   - Полотенца давай! - говорит чей-то знакомый голос.
   Нестеров, приказный, тут с этими врагами, напавшими на сонного... Широкими полотенцами, как ребенка, пеленают, завертывают силача есаула, теперь беспомощного, не опасного никому...
   - Дохой ево заверните!.. Так. А я все евонные потроха заберу! - распоряжается тот же Нестеров.
   Но тут выступает другой кто-то, повыше, потоньше станом, одетый в хорощую доху.
   - Я сам везьму то впшстко! - плохим русским говором произносит этот другой.
   И собирает все, что разбросано было кругом по скамье и на полу во время короткой, мгновенной борьбы между вошедшими и есаулом. В узел, в какое-то рядно завязаны вещи Василия. Роются под подушками, распороли их, разворошили сенник чужие насильники... Стоя на ногах, поддерживаемый солдатами, извивается от злости есаул. Крикнуть бы хотел, но в первую же минуту нападения толстую мягкую тряпку какую-то плотно забили ему в рот враги. Воздух со свистом проходит сквозь трепещущие вздутые ноздри его... Глухие, дикие звуки клокочут в горле, в груди, не имея выхода через уста... Невнятно воет он, как смертельно раненный зверь, испуская задавленные носовые звуки... Вот на полке, по стенам стали смотреть и ковыряться люди, словно ищут, нет ли где тайной похоронки, не спрятано ли чего.
   Догадался есаул, что ищут враги, понял все и неожиданно, нечеловеческим усилием рванувшись всем телом, освободился из рук солдат, держащих его, но, спеленатый по ногам и по рукам, потерял равновесие и грохнулся на грязный холодный пол, теряя сознание.
   Обшарив все кругом, убедясь, что рубин не спрятан в щелях или в какой-нибудь похоронке, Келецкий дал знак выносить Василия.
   Широкие пошевни, стоявшие сначала далеко за усадьбой, у реки, теперь подкатили к бане. Нестеров, выйдя первым, стал усмирять и ласкать собак, заранее приученных к его подачкам. Псы затихли. Вынесли Василия, уложили, укутали дохой. Солдаты, Келецкий и Нестеров расселись, заполняя просторные пошевни, и бойко рванула вперед горячая тройка сильных коней, неслышно погружая копыта в рыхлый, свежий снег широкого пути... А сверху мириадами падали мягкие, пушистые хлопья рыхлой снежной пеленой, одевающие пустынную дорогу вдоль берега реки.
  
   Утро чуть брезжить стало в небольшое окно, забранное толстой решеткой, когда очнулся Василий и начал оглядываться вокруг себя.
   В толстой каменной стене пробито окно, и довольно высоко, почти под самым потолком узкой и длинной комнаты, имеющей пустынный и печальный вид.
   Есаул сразу узнал, где он. Это застенок, комната для допроса и пыток при палатах губернатора, при его канцелярии. Не раз приводил сюда Василий на мучения людей... И вот сам очутился в этих стенах, и не как судья, а как подсудимый... Понял все казак. На себя поглядел. Сняты лишние путы с него. Не сдавлена, по-прежнему, грудь, кляп вынут изо рта. Но кричать бесполезно. Стены толсты,, людей близко нет. Окно на пустырь глядит, где тоже не бывает никто... А и услышат его крики, так прочь кинутся... Никому и на мысль не придет бежать на помощь тому, кто попал в этот страшный покой... Руки по-прежнему крепко связаны у него широкими полотенцами, чтобы не было больно, как от веревок, врезающихся в тело. И ноги также спутаны. Но все-таки видно: приказано было бережно вязать есаула...
   Это дает надежду Василию... Все он сделает, чтобы освободиться... Все, кроме одного... Рубина не отдаст...
   Вдруг мучительная мысль мелькнула в мозгу.
   - Да не отобран ли уже от него драгоценный клад?.. Тут ли он?.. Не обронен ли дорогой?..
   Кое-как спустя ноги со скамьи, на которой лежал, Василий изловчился и сел. Поглядел еще кругом, послушал. Все тихо. Никого. Только темнеют в углу станки для пыток, блок и веревки дыбы свешиваются со сводчатого потолка. Поежился Василий, но сейчас же отвел взгляд от неприятных предметов и осторожно прислонился затылком к грязной, закоптелой, исцарапанной стене, пошевелил головой, не отнимая ее от твердой стены...
   - Здесь!.. Не потеряно, не взято сокровище! - обрадовался есаул.
   Он почувствовал твердый нажим рубина, запрятанного в широкой повязке, которою обмотана вся его израненная голова.
   Ночью во время борьбы повязка эта немного сдвинулась с места, на ней проступили пятна крови, вызванной напряжением во время борьбы. И сейчас жгут все раны, словно раскрылись они там, под повязкой. Но и во время борьбы старался не потревожить повязки Василий, зная, что там хранится, завернутое в грязную тряпицу, пропитанную засохшею, почернелой кровью, чтобы никому и в ум не пришло, какой клад таится под этой тряпкой.
   Что-то здесь будет?.. Если еще не обыскали его почему-то, то это сделают... Найдут...
   Сознание снова стало мутиться у Василия при одной мысли, что он лишится своего сокровища.
   "Умру скорее, а добром не отдам!" - еще раз решил он про себя.
   И, закрыв глаза, затих, стал ожидать.
   Ожидать пришлось недолго.
   Шаги послышались за дверью, в коридоре. Подходили пять или шесть человек, как острым своим слухом успел уловить есаул. Тяжелый ключ повернулся в дверях, звонко щелкнул тугой замок, дверь распахнулась, но только двое людей переступили порог застенка, остальные темнели неясной кучкой в коридоре, и впереди других Василий успел разглядеть ненавистную фигуру юркого приказного Нестерова, которого по справедливости считал виновником грозной беды, свалившейся, словно снег на голову, на Многогрешного.
   Один из вошедших, незнакомый есаулу Келецкий, задержался у двери, запирая ее теперь на ключ изнутри. Второй, толстый, приземистый, важный на вид, двинулся вперед к есаулу, словно желая получше разглядеть его среди полумглы, царящей в застенке.
   Василий сразу узнал Гагарина, которого видел несколько лет назад, когда тот воеводствовал в Нерчинске и приезжал в Тобольск.
   "Новый губернатор... сам пришел на допрос! - пронеслось в уме есаула. - Плохо дело. Тут не отвертеться щедрым посулом, крупной подачкой", как надеялся до последней минуты Василий, если бы его пришли допрашивать судьи и приказные, как это бывает обычно. Наемным, продажным следователям можно было бы в крайнем случае отдать все самоцветы, которые он забрал у Худекова и послал продавать сюда же, в Тобольск... Можно было прибавить вороха ценных, отборных мехов, награбленных за много лет и припрятанных в укромных местах... Все можно было отдать, только бы сберечь главное сокровище, рубин-амулет. А самого князя не купишь ничем... И новая мысль мелькнула в возбужденном, пылающем от лихорадки и от страха мозгу грабителя.
   Он вдруг, как огромная рыба, хлопнулся со своей скамьи на пол, почти к ногам подошедшего Гагарина и, лежа ничком, подымая только голову и снова прижимаясь лбом к полу, завопил:
   - Милосердия и суда прошу, государь ты мой, батюшка, ваше светлое сиятельство! Спаси и помилуй от недругов раба своего! Слово и дело государево сказать прикажи!..
   - А, старый знакомый! Васька-плут!.. Узнал меня! - с какой-то наигранной миной, не то глумливо, не то милостиво произнес Гагарин. - Послушаем, что нам скажешь... Зигмунд, подыми-ка его, если можешь... Да, пожалуй, и развязать можно... Ведь ты захватил?..
   Вместо ответа Келецкий молча вынул из кармана и положил на стол перед Гагариным двуствольный пистолет, взведя даже тугие курки на всякий случай.
   Гагарин одобрительно кивнул головой, подвинул простой табурет к некрашеному столу, сел, положив руку на оружие, и смотрел, как ловко распеленывал Келецкий есаула, поднятого и усаженного на скамью.
   Медленно, с невольным вздохом облегчения вытянул Василий свои отяжелелые, затекшие руки, поднял их над головой, опустил, снова вытянул, желая вызвать к ним прилив крови, отогнанной оттуда тугой, хотя и широкой перевязкой. Обе кисти и вся правая, глядящая из разорванного рукава, сильная, жилистая рука есаула казались иссиня-бледными, как у трупа. А на раненой левой руке из-под повязки просочились тонкие струйки крови, выступившей из раны, уже почти зажившей, но снова раскрывшейся во время ночной борьбы. Струйки эти уж подсохли и потемнели, как и проступившая сквозь ручную повязку кровь, как и пятна ее на головной перевязке.
   Онемение стало уменьшаться в руках, но они, как чуял есаул, сейчас еще совершенно бессильны. Вот как и ноги, которые, освободясь уже от пут, все же кажутся налитыми свинцом. Едва может Василий пошевелить ими, не то что встать и пойти... А когда он кое-как поднял обе ноги на воздух, оторвав их от пола, они задрожали и с глухим стуком снова прилипли к полу. Напрасно было и оружие класть перед собой Гагарину. Обессилен, по крайней мере на первое время, силач-есаул.
   Видит это и князь. Уселся удобнее, свободней, руку отнял от пистолета.
   Келецкий тоже занял место за столом, с краю, подвинул банку с чернилами, взял перо свежеочиненное, достал тетрадку, принесенную с собою для записи показаний, изготовился проделать комедию допроса.
   - Так как же нам?.. Ты ли сам все поведаешь?.. Или отвечать желаешь по чистой правде, по истинной, сказывай, плут! - прежним, и легким, и угрожающим в одно и то же время, тоном спросил Гагарин. - Чай, сам сдогадался, почему попал сюда, а?..
   - Вины за собой не ведаю, государь, вот как перед Истинным!.. А што поклеп какой ни есть возведен, то разумею... И почему поклеп пошел, тоже догадка есть у меня... Купца изымал я одного с обводными, воровскими товарами. Как присяга велит, обыск учинил, отобрал, што полагалось... Хотел сюды везти... Да и ево с собою захватил... хоша и порезал он себя малость с досады, што изловили ево, лиходея... И на меня с ножом было кинулся, да отвел Господь... А путем-дорогой тот купец...
   - Знаю... все знаю... - перебил нетерпеливо Гагарин. - Ты к делу поближе подкатывай... По околицам не броди, в ворота кати!.. Ну!.. И знай: за полное покаяние - полное отпущение дает Господь! И мы тако с тобою порешили быть же! Все начисто скажешь - вины избудешь... Словно и не было ее... Но... за малую утайку, за самую малейшую, пытки и муки смертные примешь! Вот мое слово! Помни. Теперя говори. Да поживей и покороче. Нет мне часу тут хороводиться с тобою...
   Задумался на мгновение есаул.
   А что если во всем признаться?.. Все открыть, камень дорогой отдать и тем хотя бы жизнь спасти да все остальное, что за долгие годы награблено и припрятано?.. Может, не тронут тогда, оставят ему его "животы", его сбереженья?..
   Посмотрел зорко на губернатора Василий. Сидит тот, губами так ласково усмехается... А в глазах... Смертный свой приговор прочитал в этих глазах есаул. И не ошибся. Сейчас же сам он сообразил: разве оставит его в живых Гагарин, такого опасного свидетеля?.. Конечно, не для Петра, для себя хочет захватить князь этот редкий самоцвет... Все в Сибири слыхали о страсти Гагаринской: собирать блестящие камни... Рубин он отберет, все отберет! Конечно, донес Нестеров и об остальной груде более мелких бриллиантов и крупного жемчуга, отнятого Многогрешным у купца... Все отберет князь, потом замучит либо просто голову срубить велит. Кто за есаула вступится!.. Знает Васька, как он сам поступал в подобных случаях, когда допытывался от своих жертв, где лежат их пожитки и добро, обещал им пощаду, а вызнав все, немедленно приканчивал своей рукою, чтобы и следов не было... Так и все делают в Сибири. Так и в московских Приказах творится порой... Так и Гагарин сделает.
   И свой правильный вывод есаул в сотый раз заключил решением: "Умру, а добром ничего не отдам!.."
   А громко между тем заговорил, с передышками медленно, будто задыхаясь от прежних повязок, а на деле желая выиграть время и обдумать каждое свое слово:
   - Всю правду-истину поведаю, светлейший князь-государь, ваше пресветлое сиятельство!.. Прикащик худековский, вишь, в меня пальнул скрозь двери, мало не убил! Той причины ради я и не поспел сам к твоей светлой милости достичь... А только вчерась ошшо верного товарища послал: все бы тебе он сдал по записи, што у купца было вынято... Чай, был у тебя товарищ?..
   - Тут твой товарищ, в городу, как мне ведомо, да у меня не бывал! - глумливо отозвался Гагарин. - Видно, с дороги сбился, моего домишки не нашел, в иное место попал. Мы сперва с тобою разберемся. А тамо и за им спосылаем... Так, сказываешь, все с дружком послал!.. И меха, и шелки никанские, и золотые чарки да другое там, что Худеков вез?.. И... зерна бурмицкие, крупнее горошины... и алмазы, изумруды... и все иные каменья самоцветные... Да?!
   - Точная правда, государь мой милосливый...
   - Как же ты это доверил такой клад чужому человеку?.. Дивно мне!..
   - Нельзя без веры и на белом свете жить, отец ты мой, милостивец!.. Помирать тогда, одно и остается!.. Вижу, сам не скоро одужаю... Вот и послал... Как присяга велит...
   - Добро... Добро. Так и запишем!.. Послал!.. И я тебе верю, детинушка. Великое ты слово сказал: без веры людям и жить неможно... Ну а что послал, не скажешь ли по статьям, без утаечки?..
   Встретились взорами князь-вельможа и есаул-разбойник. Жадным, злым огоньком сверкают глазки Гагарина, упорным, темным блеском непреклонной решимости загорелись глаза Василия, которых не опустил он перед пытливым взором своего судьи и, вероятно, палача через несколько минут... Не дрогнув голосом, говорит есаул:
   - Все перечислить могу. Вещи знатные, их не запамятуешь, как горшки на полке... Соболей отборных пять сороков, так чаю, што по сто рублев за вязку, не меней... Да лисиц сиводушек полвтора десятка. Тоже рублев на семь, на восемь кажная... Да чернобурых десяток, лучших же... Да бобровых шкурок дванадесять, рублев по десять кажная...
   - Ого! - вырвалось у Гагарина.
   Судя по оценке, шкурки были редкой доброты, потому что цена лучшего соболя или бобра тогда не превышала трех, шести рублей. А деньги по их покупной силе ценились раз в десять выше, чем теперь.
   Есаул продолжал перечислять все, что послал будто бы с Клычом к Гагарину, а на деле - продавать китайцу-торгашу.
   Кончил Василий длинный перечень, не назвав рубина. Замолчал.
   - Все ли, детинушка!? - уже суровей повторил вопрос Гагарин.
   Келецкий, подробно записавший товары, помянутые есаулом, тоже теперь глядит на него как-то особенно, с затаенной насмешкой и злобой.
   - Все, што тебе, господине, с Клычом было послано...
   - А еще не было ль чево, что и дружку не поверил, что и мне послать не удосужился?.. Ну-ка, сказывай!
   Явной угрозой уже звучит хриповатый, жирный голос Гагарина.
   Замялся Многогрешный. Видит, запираться дольше нельзя. Хоть наполовину, а правду сказать надобно.
   - Уж не взыщи... помилуй, государь!.. Ошшо одна штуковина была... Больно занятная, мудреная... Царево достояние... Смекал я долго, как быть... Тебе ли оказать находку али прямо государю представить?.. Да и...
   - И?!
   - И не посмел держать при себе. Думаю: хворый, помру... Попадет вещь заветная, царская, в руки негожие... И на том свету покою мне не будет!.. Я и послал с ею брата двоюродного прямо к государю, к царю-батюшке... Уж ден с десять, как поехал братан. Гляди, Верхотурье миновал и Ростес, к Соликамску ноне близко... Уж не посетуй, твое светлое сиятельство, на холопа своего неразумного, коли што не так содеяно! Не казни безвинно... Уж каюсь, уж послал!..
   - Ой ли... так ли?..
   - Хоть помереть тут на месте!.. Ошшо при том и чужие глаза были... На их сошлюся. Приказный один с апонцами к государю ж едет... При ем и послано! Коли не выехал он из Тоболеска, за им пошли, ево опроси... Послано... да разрази меня гром Господен... Да провалиться мне в преисподню, во бездны адовы! И кости штобы мои и родителев из земли были извержены... и...
   - Так ли?.. Ой ли, детинушка? - уж зашипел Гагарин, теряя самообладание. - А при тебе нет ли вещи той?.. Да и что за вещь? И не назвал досель...
   - Камешек-самоцвет! - торопливо отозвался Василий, бледнея от опасности, которая подступала все ближе и ближе, страшная, неотразимая. - Красный кровавик - самоцвет хинский с ихними знаками. Заклятой, сказывали... Казистый такой... будет с орешек с лесной, с хороший... Я и думал: царю прямо пошлю, не пожалует ли милостью?! И вот...
   - Отослал?.. С лесной орешек добрый?.. А не поболе ли!.. А?!
   - Может, и поболе малость...
   - И отослал? Вверил клад цены безмерной братану?.. Одинокого гонца послал с царским достоянием?.. А!..
   - Уж лукавый попутал... Виноват! - бормочет помертвелыми губами есаул.
   И чувствует, что от страха, от потери крови, от телесных и душевных мук сознание мутится у него, зеленые и красные огоньки и круги заплясали в глазах.
   А Гагарин, словно видит все, тешится мукой жертвы своей и вонзает в нее новые иглы своими вопросами.
   - А не облыжно ль толкуешь, парень? Не сохранил ли для себя царев клад?.. А!.. Молчишь... Ну, отвечай, собака! - вдруг прикрикнул князь, и лицо его побагровело, жилы вздулись на лбу.
   Холодеет отважный, много испытавший на веку грабитель не столько от грозного окрика, сколько от взгляда этих колючих глаз с покрасневшими от ярости белками, от сдержанной пока ярости, которая наполняет этого властного, толстого, несуразного на вид, человека, имеющего власть над жизнью и смертью миллиона людей, населяющих простор Сибири.
   Теперь все равно, правду ли сказать, дальше ли изворачиваться... Только бы отсрочить последнюю страшную минуту обыска, пытки... разлуки с заветным сокровищем и с жизнью, которая еще так манит сильного, нестарого есаула.
   - Твоя воля, господине... А я всю правду-истину сказал!.. Твой меч, моя голова с плеч... Весь я тута... Искали, поди, люди твои... Все мое хоботье забрали...
   - Искали... забрали... не нашли! Твоя правда, Васенька! - уже совсем ожесточаясь, говорит Гагарин. - Тамо нету... А вот мы еще на тебе пощупаем... А не найдем, так сам, поди, знаешь, для чего тут это все понавешано да понаставлено? Допрос учиним с пристрастием, как водится... Скажешь, собака, куды царское достояние укрыл, коли и на тебе его не окажется!.. А покуда...
   Он дал знак Келецкому. Тот пошел отворять двери, звать Нестерова и палачей. Гагарин тоже отошел от стола, стал ходить по узкой комнате, обуреваемый нетерпением и гневом, судорожно сжимая в руке пистолет, взятый безотчетно со стола. Он на мгновение тоже обратился к раскрываемой двери, где первою обозначилась поджарая фигура Нестерова, еще стоящего за порогом, в коридоре.
   Выхода не было. Всюду залезет проныра и отыщет самоцвет. А потом - пытка, мучения!.. И неожиданная мысль пронизала мозг Василия. Он вспомнил, как глотал большие стаканы водки одним залпом либо огромные куски хлеба и мяса под голодную руку... И сразу решился... Если сейчас на нем камня не найдут, еще есть возможность отсрочить муку и гибель... Он пообещает указать, где спрятано сокровище... Все потянется... А там, кто знает: товарищи придут на выручку, помогут убежать!..
   Самые несбыточные, странные и хаотические мысли, надежды молнией пронеслись в смятенном уме... Обдумывать некогда... Быстро добыл он рукой в волосах под повязкою тряпицу с рубином, достал его судорожным движением пальцев, незаметно поднес ко рту, сделал отчаянное глотательное движение и вдруг, захрипев, посинев, повалился навзничь, царапая скрюченными пальцами своими лицо, губы, шею, вздувшуюся и посинелую. Повязка, сорванная с головы этими судорожными движениями, обнажила еще незатянувшиеся раны, где новая ткань алела, словно пурпурный студень, источая крупные капли и струйки свежей крови из прорванных наново отверстий.
   Сначала легко скользнул по пищеводу тяжелый, холодный самоцвет, но он был слишком тверд и велик. Мгновенная спазма сжала горло... Камень застрял там в глубине, прервав дыхание, и Василий, без того обессиленный ранами и душевной бурей, сразу лишился сознания, багровея и темнея все больше с каждой минутою.
   Гагарин и Келецкий кинулись к нему при первом хрипе и сразу поняли, что тут случилось. А Нестеров, оставленный на пороге, вытянул по-щучьи свою голову и впился глазами во все, что происходило перед ним на другом конце мрачного застенка.
   - Зигмунд... смотри... умирает... Помоги ему! - крикнул было Гагарин.
   Но Келецкий по-французски негромко и решительно проговорил:
   - Молчите!.. Слушайте, что я буду говорить...
   Затем обратился к Нестерову, вид которого все объяснил без слов умному ксендзу. Это был опасный свидетель, и его следовало сбить с толку.
   - Ты цо ж там стоишь? Сюды иди. Поможи мне...
   Нестеров так и подлетел к скамье, на которой есаул лежал, вытянувшись и вздрагивая в последней агонии, пока Келецкий трогал его пульс, слушал затихающие удары сердца. Затем почтительно стал объяснять Гагарину:
   - От страху и жаху глова у злодзея не сдержала. Апоплексия, то есть мозговый и в грудях удар!.. Кревь разлилася... Помирать должен тен вор. Надо, жебы споведал его ваш пан поп... Жебы не казали, цо без споведи умар хлоп. Тоже не есть ладно...
   - Правда твоя! - сообразив, чего опасается Келецкий, подтвердил Гагарин. - Вот ты, Петрович, сбегай тут рядом к попу... При церкви при ближней... Теперь скоро и заутреню начнут. Пусть идет с дарами. Я, мол, зову!.. Поживее, слышь...
   - Лётом лечу! - встрепыхнулся сразу Нестеров, но на полуобороте так и застыл, не выдержав напора своих мыслей, обратился к Келецкому и униженно, и с каким-то затаенным вызовом в одно и то же время:
   - А, слышь, пан секретариуш... Нешто при кондрашке так бывает язык прикушен, вон как у Васьки?.. Гляди, ровно бы он задавленный...
   И приказный даже ткнул пальцем туда, где на скамье синело лицо есаула и темнел наполовину высунутый наружу язык, разбухший и сжатый судорожно-стиснутыми зубами.
   - Так то и есть, ежеле в грудях удар кревный... Духу не стает у человека... От он и делается, як удавленный!..
   - А... Глянь, благодетель... Внизу, под кадыком, ровно што выперло у нево... Не глотнул ли часом чево? - не унимался Нестеров, не владея собой, хотя и видел, как не нравится такая назойливость самому Гагарину, как хмурит тот брови и стучит прикладом пистоли по столу.
   Вне себя Нестеров. Он догадался сразу, в чем дело. Понял и то, что его провести хотят... Нестерпимо это для злой и жадной души приказного. Так бы он и кинулся на есаула, зубами разгрыз ему горло, вынул то, что там схоронено сейчас, и доказал обоим, что не дурак Нестеров. Но слишком много и так дозволил он себе...
   - Гугля в гардле?.. - спокойно на вид поясняет ему Келецкий, делая знаки Гагарину сдержать свой явный гнев и нетерпение. - То часто бывает... Там от сердца жила розервалась... И крев тут стоит в гардле... Но, потшебно за паном попом, же бы не скончался так человек... Идзь, идзь, пан Ян... Я вшистко повем тебе, як повруцишь до дому от попа...
   - Да... Али оглох? Часу терять неможно! - топнув ногой, прикрикнул Гагарин. - Иди, зови...
   - Мигом! - уже на бегу отозвался Нестеров, и его не стало.
   - Что же будет теперь?.. - негромко по-французски обратился Гагарин к своему секретарю и врачу. - Нельзя ли еще?
   - Что?.. Достать камень, спасти разбойника, негодяя?.. К чему?.. У вашего сиятельства теперь только руки чище останутся. Сам он покарал себя. Бог к тому привел подлого раба. Идите к себе, отдохните, пока тут его исповедовать станут... Я посторожу. А там, когда надо будет, все сделаем, достанем, уладим на ваших очах! Идите!..
   Почтительно, но настойчиво проводил князя из застенка Келецкий, позвал людей, стоящих за дверьми, и велел перенести еще не затихшего есаула в людскую комнату, на половине самого князя,
   Туда же явился священник, глухую исповедь дал умирающему и причастил в знак отпущения грехов...
   Затем все ушли из покоя, где на конике лежало вытянутое, уже начинающее холодеть тело Василия.
   Утро холодное и бледное сквозь занесенное снегом окно глядело на это страшное синее лицо, на распухшую шею трупа... Заперев двери, ведущие в общий коридор, Келецкий вышел через другую дверь в соседнюю комнату, миновал ее и ряд других покоев, занятых Гагариным, снова очутился в длинном внутреннем коридоре и стукнул в дверь Анельци, которая еще крепко спала в такой ранний час.
   Обрадовалась "экономка", увидя его, полагая, что на свидание является ее кумир, но тот сухо приказал:
   - Старуху, людскую стряпку побуди. Теплой воды надо мертвеца обмыть... Пусть нагреет. А сама принеси мне таз, кувшин с водою и губку в первую людскую, да тихо чтобы все делалось. И не слышал бы в доме никто ничего! Ну!..
   Не успел он дойти до своей спальни, служившей и кабинетом, как уже преданная Анельця была одета, разбудила старуху, приказала греть воду, а сама побежала с кувшином и тазом куда указал ей Келецкий.
   Оба они сошлись в людской, обращенной теперь в покойницкую.
   - Тут лежит один казак... Помер скоропостижно! - предупредил женщину иезуит, чтобы та не испугалась от неожиданности. - Вот он...
   Ахнула Анельця, и даже вода пролилась из кувшина, который заплясал в трепещущих руках.
   - Ах, Матерь Божия! Удавленник!..
   - Ну что тут распускаться!.. Ставь воду, ступай, принеси иголку покрепче и шелку красного или розового... Какой у тебя найдется...
   Еле нашла дверь испуганная женщина. А Келецкий обратился к Гагарину, который в соседнем покое выжидал, пока уйдет экономка.
   - Входите, ваше сиятельство. Теперь можно...
   И, введя Гагарина, продолжал:
   - Все готово, ваше сиятельство... Я прикрою только двери... Пожалуйте поближе...
   Повернув ключ, Келецкий вернулся к конику, положил рядом на табурет свою ночную рубаху, принесенную им вместе с поношенным костюмом. Потом раскрыл небольшой футляр, оклеенный кожей, в котором оказался набор хирургических инструментов.
   Светлый острый скальпель блеснул в руках Келецкого. Грудь и шея совсем были обнажены у трупа, каким казался Василий.
   Но он еще был жив. Только летаргическое оцепенение овладело им в тот миг, когда рубин остановился у него в горле, мешая дышать.
   Есаул слышал все, что творилось кругом, сознавал, что говорил священник, чувствовал как-то слабо своим охладелым телом прикосновение рук, когда его понесли из застенка в людскую. Слышал он, как все ушли, как снова появился Келецкий, голос которого он узнал, вместе с какой-то женщиной, вскрикнувшей и назвавшей его удавленником. Сквозь полураскрытые веки даже мог различить очертания людей, вошедших в комнату, Василий. И только двинуться, заговорить или хотя бы простонать он не имел сил, как ни хотелось ему этого.
   И вдруг еще человек вошел... Тяжелые шаги и голос Гагарина тоже сразу узнал есаул... К нему близко подошли оба. Стоят над ним. Вот что-то светлое сверкнуло в руке у поляка... Эта рука, такая огромная, заслонила последние проблески света, какие проникали в тусклые очи мнимого мертвеца... Что-то надавило на горло под самым кадыком Василию... Обожгло мучительно... Воздух сразу ворвался в широкий прорез горла, в стесненные легкие... И кровь темной струей хлынула навстречу волне воздуха, обагряя пальцы Келецкого, погруженные в разрез, откуда он вынул роковой рубин...
   Вместе с кровью и с остатками жизни невнятный крик вырвался из груди у Василия; захлебываясь собственной кровью, он пытался что-то выкрикнуть, вздрогнул несколько раз, вытянулся и затих.
   - Он еще жив! - в ужасе прошептал Гагарин, пятясь от Келецкого к дверям.
   - Был жив, каналья... Теперь капут!.. А вот и наша находка! - опуская окровавленные пальцы в кувшин, ополоскав там их и рубин, спокойно закончил Келецкий и подал камень Гагарину.
   Схватив талисман, все остальное забыл князь. Чудно горели грани огромного самоцвета... А таинственные знаки на одной из них, казалось, дышали темным, пурпурным пламенем еще сильнее, чем весь рубин.
   Бледный, охваченный легкой дрожью, любовался Гагарин несколько мгновений камнем, потом, словно против воли, кинул взгляд на залитый кровью труп есаула, поморщился и быстро пошел из людской, на ходу бросив секретарю своему:
   - Ну, благодарю за услугу! Не забуду... Устрой тут... А я видеть не могу...
   И скрылся за дверьми.
   Анельця постучала как раз в это время в другую дверь, куда ушла за иглою и шелком.
   - Подожди минутку! - крикнул Келецкий. Взял губку, лежащую в тазу, обмыл кровь с лица и шеи трупа, снял с него рубаху и полосатые порты, в которых был взят Василий, вытер этим лужу крови на конике, на полу, свернул окровавленные вещи и кинул в угол. Затем пошел, впустил Анельцю.
   - Иди сюда. Видишь, я пробовал, не оживет ли он... Сделал ему операцию... Ничего не помогло. Зашей рану. А то эти ослы московиты подумают такое, что и беды не оберешься... Зашивай!.. Потом зови старуху. Она не разглядит ничего своими бельмами... Обмойте, оденьте мертвеца... Вот, я свою рубаху принес и платье старое. Рост у нас одинаковый почти... Надо похоронить по-христиански. Хоть и вор был, и схизматик... А все же мертвых надо чтить... Ну, не стой деревом... Делай что сказано... Половчее... Чтобы незаметно было... А я пойду...
   И ушел.
   Вечностью показались Анельце те мгновенья, пока она десятком-другим стежков зашила края разреза, зияющего на шее трупа... Шатаясь, отошла она потом от коника, опустилась на табурет, стоящий поодаль, зажмурив глаза, в которых так и стояло лицо мертвого, эта страшная рана на шее... Явилась старуха-стряпка. Быстро омыла она труп, одела и уложила на том же конике, с руками, скрещенными на груди.
   Бескровный, бледный, словно просветленный, лежал Василий в тонкой рубахе, небольшое жабо которой скрывало шею и зашитый разрез. Поношенное, но господское платье придало совсем иной вид этому разбойнику-головорезу, и он казался воином, павшим на поле чести, а не вором, который случайно только избежал пытки и топора. К вечеру и похоронили его незаметно, тихо.
   Но еще перед обедом призвал к себе снова Нестерова Гагарин.
   - Одного Господь покарал!.. - сказал

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 200 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа