Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Война и мир. Том 1, Страница 23

Толстой Лев Николаевич - Война и мир. Том 1


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

ривез с собой своего воспитанника (почему-то князь Николай
  Андреич называл Анатоля воспитанником) не для моих прекрасных глаз. Мне
  вчера сделали пропозицию насчет вас. А так как вы знаете мои правила, я
  отнесся к вам.
  
  - Как мне вас понимать, mon père? - проговорила княжна, бледнея и
  краснея.
  
  - Как понимать! - сердито крикнул отец. - Князь Василий находит тебя
  по своему вкусу для невестки и делает тебе пропозицию за своего
  воспитанника. Вот как понимать. Как понимать?!... А я у тебя спрашиваю.
  
  - Я не знаю, как вы, mon père, - шопотом проговорила княжна.
  
  - Я? я? что ж я-то? меня-то оставьте в стороне. Не я пойду замуж. Что
  вы? вот это желательно знать.
  
  Княжна видела, что отец недоброжелательно смотрел на это дело, но ей в
  ту же минуту пришла мысль, что теперь или никогда решится судьба ее жизни.
  Она опустила глаза, чтобы не видеть взгляда, под влиянием которого она
  чувствовала, что не могла думать, а могла по привычке только повиноваться, и
  сказала:
  
  - Я желаю только одного - исполнить вашу волю, - сказала она, - но
  ежели бы мое желание нужно было выразить...
  
  Она не успела договорить. Князь перебил ее.
  
  - И прекрасно, - закричал он. - Он тебя возьмет с приданным, да
  кстати захватит m-lle Bourienne. Та будет женой, а ты...
  
  Князь остановился. Он заметил впечатление, произведенное этими словами
  на дочь. Она опустила голову и собиралась плакать.
  
  - Ну, ну, шучу, шучу, - сказал он. - Помни одно, княжна: я держусь
  тех правил, что девица имеет полное право выбирать. И даю тебе свободу.
  Помни одно: от твоего решения зависит счастье жизни твоей. Обо мне нечего
  говорить.
  
  - Да я не знаю... mon père.
  
  - Нечего говорить! Ему велят, он не только на тебе, на ком хочешь
  женится; а ты свободна выбирать... Поди к себе, обдумай и через час приди ко
  мне и при нем скажи: да или нет. Я знаю, ты станешь молиться. Ну, пожалуй,
  молись. Только лучше подумай. Ступай. Да или нет, да или нет, да или нет! -
  кричал он еще в то время, как княжна, как в тумане, шатаясь, уже вышла из
  кабинета.
  
  Судьба ее решилась и решилась счастливо. Но что отец сказал о m-lle
  Bourienne, - этот намек был ужасен. Неправда, положим, но все-таки это было
  ужасно, она не могла не думать об этом. Она шла прямо перед собой через
  зимний сад, ничего не видя и не слыша, как вдруг знакомый шопот m-lle
  Bourienne разбудил ее. Она подняла глаза и в двух шагах от себя увидала
  Анатоля, который обнимал француженку и что-то шептал ей. Анатоль с страшным
  выражением на красивом лице оглянулся на княжну Марью и не выпустил в первую
  секунду талию m-lle Bourienne, которая не видала ее.
  
  "Кто тут? Зачем? Подождите!" как будто говорило лицо Анатоля. Княжна
  Марья молча глядела на них. Она не могла понять этого. Наконец, m-lle
  Bourienne вскрикнула и убежала, а Анатоль с веселой улыбкой поклонился
  княжне Марье, как будто приглашая ее посмеяться над этим странным случаем,
  и, пожав плечами, прошел в дверь, ведшую на его половину.
  
  Через час Тихон пришел звать княжну Марью. Он звал ее к князю и
  прибавил, что и князь Василий Сергеич там. Княжна, в то время как пришел
  Тихон, сидела на диване в своей комнате и держала в своих объятиях плачущую
  m-llå Bourienne. Княжна Марья тихо гладила ее по голове. Прекрасные
  глаза княжны, со всем своим прежним спокойствием и лучистостью, смотрели с
  нежной любовью и сожалением на хорошенькое личико m-lle Bourienne.
  
  - Non, princesse, je suis perdue pour toujours dans votre coeur,
  [40] - говорила m-lle Bourienne.
  
  - Pourquoi? Je vous aime plus, que jamais, - говорила княжна Марья,
  - et je tâcherai de faire tout ce qui est en mon pouvoir pour votre
  bonheur. [41]
  
  - Mais vous me méprisez, vous si pure, vous ne comprendrez jamais cet
  égarement de la passion. Ah, ce n'est que ma pauvre mère... [42]
  
  - Je comprends tout, [43] - отвечала княжна Марья, грустно
  улыбаясь. - Успокойтесь, мой друг. Я пойду к отцу, - сказала она и вышла.
  
  Князь Василий, загнув высоко ногу, с табакеркой в руках и как бы
  расчувствованный донельзя, как бы сам сожалея и смеясь над своей
  чувствительностью, сидел с улыбкой умиления на лице, когда вошла княжна
  Марья. Он поспешно поднес щепоть табаку к носу.
  
  - Ah, ma bonne, ma bonne, [44] - сказал он, вставая и взяв
  ее за обе руки. Он вздохнул и прибавил: - Le sort de mon fils est en vos
  mains. Décidez, ma bonne, ma chère, ma douée Marieie qui j'ai toujours
  aimée, comme ma fille. [45]
  
  Он отошел. Действительная слеза показалась на его глазах.
  
  - Фр... фр... - фыркал князь Николай Андреич.
  
  - Князь от имени своего воспитанника... сына, тебе делает пропозицию.
  Хочешь ли ты или нет быть женою князя Анатоля Курагина? Ты говори: да или
  нет! - закричал он, - а потом я удерживаю за собой право сказать и свое
  мнение. Да, мое мнение и только свое мнение, - прибавил князь Николай
  Андреич, обращаясь к князю Василью и отвечая на его умоляющее выражение. -
  Да или нет?
  
  - Мое желание, mon père, никогда не покидать вас, никогда не разделять
  своей жизни с вашей. Я не хочу выходить замуж, - сказала она решительно,
  взглянув своими прекрасными глазами на князя Василья и на отца.
  
  - Вздор, глупости! Вздор, вздор, вздор! - нахмурившись, закричал
  князь Николай Андреич, взял дочь за руку, пригнул к себе и не поцеловал, но
  только пригнув свой лоб к ее лбу, дотронулся до нее и так сжал руку, которую
  он держал, что она поморщилась и вскрикнула.
  
  Князь Василий встал.
  
  - Ma chère, je vous dirai, que c'est un moment que je n'oublrai
  jamais, jamais; mais, ma bonne, est-ce que vous ne nous donnerez pas un peu
  d'espérance de toucher ce coeur si bon, si généreux. Dites, que peut-être...
  L'avenir est si grand. Dites: peut-être. [46]
  
  - Князь, то, что я сказала, есть все, что есть в моем сердце. Я
  благодарю за честь, но никогда не буду женой вашего сына.
  
  - Ну, и кончено, мой милый. Очень рад тебя видеть, очень рад тебя
  видеть. Поди к себе, княжна, поди, - говорил старый князь. - Очень, очень
  рад тебя видеть, - повторял он, обнимая князя Василья.
  
  "Мое призвание другое, - думала про себя княжна Марья, мое призвание
  - быть счастливой другим счастием, счастием любви и самопожертвования. И
  что бы мне это ни стоило, я сделаю счастие бедной Amé. Она так страстно его
  любит. Она так страстно раскаивается. Я все сделаю, чтобы устроить ее брак с
  ним. Ежели он не богат, я дам ей средства, я попрошу отца, я попрошу Андрея.
  Я так буду счастлива, когда она будет его женою. Она так несчастлива, чужая,
  одинокая, без помощи! И Боже мой, как страстно она любит, ежели она так
  могла забыть себя. Может быть, и я сделала бы то же!..." думала княжна
  Марья.
  
  
  

    VI.

  
  
  Долго Ростовы не имели известий о Николушке; только в середине зимы
  графу было передано письмо, на адресе которого он узнал руку сына. Получив
  письмо, граф испуганно и поспешно, стараясь не быть замеченным, на-цыпочках
  пробежал в свой кабинет, заперся и стал читать. Анна Михайловна, узнав (как
  она и все знала, что делалось в доме) о получении письма, тихим шагом вошла
  к графу и застала его с письмом в руках рыдающим и вместе смеющимся. Анна
  Михайловна, несмотря на поправившиеся дела, продолжала жить у Ростовых.
  
  - Mon bon ami? - вопросительно-грустно и с готовностью всякого
  участия произнесла Анна Михайловна.
  
  Граф зарыдал еще больше. "Николушка... письмо... ранен... бы... был...
  ma сhère... ранен... голубчик мой... графинюшка... в офицеры произведен...
  слава Богу... Графинюшке как сказать?..."
  
  Анна Михайловна подсела к нему, отерла своим платком слезы с его глаз,
  с письма, закапанного ими, и свои слезы, прочла письмо, успокоила графа и
  решила, что до обеда и до чаю она приготовит графиню, а после чаю объявит
  все, коли Бог ей поможет.
  
  Все время обеда Анна Михайловна говорила о слухах войны, о Николушке;
  спросила два раза, когда получено было последнее письмо от него, хотя знала
  это и прежде, и заметила, что очень легко, может быть, и нынче получится
  письмо. Всякий раз как при этих намеках графиня начинала беспокоиться и
  тревожно взглядывать то на графа, то на Анну Михайловну, Анна Михайловна
  самым незаметным образом сводила разговор на незначительные предметы.
  Наташа, из всего семейства более всех одаренная способностью чувствовать
  оттенки интонаций, взглядов и выражений лиц, с начала обеда насторожила уши
  и знала, что что-нибудь есть между ее отцом и Анной Михайловной и что-нибудь
  касающееся брата, и что Анна Михайловна приготавливает. Несмотря на всю свою
  смелость (Наташа знала, как чувствительна была ее мать ко всему, что
  касалось известий о Николушке), она не решилась за обедом сделать вопроса и
  от беспокойства за обедом ничего не ела и вертелась на стуле, не слушая
  замечаний своей гувернантки. После обеда она стремглав бросилась догонять
  Анну Михайловну и в диванной с разбега бросилась ей на шею.
  
  - Тетенька, голубушка, скажите, что такое?
  
  - Ничего, мой друг.
  
  - Нет, душенька, голубчик, милая, персик, я не отстaнy, я знаю, что вы
  знаете.
  
  Анна Михайловна покачала головой.
  
  - Voua êtes une fine mouche, mon enfant, [47] - сказала она.
  
  - От Николеньки письмо? Наверно! - вскрикнула Наташа, прочтя
  утвердительный ответ в лице Анны Михайловны.
  
  - Но ради Бога, будь осторожнее: ты знаешь, как это может поразить
  твою maman.
  
  - Буду, буду, но расскажите. Не расскажете? Ну, так я сейчас пойду
  скажу.
  
  Анна Михайловна в коротких словах рассказала Наташе содержание письма с
  условием не говорить никому.
  
  Честное, благородное слово, - крестясь, говорила Наташа, - никому не
  скажу, - и тотчас же побежала к Соне.
  
  - Николенька...ранен...письмо... - проговорила она торжественно и
  радостно.
  
  - Nicolas! - только выговорила Соня, мгновенно бледнея.
  
  Наташа, увидав впечатление, произведенное на Соню известием о ране
  брата, в первый раз почувствовала всю горестную сторону этого известия.
  
  Она бросилась к Соне, обняла ее и заплакала. - Немножко ранен, но
  произведен в офицеры; он теперь здоров, он сам пишет, - говорила она сквозь
  слезы.
  
  - Вот видно, что все вы, женщины, - плаксы, - сказал Петя,
  решительными большими шагами прохаживаясь по комнате. - Я так очень рад и,
  право, очень рад, что брат так отличился. Все вы нюни! ничего не понимаете.
  - Наташа улыбнулась сквозь слезы.
  
  - Ты не читала письма? - спрашивала Соня.
  
  - Не читала, но она сказала, что все прошло, и что он уже офицер...
  
  - Слава Богу, - сказала Соня, крестясь. - Но, может быть, она
  обманула тебя. Пойдем к maman.
  
  Петя молча ходил по комнате.
  
  - Кабы я был на месте Николушки, я бы еще больше этих французов убил,
  - сказал он, - такие они мерзкие! Я бы их побил столько, что кучу из них
  сделали бы, - продолжал Петя.
  
  - Молчи, Петя, какой ты дурак!...
  
  - Не я дурак, а дуры те, кто от пустяков плачут, - сказал Петя.
  
  - Ты его помнишь? - после минутного молчания вдруг спросила Наташа.
  Соня улыбнулась: "Помню ли Nicolas?"
  
  - Нет, Соня, ты помнишь ли его так, чтоб хорошо помнить, чтобы все
  помнить, - с старательным жестом сказала Наташа, видимо, желая придать
  своим словам самое серьезное значение. - И я помню Николеньку, я помню, -
  сказала она. - А Бориса не помню. Совсем не помню...
  
  - Как? Не помнишь Бориса? - спросила Соня с удивлением.
  
  - Не то, что не помню, - я знаю, какой он, но не так помню, как
  Николеньку. Его, я закрою глаза и помню, а Бориса нет (она закрыла глаза),
  так, нет - ничего!
  
  - Ах, Наташа, - сказала Соня, восторженно и серьезно глядя на свою
  подругу, как будто она считала ее недостойной слышать то, что она намерена
  была сказать, и как будто она говорила это кому-то другому, с кем нельзя
  шутить. - Я полюбила раз твоего брата, и, что бы ни случилось с ним, со
  мной, я никогда не перестану любить его во всю жизнь.
  
  Наташа удивленно, любопытными глазами смотрела на Соню и молчала. Она
  чувствовала, что то, что говорила Соня, была правда, что была такая любовь,
  про которую говорила Соня; но Наташа ничего подобного еще не испытывала. Она
  верила, что это могло быть, но не понимала.
  
  - Ты напишешь ему? - спросила она.
  
  Соня задумалась. Вопрос о том, как писать к Nicolas и нужно ли писать и
  как писать, был вопрос, мучивший ее. Теперь, когда он был уже офицер и
  раненый герой, хорошо ли было с ее стороны напомнить ему о себе и как будто
  о том обязательстве, которое он взял на себя в отношении ее.
  
  - Не знаю; я думаю, коли он пишет, - и я напишу, - краснея, сказала
  она.
  
  - И тебе не стыдно будет писать ему?
  
  Соня улыбнулась. - Нет.
  
  - А мне стыдно будет писать Борису, я не буду писать.
  
  - Да отчего же стыдно?Да так, я не знаю. Неловко, стыдно.
  
  - А я знаю, отчего ей стыдно будет, - сказал Петя, обиженный первым
  замечанием Наташи, - оттого, что она была влюблена в этого толстого с
  очками (так называл Петя своего тезку, нового графа Безухого); теперь
  влюблена в певца этого (Петя говорил об итальянце, Наташином учителе пенья):
  вот ей и стыдно.
  
  - Петя, ты глуп, - сказала Наташа.
  
  - Не глупее тебя, матушка, - сказал девятилетний Петя, точно как
  будто он был старый бригадир.
  
  Графиня была приготовлена намеками Анны Михайловны во время обеда. Уйдя
  к себе, она, сидя на кресле, не спускала глаз с миниатюрного портрета сына,
  вделанного в табакерке, и слезы навертывались ей на глаза. Анна Михайловна с
  письмом на цыпочках подошла к комнате графини и остановилась.
  
  - Не входите, - сказала она старому графу, шедшему за ней, - после,
  - и затворила за собой дверь.
  
  Граф приложил ухо к замку и стал слушать.
  
  Сначала он слышал звуки равнодушных речей, потом один звук голоса Анны
  Михайловны, говорившей длинную речь, потом вскрик, потом молчание, потом
  опять оба голоса вместе говорили с радостными интонациями, и потом шаги, и
  Анна Михайловна отворила ему дверь. На лице Анны Михайловны было гордое
  выражение оператора, окончившего трудную ампутацию и вводящего публику для
  того, чтоб она могла оценить его искусство.
  
  - C'est fait! [48] - сказала она графу, торжественным жестом
  указывая на графиню, которая держала в одной руке табакерку с портретом, в
  другой - письмо и прижимала губы то к тому, то к другому.
  
  Увидав графа, она протянула к нему руки, обняла его лысую голову и
  через лысую голову опять посмотрела на письмо и портрет и опять для того,
  чтобы прижать их к губам, слегка оттолкнула лысую голову. Вера, Наташа, Соня
  и Петя вошли в комнату, и началось чтение. В письме был кратко описан поход
  и два сражения, в которых участвовал Николушка, производство в офицеры и
  сказано, что он целует руки maman и papa, прося их благословения, и целует
  Веру, Наташу, Петю. Кроме того он кланяется m-r Шелингу, и m-mе Шос и няне,
  и, кроме того, просит поцеловать дорогую Соню, которую он все так же любит и
  о которой все так же вспоминает. Услыхав это, Соня покраснела так, что слезы
  выступили ей на глаза. И, не в силах выдержать обратившиеся на нее взгляды,
  она побежала в залу, разбежалась, закружилась и, раздув баллоном платье
  свое, раскрасневшаяся и улыбающаяся, села на пол. Графиня плакала.
  
  - О чем же вы плачете, maman? - сказала Вера. - По всему, что он
  пишет, надо радоваться, а не плакать.
  
  Это было совершенно справедливо, но и граф, и графиня, и Наташа - все
  с упреком посмотрели на нее. "И в кого она такая вышла!" подумала графиня.
  
  Письмо Николушки было прочитано сотни раз, и те, которые считались
  достойными его слушать, должны были приходить к графине, которая не
  выпускала его из рук. Приходили гувернеры, няни, Митенька, некоторые
  знакомые, и графиня перечитывала письмо всякий раз с новым наслаждением и
  всякий раз открывала по этому письму новые добродетели в своем Николушке.
  Как странно, необычайно, радостно ей было, что сын ее - тот сын, который
  чуть заметно крошечными членами шевелился в ней самой 20 лет тому назад, тот
  сын, за которого она ссорилась с баловником-графом, тот сын, который
  выучился говорить прежде: "груша", а потом "баба", что этот сын теперь там,
  в чужой земле, в чужой среде, мужественный воин, один, без помощи и
  руководства, делает там какое-то свое мужское дело. Весь всемирный вековой
  опыт, указывающий на то, что дети незаметным путем от колыбели делаются
  мужами, не существовал для графини. Возмужание ее сына в каждой поре
  возмужания было для нее так же необычайно, как бы и не было никогда
  миллионов-миллионов людей, точно так же возмужавших. Как не верилось 20 лет
  тому назад, чтобы то маленькое существо, которое жило где-то там у ней под
  сердцем, закричало бы и стало сосать грудь и стало бы говорить, так и теперь
  не верилось ей, что это же существо могло быть тем сильным, храбрым
  мужчиной, образцом сыновей и людей, которым он был теперь, судя по этому
  письму.
  
  - Что за штиль, как он описывает мило! - говорила она, читая
  описательную часть письма. - И что за душа! Об себе ничего... ничего! О
  каком-то Денисове, а сам, верно, храбрее их всех. Ничего не пишет о своих
  страданиях. Что за сердце! Как я узнаю его! И как вспомнил всех! Никого не
  забыл. Я всегда, всегда говорила, еще когда он вот какой был, я всегда
  говорила...
  
  Более недели готовились, писались брульоны и переписывались набело
  письма к Николушке от всего дома; под наблюдением графини и заботливостью
  графа собирались нужные вещицы и деньги для обмундирования и обзаведения
  вновь произведенного офицера. Анна Михайловна, практическая женщина, сумела
  устроить себе и своему сыну протекцию в армии даже и для переписки. Она
  имела случай посылать свои письма к великому князю Константину Павловичу,
  который командовал гвардией. Ростовы предполагали, что русская гвардия за
  границей, есть совершенно-определительный адрес, и что ежели письмо дойдет
  до великого князя, командовавшего гвардией, то нет причины, чтобы оно не
  дошло до Павлоградского полка, который должен быть там же поблизости; и
  потому решено было отослать письма и деньги через курьера великого князя к
  Борису, и Борис уже должен был доставить их к Николушке. Письма были от
  старого графа, от графини, от Пети, от Веры, от Наташи, от Сони и, наконец,
  6 000 денег на обмундировку и различные вещи, которые граф посылал сыну.
  
  
  

    VII.

  
  
  12-го ноября кутузовская боевая армия, стоявшая лагерем около Ольмюца,
  готовилась к следующему дню на смотр двух императоров - русского и
  австрийского. Гвардия, только что подошедшая из России, ночевала в 15-ти
  верстах от Ольмюца и на другой день прямо на смотр, к 10-ти часам утра,
  вступала на ольмюцкое поле.
  
  Николай Ростов в этот день получил от Бориса записку, извещавшую его,
  что Измайловский полк ночует в 15-ти верстах не доходя Ольмюца, и что он
  ждет его, чтобы передать письмо и деньги. Деньги были особенно нужны Ростову
  теперь, когда, вернувшись из похода, войска остановились под Ольмюцом, и
  хорошо снабженные маркитанты и австрийские жиды, предлагая всякого рода
  соблазны, наполняли лагерь. У павлоградцев шли пиры за пирами, празднования
  полученных за поход наград и поездки в Ольмюц к вновь прибывшей туда
  Каролине Венгерке, открывшей там трактир с женской прислугой. Ростов недавно
  отпраздновал свое вышедшее производство в корнеты, купил Бедуина, лошадь
  Денисова, и был кругом должен товарищам и маркитантам. Получив записку
  Бориса, Ростов с товарищем поехал до Ольмюца, там пообедал, выпил бутылку
  вина и один поехал в гвардейский лагерь отыскивать своего товарища детства.
  Ростов еще не успел обмундироваться. На нем была затасканная юнкерская
  куртка с солдатским крестом, такие же, подбитые затертой кожей, рейтузы и
  офицерская с темляком сабля; лошадь, на которой он ехал, была донская,
  купленная походом у казака; гусарская измятая шапочка была ухарски надета
  назад и набок. Подъезжая к лагерю Измайловского полка, он думал о том, как
  он поразит Бориса и всех его товарищей-гвардейцев своим обстреленным боевым
  гусарским видом.
  
  Гвардия весь поход прошла, как на гуляньи, щеголяя своей чистотой и
  дисциплиной. Переходы были малые, ранцы везли на подводах, офицерам
  австрийское начальство готовило на всех переходах прекрасные обеды. Полки
  вступали и выступали из городов с музыкой, и весь поход (чем гордились
  гвардейцы), по приказанию великого князя, люди шли в ногу, а офицеры пешком
  на своих местах. Борис все время похода шел и стоял с Бергом, теперь уже
  ротным командиром. Берг, во время похода получив роту, успел своей
  исполнительностью и аккуратностью заслужить доверие начальства и устроил
  весьма выгодно свои экономические дела; Борис во время похода сделал много
  знакомств с людьми, которые могли быть ему полезными, и через
  рекомендательное письмо, привезенное им от Пьера, познакомился с князем
  Андреем Болконским, через которого он надеялся получить место в штабе
  главнокомандующего. Берг и Борис, чисто и аккуратно одетые, отдохнув после
  последнего дневного перехода, сидели в чистой отведенной им квартире перед
  круглым столом и играли в шахматы. Берг держал между колен курящуюся
  трубочку. Борис, с свойственной ему аккуратностью, белыми тонкими руками
  пирамидкой уставлял шашки, ожидая хода Берга, и глядел на лицо своего
  партнера, видимо думая об игре, как он и всегда думал только о том, чем он
  был занят.
  
  - Ну-ка, как вы из этого выйдете? - сказал он.
  
  - Будем стараться, - отвечал Берг, дотрогиваясь до пешки и опять
  опуская руку.
  
  В это время дверь отворилась.
  
  - Вот он, наконец, - закричал Ростов. - И Берг тут! Ах ты,
  петизанфан, але куше дормир, [49] - закричал он, повторяя слова
  няньки, над которыми они смеивались когда-то вместе с Борисом.
  
  - Батюшки! как ты переменился! - Борис встал навстречу Ростову, но,
  вставая, не забыл поддержать и поставить на место падавшие шахматы и хотел
  обнять своего друга, но Николай отсторонился от него. С тем особенным
  чувством молодости, которая боится битых дорог, хочет, не подражая другим,
  по-новому, по-своему выражать свои чувства, только бы не так, как выражают
  это, часто притворно, старшие, Николай хотел что-нибудь особенное сделать
  при свидании с другом: он хотел как-нибудь ущипнуть, толкнуть Бориса, но
  только никак не поцеловаться, как это делали все. Борис же, напротив,
  спокойно и дружелюбно обнял и три раза поцеловал Ростова.
  
  Они полгода не видались почти; и в том возрасте, когда молодые люди
  делают первые шаги на пути жизни, оба нашли друг в друге огромные перемены,
  совершенно новые отражения тех обществ, в которых они сделали свои первые
  шаги жизни. Оба много переменились с своего последнего свидания и оба хотели
  поскорее выказать друг другу происшедшие в них перемены.
  
  - Ах вы, полотеры проклятые! Чистенькие, свеженькие, точно с гулянья,
  не то, что мы грешные, армейщина, - говорил Ростов с новыми для Бориса
  баритонными звуками в голосе и армейскими ухватками, указывая на свои
  забрызганные грязью рейтузы.
  
  Хозяйка-немка высунулась из двери на громкий голос Ростова.
  
  - Что, хорошенькая? - сказал он, подмигнув.
  
  - Что ты так кричишь! Ты их напугаешь, - сказал Борис. - А я тебя не
  ждал нынче, - прибавил он. - Я вчера, только отдал тебе записку через
  одного знакомого адъютанта Кутузовского - Болконского. Я не думал, что он
  так скоро тебе доставит... Ну, что ты, как? Уже обстрелен? - спросил Борис.
  
  Ростов, не отвечая, тряхнул по солдатскому Георгиевскому кресту,
  висевшему на снурках мундира, и, указывая на свою подвязанную руку,
  улыбаясь, взглянул на Берга.
  
  - Как видишь, - сказал он.
  
  - Вот как, да, да! - улыбаясь, сказал Борис, - а мы тоже славный
  поход сделали. Ведь ты знаешь, его высочество постоянно ехал при нашем
  полку, так что у нас были все удобства и все выгоды. В Польше что за приемы
  были, что за обеды, балы - я не могу тебе рассказать. И цесаревич очень
  милостив был ко всем нашим офицерам.
  
  И оба приятеля рассказывали друг другу - один о своих гусарских
  кутежах и боевой жизни, другой о приятности и выгодах службы под командою
  высокопоставленных лиц и т. п.
  
  - О гвардия! - сказал Ростов. - А вот что, пошли-ка за вином.
  
  Борис поморщился.
  
  - Ежели непременно хочешь, - сказал он.
  
  И, подойдя к кровати, из-под чистых подушек достал кошелек и велел
  принести вина.
  
  - Да, и тебе отдать деньги и письмо, - прибавил он.
  
  Ростов взял письмо и, бросив на диван деньги, облокотился обеими руками
  на стол и стал читать. Он прочел несколько строк и злобно взглянул на Берга.
  Встретив его взгляд, Ростов закрыл лицо письмом.
  
  - Однако денег вам порядочно прислали, - сказал Берг, глядя на
  тяжелый, вдавившийся в диван кошелек. - Вот мы так и жалованьем, граф,
  пробиваемся. Я вам скажу про себя...
  
  - Вот что, Берг милый мой, - сказал Ростов, - когда вы получите из
  дома письмо и встретитесь с своим человеком, у которого вам захочется
  расспросить про все, и я буду тут, я сейчас уйду, чтоб не мешать вам.
  Послушайте, уйдите, пожалуйста, куда-нибудь, куда-нибудь... к чорту! -
  крикнул он и тотчас же, схватив его за плечо и ласково глядя в его лицо,
  видимо, стараясь смягчить грубость своих слов, прибавил: - вы знаете, не
  сердитесь; милый, голубчик, я от души говорю, как нашему старому знакомому.
  
  - Ах, помилуйте, граф, я очень понимаю, - сказал Берг, вставая и
  говоря в себя горловым голосом.
  
  - Вы к хозяевам пойдите: они вас звали, - прибавил Борис.
  
  Берг надел чистейший, без пятнушка и соринки, сюртучок, взбил перед
  зеркалом височки кверху, как носил Александр Павлович, и, убедившись по
  взгляду Ростова, что его сюртучок был замечен, с приятной улыбкой вышел из
  комнаты.
  
  - Ах, какая я скотина, однако! - проговорил Ростов, читая письмо.
  
  - А что?
  
  - Ах, какая я свинья, однако, что я ни разу не писал и так напугал их.
  Ах, какая я свинья, - повторил он, вдруг покраснев. - Что же, пошли за
  вином Гаврилу! Ну, ладно, хватим! - сказал он...
  
  В письмах родных было вложено еще рекомендательное письмо к князю
  Багратиону, которое, по совету Анны Михайловны, через знакомых достала
  старая графиня и посылала сыну, прося его снести по назначению и им
  воспользоваться.
  
  - Вот глупости! Очень мне нужно, - сказал Ростов, бросая письмо под
  стол.
  
  - Зачем ты это бросил? - спросил Борис.
  
  - Письмо какое-то рекомендательное, чорта ли мне в письме!
  
  - Как чорта ли в письме? - поднимая и читая надпись, сказал Борис. -
  Письмо это очень нужное для тебя.
  
  - Мне ничего не нужно, и я в адъютанты ни к кому не пойду.
  
  - Отчего же? - спросил Борис.
  
  - Лакейская должность!
  
  - Ты все такой же мечтатель, я вижу, - покачивая головой, сказ

Другие авторы
  • Евреинов Николай Николаевич
  • Розанов Александр Иванович
  • Авсеенко Василий Григорьевич
  • Лагарп Фредерик Сезар
  • Персий
  • Ширинский-Шихматов Сергей Александрович
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич
  • Григорович Дмитрий Васильевич
  • Голдсмит Оливер
  • Пестов Семен Семенович
  • Другие произведения
  • Телешов Николай Дмитриевич - Петля
  • Чехов Антон Павлович - Рассказ неизвестного человека
  • Шаховской Александр Александрович - Шаховской А. А.: биографическая справка
  • Булгарин Фаддей Венедиктович - Янычар, или жертва междуусобия
  • Слонимский Леонид Захарович - Слонимский Л. З.: Биографическая справка
  • Айхенвальд Юлий Исаевич - Памяти Лермонтова
  • Бальмонт Константин Дмитриевич - Призрак меж людей
  • Светлов Валериан Яковлевич - Первая ложь
  • Лесков Николай Семенович - Несколько слов... о духоборских и других сектах
  • Шекспир Вильям - Комедия ошибок
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 182 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа