Главная » Книги

Волконский Михаил Николаевич - Кольцо императрицы, Страница 4

Волконский Михаил Николаевич - Кольцо императрицы


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

в лесу; туда цесаревна уезжает иногда на ночь и видится со своими приверженцами из гвардии. Но вот, видите ли, есть, конечно, люди, готовые помочь ей и помимо гвардии...
   Очевидно Шетарди говорил о себе. Князю Ивану неясно было до сих пор в этом разговоре одно: почему это вдруг французский посол, человек, все-таки чуждый всему собственно русскому, принимает такое близкое участие в деле русской великой княжны?
   - Вы, конечно, считаете себя в числе этих людей? - спросил он, боясь говорить прямо.
   - Да, потому что Франция всегда готова стоять за право и правду, - ответил Шетарди, как бы угадывая смысл вопроса Косого.
   Он ответил фразой, потому что, во-первых, как истый француз, не мог отказать себе в этом удовольствии, а во-вторых, он только и мог ответить фразой, потому что нельзя же было ему объяснять всю подноготную своей политики молодому человеку, русскому, совершенно равнодушному к интересам этой политики с точки зрения Франции.
   Однако князю Ивану, самому готовому постоять за правое дело, эта фраза показалась вполне правдоподобною. Рыцарское бескорыстие, которым дышала она, совершенно соответствовало и приемам, и манере, и той утонченной воспитанности, которая проглядывала в каждом малейшем движении Шетарди.
   - Что же надо делать? - спросил князь Иван.
   Шетарди поднял брови и заговорил размереннее.
   - Прежде всего нужно действовать крайне осмотрительно и осторожно. Задача состоит в том, чтобы поддержать сношения французского посольства с дворцом великой княжны. Мне самому часто показываться там, не компрометируя себя, нельзя. Вот потому нам и необходимо иметь ловкого и вполне толкового человека, на которого можно было бы положиться и который, если можно, ежедневно, незаметно служил бы связью между нами. Как с моей стороны, так и со стороны дворца будет сделано все возможное, чтобы облегчить эту задачу. Ну вот вам, мне кажется, удобнее, чем кому-нибудь, выполнить это, потому что вас здесь никто не знает и руки у вас развязаны. Вы можете придумать, что хотите. Сообразите, постарайтесь и дайте мне знать сами ли, или через Дрю, которого я пришлю к вам. Во дворце на первый раз обратитесь к Лестоку. Вот и все. Согласны?
   Князь Иван подумал немного и быстро ответил:
   - Согласен.
   Он согласился сразу, разумеется, не имея никакого определенного плана, как ему действовать; но этого и не нужно было - он знал, что все это возможно было устроить, и он устроит; согласился же он главным образом потому, что сделанное ему предложение захватило его, задело за живое. Тут нужны были и ловкость, и смелость, был риск, и притом риск за хорошее, честное, и это сразу увлекло князя.
  

II

  
   Князь Косой ехал от Шетарди в лучшем расположении духа, чувствуя невольное удовольствие и от своего богатого наряда, и от разговора с воспитанным, приятным человеком, и - главное - оттого, что ему предстояла деятельность, щекочущая его самолюбие, недаром Шетарди сказал, что "им нужен ловкий и вполне толковый человек".
   Он условился с Левушкой, что от посла заедет за ним, чтобы, не выходя из кареты, прямо вызвать Торусского и ехать вместе с Соголевым.
   Теперь князю Ивану не хотелось так, сразу, вернуться от своего праздничного настроения к обыкновенному будничному, снять свой расшитый кафтан и заняться обдумыванием предстоящего ему дела. Ему хотелось еще куда-нибудь поехать в своей карете и в богатом наряде, хотя едва ли это было благоразумно ввиду того инкогнито, которое ему было полезно сохранять теперь.
   Но так как ему хотелось именно этого, то у него сейчас же нашелся и предлог, в силу которого оказалось необходимым ехать сейчас же и как можно скорее к Соголевым. Ведь они знают, что он здесь, в Петербурге, - значит, нужно повидать их и уверить, что он уезжает, чтобы его больше не ждали там и по возможности забыли.
   Левушка, ожидавший князя Ивана, не заставил его долго сидеть в карете и, выбежав и вскочив к нему, первым делом осведомился:
   - Ну, что?
   - Ничего, - ответил князь Иван, - потом расскажу...
   Он еще не вполне сообразил, что можно сказать Левушке и чего нельзя.
   Тот не настаивал и начал рассказывать о том, что решил похоронить старика-нищего на свой счет и послал уже выбрать место на кладбище и заказать гроб.
   Наемные лошади кареты везли довольно быстро.
   Соголевы жили в новой, недавно отстроенной после пожара, части Петербурга, между Царицыным лугом и Невской першпективой, где дома и квартиры в них были дешевле.
   Кучер вез князя Ивана с Торусским через Греческую, знакомую уже Косому, улицу, на конце которой стоял дом великой княжны Елисаветы, имевший теперь для князя Ивана вдвойне важное значение. Может быть, завтра же ему удастся пробраться туда, и, может быть, завтра же он будет говорить с самой великой княжной и скажет ей, что готов все, все сделать, что только она пожелает.
   И князь Иван нагнулся к окну кареты, чтобы взглянуть на этот полный для него значения, знаменательный дом.
   Он нагнулся и вдруг быстро отстранился назад, потом снова заглянул. Ему показалось... нет, не показалось, а он ясно увидел старческую фигуру с седыми, падавшими из-под картуза прядями волос. Старик стоял в своем поношенном, дырявом мундире, опираясь на костыльную трость. Одна нога у него была на деревяшке.
   Князь Иван схватил Левушку за руку.
   - Сто с вами? - вздрогнул тот, видимо, не ожидая, что его разбудят так вдруг от его мыслей, которые он, устав рассказывать о старике, наладил на что-то очень хорошее, что не чуждо было воспоминанию о Соне Соголевой.
   - Смотрите, вон, видите? - показал Косой, пригибая Левушку к окну.
   - Где, сто, а? - спросил Левушка, так как смотрел совсем не туда, куда было надо.
   - Да вот же, - показал князь Иван, но в это время карета повернула за угол, и старик скрылся из глаз.
   - Сто вы говолите? Сталика-нищего видели? - сказал Левушка, когда князь объяснил, на что показывал ему.
   - Да, того самого старика... И волосы такие же, и нога на деревяшке... Он стоял прямо против дома великой княжны... Я видел совсем ясно...
   - Ну, сто ж? - успокоился Левушка. - Мало ли сталиков-нищих ходит?.. Из отставных солдат их много, и волосы у них седые, и ноги на делевяшках. Очень может быть...
   Спокойствие Левушки как-то сразу охладило князя.
   И в самом деле ничего не было удивительного, что он увидел нищего, похожего на того, который умер сегодня ночью у них в доме. Его не то что испугала, а поразила сначала неожиданность и близкое сходство, вот и все. Но теперь, когда первое впечатление прошло, князь, конечно, увидел, что это был вздор.
   - Плосто, я вам только сто говолил о насем сталике, вот вам и показалось, - соображал в это время вслух Левушка. - А нищих очень много у нас. Плежде было еще больше, а с тех пол, как заплетили...
   Но князь Иван не слушал уже соображений Левушки. Ему вдруг пришла в голову мысль и всецело заняла его.
   В самом деле, в Петербурге много таких нищих, каким был этот умерший старик. Нищие, очевидно, могут проходить во двор великой княжны, чтобы получить там подаяние. А ведь главное, чтобы, не подав подозрения, проникнуть во двор, а уж там проведут, куда надо, там все равно. Так чего лучше, как не под видом старика-нищего проходить к великой княжне хоть каждый день? И полное одеяние есть - осталось от мертвого, и деревяшка, и палка...
   И вдруг странное, жуткое чувство охватило князя Ивана: ему на один миг показалось, что будто это все где-то и когда-то было. Он вот так же ехал с Левушкой на лошадях и переодевался в хромого старика.
   "Что за вздор! - сделал над собой усилие князь Иван. - Дело вовсе не в этом... Да, так и нужно будет распорядиться. Нужно велеть только выпарить одежду старика и новую подкладку поставить: а там, для Шетарди, чтобы никакого уже не было подозрения, можно роль француза разыгрывать. Говорю я хорошо, никто не узнает, что я - русский, хоть магазин иностранных товаров открывай. А в самом деле, не открыть ли французский магазин и жить под видом хозяина-иностранца, а когда нужно, то нищий пойдет к великой княжне. Странно, этот нищий умер, а будет жить!.."
   - Как это говорят французы - король умер, да здравствует король! - проговорил Косой вслух вновь задумавшемуся Левушке.
   - Как вы говолите? - снова оглянулся тот. - Да здлавствует кололь? Нет, да здлавствует кололева!
   - Да вы про кого?..
   - Пло Сонечку Соголеву - она лучше всякой кололевы... Наплаво во двол, к клыльцу! - высунулся Левушка из кареты, показывая кучеру подъезд Соголевых.
   Они приехали.
   - Вот что, Торусский, - сказал князь Иван Левушке, выходя из кареты, - вы не проговоритесь как-нибудь, что я был сегодня у французского посла. Слышите?..
   - Холосо! - согласился Левушка.
  

III

  
   Князь Иван не ошибся, жалея расстроить свое хорошее, приподнятое настроение возвратом к будничной жизни, и хорошо сделал, что, придравшись к придуманному им предлогу, поехал к Соголевым. Этот визит не только не испортил его настроения, но, напротив, еще больше приподнял его.
   У Соголевых, живших в сравнительно дешевой наемной квартире, с маленькими комнатами, было, конечно, гораздо беднее, чем в доме французского посла, но дух порядочности и приличия царил в них одинаково во всем и вполне.
   Князя Косого с Торусским приняли очень любезно мать и обе дочери. Но только вот что сразу бросилось в глаза князю Ивану: не то что хозяйкою, но, так сказать, центром этой царившей у ней порядочности и изящества была не Вера Андреевна, не младшая ее дочь, но старшая - Соня, которую он единственно помнил, то есть хорошо помнил, так что мог узнать, где бы и когда бы ни встретился.
   И оттого ли, что он уже давно не был в обществе светских девушек, или уж его настроение было таково, но он, опустившись в кресло после приветствий у Соголевых, почувствовал себя очень хорошо.
   - Вот как! Вы перебрались к нам, в Петербург? Навсегда? Надолго? - обратилась к князю Ивану Соня, улыбнувшись своею особенною улыбкою, казавшеюся, благодаря ее родинке на щеке, немножко в бок, что и составляло самое прелесть.
   "Надолго", - хотелось ответить князю Ивану, но он вспомнил, что должен был сказать совершенно обратное, и, потупив глаза, ответил:
   - Не знаю; может быть, придется скоро уехать... эСтранное дело: ему вдруг, при виде ясных, светлых глаз Сони, как-то совестно стало прямо солгать ей.
   - Как? Лазве вы уезжаете? - с неподдельным удивлением спросил Левушка. - Когда же вы лешили?..
   - Сегодня утром, - ответил князь Иван, выразительно взглянув на Левушку.
   Тот понял и замолчал.
   Затем начался общий разговор, в котором принимали участие и сама Соголева, и Дашенька, сидевшая в кресле в стороне, говорившая, правда, мало и больше вскидывавшая глазами, останавливая удивленный взгляд, и Левушка; но все их слова совершенно стушевывались для князя Ивана пред тем, что говорила и делала Соня.
   Она собственно не говорила и не делала ничего особенного, сидела на небольшом диванчике спокойно, тихо и так же спокойно и тихо выслушивала до конца то, что ей говорили, и отвечала, не перебивая и не торопясь, изредка освещая, да, именно освещая все кругом себя своею улыбкой. И Косой видел, что как-то выходит так, что он сам говорит только для нее и слушает только ее.
   Говорили о вещах, разумеется, интересовавших всех в то время: о неожиданно начатой шведами войне, о персидском посольстве, которое присылает шах в Петербург с подарками и несколькими живыми слонами, об Остермане, о неудобствах и дороговизне жизни в Петербурге.
   Князь Иван, как недавно приехавший, не мог сообщить никаких местных новостей и слушал то, что ему сообщали, но зато, когда заговорили о Петербурге как о городе, он высказал свое впечатление и рассказал о Париже. И этот рассказ доставил ему большое удовольствие, потому что он видел, что Соня слушает с интересом.
   Заговорили и о великой княжне Елисавете.
   Вера Андреевна вдруг сообщила поразившую всех новость о том, что она знает наверное, что принцесса Елисавета выйдет замуж за французского принца Конти.
   Дашенька, точно проснувшись, взглянула на нее и остановилась. Соня обернулась к ней и тихо сказала:
   - Ведь принцессу хотели сватать за герцога Люнебургского, брата принца Антона.
   - Это - старая история, - перебила Вера Андреевна, - а я вам говорю последнюю и самую верную новость: она выходит замуж за принца Конти.
   - Сто ни день, то нового жениха отыскивают плинцессе! - сказал Левушка.
   Князь Иван при словах Веры Андреевны о французском принце первым долгом подумал, не может ли быть в этом известии связи с его разговором у Шетарди, но сейчас же сообразил, что, напротив, этот разговор служил явным опровержением сообщения Веры Андреевны. Предполагавшийся брак Елисаветы Петровны с кем-нибудь из иностранных принцев был построен на расчете лишить ее, как жену иностранного принца, всякой возможности занять когда-нибудь русский престол, устранить ее, так сказать, окончательно; между тем Шетарди действовал, по-видимому, совершенно наоборот. Не мог же он в самом деле одновременно поддерживать Елисавету в России и думать о ее браке с иностранным, хотя бы даже и французским, принцем!
   - Нет, - сказал князь Иван, - могу вас уверить, что вы ошибаетесь: уж за кого угодно можно выдавать принцессу, но только не за француза. Это я могу вам сказать наверное...
   - А я вам говорю, - заспорила Вера Андреевна, - что знаю наверное...
   - Да ни за кого она не выйдет, - попробовал вставить Левушка, - она ведь и гелцогу Люнебулгскому ответила так...
   - Ну, а я вам говорю, - настойчиво повторила Вера Андреевна, не желая сдаться, - что она будет за принцем Конти. Хотите знать, откуда я знаю это? Извольте: госпожа Каравак, жена придворного живописца, говорила это на вечере у Творожниковых.
   Князь Иван пожал плечами и ничего не мог ответить, потому что Вера Андреевна, желая, чтобы так или иначе последнее слово осталось за нею, вскочила с места и перешла к окну. Вообще она в продолжение получаса, что сидел у них Косой, раз пять вскакивала и опять садилась, шурша и размахивая своими юбками.
   В один из этих разов Соня встала, чтобы, кажется, показать князю Ивану с этажерки настоящую саксонскую чашку - один из остатков величия ее бабушки, и князь Иван слышал, как мать, встретившись с ней у стула у окна и поправляя этот стул, сказала ей на ухо по-французски:
   - Вечно вы перевернете всю мебель, за вами камердинеров нет...
   Соня не шелохнулась и только взглянула на мать, и по этому взгляду, которым обменялись они, в особенности по тому, как взглянула на дочь Вера Андреевна, Косому сразу стали ясны отношения Соголевой к своей старшей дочери. Но он, конечно, и вида не подал, что заметил что-нибудь, и, как ни в чем не бывало, стал рассматривать саксонскую чашку.
   После этого они пробыли недолго у Соголевых, но князь Иван, догадавшийся о "секрете" их семейных отношений, уже помимо своей воли следил за Верой Андреевной именно в этом отношении, и в каждом ее слове, взгляде и движении видел подтверждение сделанного им наблюдения.
   - Ну, сто, не плавда ли, холоса? - спросил Левушка у Косого, когда они снова сели в карету, чтобы ехать домой.
   Князь ничего не сказал, а только кивнул головою. Ему в эту минуту опять вспомнилась аллея в их деревне и как они шли тогда. Соня нисколько не изменилась с тех пор, лучше стала... и руки такие же, точеные...
   - А эта вторая... - сказал князь Иван. - Что она? Совсем не похожа на сестру; китайский божок какой-то...
   - Китайский божок!.. - подхватил Левушка со смехом. - Именно китайский божок. Отлично! Это надо лассказать.
  

IV

  
   Соня, с тех пор как стала жить у матери, так редко испытывала удовольствие, что едва ли даже оставались в ее памяти часы, на которых она могла бы остановиться в воспоминаниях без огорчения, боли и обиды.
   Самое лучшее в ее воспоминании были часы, проведенные ею в одиночестве, у себя в комнате. Иногда они проходили в мечтах, уносивших ее далеко в будущее, иногда и они были болезненны, но все-таки оставляли хороший, приятный след на сердце. Сегодня, однако, Соня была безотчетно довольна и собой, и судьбою.
   Конечно, она ни за что не призналась бы даже самой себе, даже в тайнике самолюбивой души, что она довольна была приезду к ним князя Косого. Он приехал, он помнил ее. Он недаром послал ей поклон через Торусского. Так, словами, она не думала этого, но чувствовала и знала, что это было верно, верно по тому, как смотрел на нее, как говорил с нею князь Иван и как он близко наклонялся к ее руке, когда она ему показывала бабушкину чашку.
   Когда князь и Торусский уехали, она прошла прямо к себе в комнату и села за пяльцы вышивать золотом по бархату - работа, которою она ограждала себя на целое утро, когда никого не было, от вторжений и налетов матери. Ее шитье потихоньку, под громадным секретом и тайной, продавалось старою няней в магазин, где платили довольно дорого, и выручаемые за это деньги шли на увеличение общего бюджета дома. Поэтому Соня требовала одного только - чтобы ее оставляли во время работы в полном покое.
   Денег у них это время было мало, значит - требовалась усиленная работа с ее стороны, но сегодня она не могла работать, как обыкновенно. Она была слишком рассеянна, иголка не слушалась ее.
   Она и Косой в своем разговоре ни единым намеком не напомнили друг другу о своих встречах и знакомстве в деревне. Но этого и не нужно было. Соня знала, что она и князь Иван не могут не помнить об этом, хотя в этих встречах и в этом знакомстве не было решительно ничего особенного, и поняла также при первом же взгляде на него, что и он знает это.
   Князю очень шел его бархатный кафтан. И держался он хорошо, и говорил, и смеялся, и шутил... Куда только, он сказал, ему нужно ехать? Зачем ему ехать? Тут была какая-то неясность, что-то не так.
   "Надо будет это выяснить", - решила Соня и задумалась: а что, как она ошибается, и все это ей только кажется и на самом деле нет ничего, решительно ничего нет? Он и в самом деле уедет и все пройдет...
   Соня думала так и улыбалась, потому что в сущности не верила в то, что думала.
   - А вы ничего не делаете, моя дорогая? - раздался в это время французский говор матери над самым ее ухом.
   Вера Андреевна, заглянув к Соне в дверь и увидев, что та забылась над работой с воткнутой наполовину иголкой, вошла и окликнула ее.
   Соня подняла голову.
   - Вы опять ничего не делаете? - повторила Вера Андреевна.
   - Отчего же "опять", маменька? - тихо ответила вопросом Соня.
   - Оттого что так работа нисколько не подвинется. Вы почти целые утра ничего не делаете. Одно из двух - или принимать гостей, или работать.
   - Но ведь нельзя же было не выйти к ним, ведь это невежливо. Наконец князь Косой познакомился с нами в деревне и был тут в первый раз...
   - И очень жаль, что был. Что, он богат?
   - Право, не знаю.
   - Кажется, его отец все прокутил. И он вовсе не симпатичен, груб ужасно и спорит.
   - Чем же он груб, маменька?
   - Тем, что спорит. Уж если я говорю что-нибудь, то знаю, о чем говорю. Ясно, кажется, если мадам Каравак говорит...
   - Но он ведь и не спорил, а говорил только, так же как и Торусский, как и все...
   - Ну уж позвольте мне лучше знать! Я сразу вижу, что это за господин. Я его больше не велю принимать к себе. Вот и все.
   - За что же, маменька?
   В до сих пор ровном и тихом голосе Сони послышалось не то что признак беспокойства, а чуть заметное внешнее выражение серьезного внутреннего чувства, чуть заметное, но все-таки не ускользнувшее от женского слуха Веры Андреевны.
   - Я вам не буду давать отчет в своих поступках, - снова переходя на французский язык, сказала она.
   Соня, взглянув на нее, ответила по-русски:
   - Как вам будет угодно, маменька.
   - Я знаю, что все будет, как мне угодно, - раздражаясь, громче заговорила Вера Андреевна. - Я знаю, что все будет так, как я хочу, а не вы, понимаете... так и запишите это!.. - и, должно быть, чтобы сейчас же на деле доказать, что все "будет так, как она этого хочет", Вера Андреевна наклонилась над пяльцами с работой Сони и, взглянув попристальнее, проговорила, обводя пальцем край узора: - Это никуда не годится: криво, совсем криво; нужно распороть и переделать.
   - Маменька, - дрогнувшим голосом ответила Соня, - ведь это по крайней мере два дня работы...
   - Ну, что ж из этого? Хоть бы месяц...
   - Но я... - начала было Соня.
   - Но я, - снова подхватила Вера Андреевна, - говорю вам, что так оставить нельзя; нужно распороть, распороть и распороть.
   - Но я не успею исполнить к сроку, - смогла наконец проговорить Соня, - мне сказали, что нужно непременно к четвергу.
   Она не упомянула ничего про "магазин", то есть что в магазине сказали няне, что нужно к четвергу, потому что между ними было обусловлено никогда не говорить про магазин. Они стыдились этого даже друг пред другом.
   Вера Андреевна поняла, что обстоятельства сложились вполне в пользу Сони; настаивать ей было нельзя, и потому она заявила:
   - У вас вечно найдутся возражения! Делайте, как хотите, но только это ни на что не похоже, криво, косо - черт знает что... и вечные оправдания... Вы - Дурная дочь, да дурная дочь.
   - Нет, маменька, я - не дурная дочь, - спокойно ответила Соня. - Вы не знаете, что значит дурная дочь.
   Вера Андреевна повернулась, как бы не слушая, и, крепко хлопнув дверью, вышла из комнаты.
  

V

  
   - Ну, сто ж, лассказывайте, однако? - спросил Левушка у Косого, когда они остались вечером вдвоем.
   Целый день им мешали. К Левушке, как нарочно, заезжали по разным делам и просто так, посидеть, молодые люди.
   Но князь Иван не выходил к ним. В этот день план у него окончательно созрел.
   Он распорядился, чтобы собрали одежду нищего и привели ее в порядок, съездил к парикмахеру и заказал себе подходящий парик, - словом, устроился так, чтобы быть как можно скорее готовым.
   - Ну, лассказывайте! - повторил Торусский. - Как же это так? Вы плосите, чтоб я не плоговолился о том, сто вы были у Шеталди, и вместе с тем говолите, что вы уезжаете. Тут сто-то есть, недалом...
   Князю Ивану вовсе не хотелось рассказывать Левушке все подробности, но ответить все-таки было нужно. Солгать, выдумав что-нибудь подходящее, Косой не умел.
   - Вот, видите ли, - заговорил он, - дайте мне честное слово, что вы не проговоритесь ни под каким видом.
   - Даю слово, - сказал Левушка.
   - Ну, так вот. Мне нужно некоторое время остаться так, чтобы никто ничего не знал обо мне. Значит, я вас попрошу говорить всем, если бы спросили обо мне, что я уехал, словом, что меня нет в Петербурге.
   - Зачем же это?
   - Так надо.
   - Я знаю, сто так надо. Но пличем же тут Шеталди?
   - Тут не один Шетарди, тут дело идет о великой княжне Елисавете, - сорвалось у князя Ивана, и он тут же пожалел, зачем это сорвалось у него.
   - О великой княжне? - протянул Левушка. - Вот сто! Значит, плавда, что фланцузский посол хотел совлатить ее...
   - То есть как совлатить?
   - А так... Сто он вам говолил?..
   - Французский посол - друг великой княжне; он хочет оказать поддержку ей. Я сегодня имел случай вполне убедиться в этом.
   - Так кому же вы служить будете? - спросил опять Левушка.
   - Как кому? Разумеется, великой княжне.
   - Но по уговолу фланцузского посла. Нет, тут сто-то не ладно.
   - Как не ладно? Что ж тут может быть неладного? Шетарди - безусловно рыцарь и хочет постоять за право и правду, а право и правда на стороне великой княжны. Шетарди хочет помочь ей, и для того ему нужен помощник, который служил бы, так сказать, передатчиком...
   - Значит, вы будете все-таки ему служить?..
   - То есть не ему, а дело тут общее, хорошее и честное дело...
   Князь Иван тут только заметил, что ему как будто приходится оправдываться в чем-то, точно слова Торусского, что "тут что-то неладно" имеют свою долю справедливости.
   - А я бы ему в молду дал! - заявил вдруг задумчиво Левушка. - Ну, чем он может помогать великой княжне, а? Вы знаете, как она смотлит на таких помощников? Вы знаете? Нет? Ну, так я вам ласскажу. Плиходит к ней однажды Миних и говолит, сто он готов возвести ее на плестол, пусть только она ему прикажет это, и стал пред ней на колена. Знаете, сто она ответила ему на это? "Ты ли тот, котолый колону дает, кому хочет? - заговорил Левушка, становясь в позу. - Я ее и без тебя, ежели пожелаю, получить могу". Так вот какова великая княжна! А Шеталди тут путается вовсе не из-за того, что хочет постоять за плаво и плавду. Его ласчет ясен.
   - Какой же у него может быть расчет?
   - Какой ласчет? Очень плосто! Мы подделживаем в насей политике Австлию, ослабления котолой всеми силами ищет Фланция. Это ей для всей Евлопы нужно. Ну, вот, тепель, значит, Фланция ищет тоже насего ослабления, потому что мы подделживаем Австлию, и натлавляет на нас Тулцию и Свецию. Тепель Свеция нам объявила войну. А она - союзница Фланции, значит, нужно ей помочь. И вот Шеталди хочет, чтобы вызвать у нас, внутли госудалства, замешательство и неулядицу, пелеволот...
   - Да какое же замешательство, когда все на стороне великой княжны более, чем были на стороне регентши, когда она арестовала Бирона? Если случится переворот, то он должен произойти так же тихо, как и арест Бирона.
   - Алеет Билона - не пелеволот. Мало ли сто может случиться! Наконец Шеталди не знает, сто все на столоне Елисаветы Петловны. Ему бы только воду замутить. Это главное. И дело выходит отнюдь не чистое, как вы говолите. Это вовсе нехолосо со столоны Шеталди... Ему все лавно, сто будет с великой княжной - лись бы только затеять у нас неулядицу. Вот он и путается...
   Князь Иван задумался. Теперь он уже не жалел, что разговорился с Левушкой. Наконец он спросил:
   - Но как же сама великая княжна? Ведь она, видимо, ничего не имеет против сношений с Шетарди. Шетарди мне прямо указал на Лестока...
   - Да какие же тут могут быть сносения? Ну, самое больсее, сто великая княжна возьмет, если ей понадобится, денег у фланцуза, вот и все. Возьмет в долг, а потом отдаст. Вот и все.
   Левушка казался правым. Они проговорили еще довольно долго, и когда князь Иван остался один, то стал подробно и обстоятельно вспоминать и разбирать весь их разговор. Того радостного настроения, которое он испытывал сегодня с утра, у него уже не было. Правда, он далеко еще не убедился в справедливости Левушкиных соображений, но все-таки чувствовал, что Торусский прав. Его, князя Ивана, втягивали в игру, именно в игру, где не было ясности и определенности действий, а требовались подвохи, подвохи и обходы. Это уже было несимпатично. Затем было нехорошо, что он, русский дворянин, становился на сторону чужих, французов, в сущности наших неприятелей, и являлся пред великой княжной как бы их представителем.
   Если бы ему сказали, что вот надо идти туда-то и умереть за великую княжну, сделав то-то и то-то, он пошел бы, не сомневаясь и не раздумывая, но здесь ничего такого не было прямого и откровенного. Тут нужно было подумать, потому что вдруг явились возражения Левушки, который, может быть, и не знал, что говорил вещи весьма важные и веские для князя. И князь Иван думал и соображал, и, чем больше думал, тем больше развивалось в нем чувство недовольства собою за сегодняшнее утро.
   Одно только было действительно хорошо сегодня утром - это Соголевы, то есть полчаса, проведенные у них.
   И на этом воспоминании о Соголевых князь Иван заснул тихо и спокойно.
   На другой день он, убедившись окончательно, как ему следует поступить, поехал к Шетарди и наотрез отказался принимать от него какие-либо поручения.
  

Глава пятая

ОПОЛЧИНИН

I

  
   Ополчинин не только думал, что ему везет в жизни, но и несокрушимо верил в это.
   И действительно, все у него всегда выходило гладко и не приходилось ему почти никогда задумываться ни над чем.
   Будучи зачислен солдатом в гренадерскую роту первого гвардейского полка - Преображенского, где сами государи были полковниками, Ополчинин встал сразу на хорошую дорогу и с большою гордостью надел свой мундир. Кутежи, предшествовавшие и последовавшие за этим важным в его жизни событием, настолько стоили ему дорого, что денег у него почти не осталось. К тому же он в один вечер проиграл порядочно. Но Ополчинин не унывал, ходил пить в долг, рисковал иногда ставить на карту, не имея ничего в кармане, проигрывал, отыгрывался, а иногда и выигрывал, но не серьезно, а так - пустяки, которые у него тут же и расходились незаметно. Большую, серьезную игру, конечно, нельзя было вести без денег.
   Мало-помалу это стало скучно Ополчинину. Нужно было непременно достать денег. Где только, он не знал.
   И вот тут, как ему только стало скучно без денег, они и пришли, и самым неожиданным для Ополчинина образом, и из такого источника, на который он никак уже не мог рассчитывать.
   Это случилось в первый же раз, как ему пришлось идти в караул во дворец.
   Одна из его смен пришлась на внутренние комнаты, и его поставили у дверей проходной галереи на одиночный пост.
   Убранство дворца, с его зеркальными окнами, расписными потолками и штучными паркетами, с богатою штофною мебелью, опьяняюще подействовало на воображение Ополчинина. Он стоял, не шевелясь, на часах, как это требовалось по правилу и, казалось, был точно каменный, неживой человек, но его мысли нельзя было сковать никакими правилами. Он стоял и думал. Галереи и залы дворца наполнялись в его воображении придворными, зажигались свечи в люстрах и кенкетах, слышался говор нарядной толпы, и среди этой толпы был он, но не солдат на часах у дверей, которого никто не замечает, а такой человек, на которого все смотрят, все обращаются к нему и все его знают... Что ж, разве так трудно выделиться, разве так трудно выйти в люди? Вот хотя бы их адъютант Грюнштейн. Он просто - сын саксонского крещеного еврея, приехал в Россию восемнадцати лет, стал торговать, расторговался. Поехал в Персию, много видел на своем веку. Говорят, там прожил одиннадцать лет. Составил огромное состояние, даже богатство. Задумал вернуться в Россию. На пути его ограбили астраханские купцы, избили его в степи, отняли все и оставили лежать замертво. Попал он к татарам, бежал от них, добрался до Петербурга, поступил в полк, и вот теперь адъютант, на дороге... Он сразу приблизил к себе Ополчинина, выбрал его, так сказать, и уже дает кой-какие поручения, и эти поручения, если только Ополчинин будет исполнять их, как надо, могут повести к большому благополучию. Разве не все вероятия за то, что великая княжна Елисавета взойдет на престол и скорее, чем думают многие, а тогда...
   По галерее послышались шаги, и Ополчинин увидел приближавшегося принца Антона, мужа правительницы, в сопровождении русского генерала. Ополчинин молодцевато отбил ружейный прием, отдавая честь, и вытянулся окончательно в струнку.
   Принц шел, разговаривая с генералом, который не совсем бойко отвечал ему по-немецки. Поравнявшись с Ополчининым, принц вдруг остановился и, раскрыв рот, заикнулся.
   Ополчинин по взгляду, которым, выпучив глаза, смотрел на него генерал, понял, что заикание принца относится к нему, Ополчинину. Легкая дрожь пробежала по его спине, он вытянулся еще сильнее и с томительным ожиданием ждал, когда принц, как известно, сильно заикавшийся, кончит свой вопрос, чтобы узнать поскорее то, что у него спрашивали или говорили ему.
   Оказалось, принц Антон желал узнать, давно ли служит молодой часовой в полку. Ополчинин ответил. Тогда принц стал спрашивать очень ласково и милостиво, нравится ли ему служба и доволен ли он обстоятельствами.
   - Ве-ерно... для начала ча-асто бывает затруднение... - сказал принц.
   Ополчинин опять ответил, что служба нравится, что он всем доволен, а затруднения преодолевает по мере сил.
   - А в деньгах? - спросил принц.
   Тут Ополчинин, осмелевший от милостивого обращения к нему, согласился, что затруднения в деньгах преодолевать ему бывает подчас трудно.
   Тогда принц Антон стал говорить, что он, как генерал-фельдмаршал, - "отец" всем солдатам и потому готов всегда прийти им на помощь, и, чтобы доказать это на деле, жалует часовому, ему, Ополчинину, солдату из дворян, сто червонцев.
   Сказав это, принц Антон, не выслушав даже благодарности, проследовал дальше, видимо, очень довольный собою, а Ополчинин остался стоять в некотором недоумении, наяву или во сне случилось все только что происшедшее?
   Поступок принца вышел неловок, однако был совершенно понятен и объясним. Дело было в том, что принцесса Елисавета Петровна постоянно благодетельствовала гвардейским солдатам, в особенности гренадерской роте преображенцев. Она крестила у них детей, делала подарки, входила в их нужды и оказывала им всякую поддержку в беде. Она делала это от души, умно и тогда, когда это действительно требовалось обстоятельствами. Солдаты понимали и ценили ее ласку и чуть не боготворили ее. При дворе знали об этом и были сильно недовольны, однако мерами строгости действовать боялись. Еще при Бироне хотели ввести свой немецкий элемент в гвардейские полки, пополняя их чужестранцами, но эту меру провести было очень трудно, потому что в полку немцам житья не было и никто туда не шел. Оставалось попробовать поступать так же, как действовала Елисавета Петровна, то есть щедростью. И вот принц Антон "попробовал", причем на свое счастье попал ему под руку обезденеживший Ополчинин.
   Принц Антон рассудил, со своей точки зрения, казалось, верно, то есть выказал крайнюю щедрость молодому, недавно вступившему в полк солдату, значит не закостенелому еще в преданности Елисавете и могшему повлиять на своих молодых товарищей в пользу двора, составить как бы оппозицию старым - безусловно уже преданным Елисавете. Но так как поступок принца был несамостоятелен, то, как и всякое подражание, явился пересолом. Деньги достались ни за что ни про что кутиле Ополчинину, и вышло смешно.
   Оставшись один на часах, Ополчинин стоял и сам едва удерживался от смеха, почти не веря тому, что получит обещанные сто червонцев. Но он их получил. После его смены в караульное помещение явился бывший с принцем генерал - он оказался Стрешневым, шурином Остермана, - принес сто червонцев и начал расхваливать принца и его жену, говоря, что вся Европа уважает их, что доказывается небывалым съездом иностранных послов в Петербург, великая же княжна легкомысленна, и, кто не хочет попасть в беду, тот должен держаться не ее, а настоящего правительства. Однако весь этот эпизод был несомненным признаком слабости этого правительства. Так это и поняли потом в партии великой княжны.
  

II

  
   На этот раз это было уже несомненно. Князь Косой шел с Царицына луга, от Остермана, которому подавал прошение о зачислении себя на службу по дипломатической части, чтобы быть посланным куда-нибудь за границу к посольству (покончив с Шетарди, должен же был он предпринять что-нибудь, и вот он с Левушкой придумал эту комбинацию), он шел и вдруг на одном из поворотов, подняв голову, увидел пред собою, шагов на двадцать впереди, хорошо уже знакомую ему теперь фигуру все того же старика-нищего, не дававшего ему покоя. Но на этот раз он не мог уже ни ошибиться, ни поверить в то, что ему только почудилось. На этот раз старик шел впереди его на двадцать шагов расстояния и действительно шел, стуча по деревянной панели своей палкой и деревяшкой на ноге. И мундир на нем и картуз были подходящие, и волосы седые на обе стороны.
   Сначала князь Иван приостановился, словно все-таки хотел проверить себя, не мерещится ли ему. Но нет, старик шел и торопился, хотя подвигался медленно, неловко ступая своей деревяшкой. Князь хотел было догнать и заглянуть ему в лицо...
   "Да не может быть, чтобы это был наш старик! - думал он. - Ведь мы с Торусским всего неделю тому назад похоронили его в чистом саване и в свежевыдолбленной колоде. Разумеется, не может быть!"
   Но князю Ивану была неприятна та смесь видения с действительностью, которая как бы дразнила и раздражала его.
   "И чего он вечно попадается мне? - думал он со злобою, идя сзади и почему-то, как бы помимо своей воли, стараясь так соразмерять свой шаг, чтобы расстояние между ними постоянно оставалось одно и то же. - И почему он попадается мне, а другим не попадается?.. То есть попадается - вот лавочник посторонился и дал ему дорогу, - но они его не замечают, не обращают внимания на него?"
   Один раз князь даже поймал себя на том, что следит, действительно ли все замечают старика-нищего и сторонятся или проходят чрез него, как чрез чисто световое, а не физическое явление. Но старик шел как надо, и никто не "проходил" чрез него.
   "Нет, надо будет отвлечься, перестать думать", - убеждал себя князь Иван, но, убеждая себя, все-таки шел по следам нищего, не позволяя себе обогнать его.
   Однако случайно было так, что их дороги совпадали: старик вел князя Косого к Адмиралтейской площади, через которую и без того князю нужно было пройти.
   На площади старик зашагал скорее, так что Косой отстал от него немного больше, но все-таки не терял его из вида.
   Старик был уже почти на средине площади, когда князю Ивану снова пришла шальная мысль:
   "А вдруг как он возьмет да исчезнет так вот, среди площади?.. Что тогда?.."
   Старик в это время свернул вбок от того направления, по которому нужно было идти князю Ивану.
   Косой остановился. Ему было интересно, что ж дальше будет, куда пойдет старик.
   Тот пошел прямо к низенькому одноэтажному домику, прилепившемуся сбоку площади, на котором красовалась вывеска бильярдного дома. Князь Иван смотрел во все глаза. Старик подошел к крыльцу бильярдного дома, оглянулся несколько раз, быстро шмыгнул в дверь крыльца и исчез в доме.
   Князь Иван, не раздумывая, тоже повернул и наискось пошел по площади к этому дому. Он думал, выиграл расстояние, но, оказалось, ошибся, сойдя с мощеной дороги и попав в вязкую грязь никогда не высыхавшей площади. Чуть не завязнув в этой грязи, он должен был выбраться вновь на мостовую, дойти до протоптанной тропинки к бильярдному дому и пробираться по ней.
   Не отдавая себе хорошенько отчета в том, что делает, князь, войдя на крыльцо, отворил стеклянную дверь в просторные сени с такою поспешностью, точно рассчитывал захватить или застать еще там старого нищего. В сенях никого не было. Другая стеклянная дверь вела из них направо в комнаты для посетителей.
   Откуда-то сверху, с лестницы с мезонина, сбежал подросток-побегушка, попытавшийся юркнуть мимо князя Ивана в эту дверь. Косой остановил его.
   - Что вы, какие тут нищие? Я никакого старика не видел! - быстро заговорил подросток на вопрос князя Ивана о старике и, двинувшись вперед, гостеприимно распахнул внутреннюю дверь: "Пожалуйте, дескать, милости просим, а народ не задерживайте!"...
   В первой, открывшейся за стеклянной дверью, комнате было накурено, и в этом дыму виднелась стойка буфета с дремавшим за нею хозяином, а дальше, через отворенную дверь из следующей комнаты слышались голоса и доносилось щелканье шаров.
   При входе князя Ивана хозяин - по виду иностранец - кашлянул, и голоса притихли.
   Косой вошел и, приблизившись к стойке, стал расспрашивать хозяина о старике-нищем. Он хотел теперь непременно дознаться о нем, так же безотче

Другие авторы
  • Козин Владимир Романович
  • Коган Петр Семенович
  • Щеглов Александр Алексеевич
  • Горбунов-Посадов Иван Иванович
  • Засулич Вера Ивановна
  • Розенгейм Михаил Павлович
  • Герасимов Михаил Прокофьевич
  • Чаадаев Петр Яковлевич
  • Коковцев Д.
  • Поло Марко
  • Другие произведения
  • Айхенвальд Юлий Исаевич - Белинский
  • Боткин Василий Петрович - (Письма Белинского и Боткина к Краевскому)
  • Волынский Аким Львович - Литературные заметки
  • Сементковский Ростислав Иванович - Предисловие к русскому изданию
  • Короленко Владимир Галактионович - Основные даты жизни и творчества В. Г. Короленко
  • Ровинский Павел Аполлонович - Мои странствования по Монголии
  • Доппельмейер Юлия Васильевна - Доппельмейер Ю. В.: Биографическая справка
  • Ключевский Василий Осипович - Отзыв об исследовании В. И. Семевского "Крестьянский вопрос в России в Xviii и первой половине Xix в."
  • Федоров Николай Федорович - Мыслитель-"ученый", "слишком ученый", то есть ученый-филистер
  • Случевский Константин Константинович - Балтийская сторона
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 135 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа