Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Война и мир. Том 1, Страница 15

Толстой Лев Николаевич - Война и мир. Том 1


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

fy">  - Полковник, - сказал он с своею мрачною серьезностью, обращаясь ко
  врагу Ростова и оглядывая товарищей, - велено остановиться, мост зажечь.
  
  - Кто велено? - угрюмо спросил полковник.
  
  - Уж я и не знаю, полковник, кто велено, - серьезно отвечал корнет,
  - но только мне князь приказал: "Поезжай и скажи полковнику, чтобы гусары
  вернулись скорей и зажгли бы мост".
  
  Вслед за Жерковым к гусарскому полковнику подъехал свитский офицер с
  тем же приказанием. Вслед за свитским офицером на казачьей лошади, которая
  насилу несла его галопом, подъехал толстый Несвицкий.
  
  - Как же, полковник, - кричал он еще на езде, - я вам говорил мост
  зажечь, а теперь кто-то переврал; там все с ума сходят, ничего не разберешь.
  
  Полковник неторопливо остановил полк и обратился к Несвицкому:
  
  - Вы мне говорили про горючие вещества, - сказал он, - а про то,
  чтобы зажигать, вы мне ничего не говорили.
  
  - Да как же, батюшка, - заговорил, остановившись, Несвицкий, снимая
  фуражку и расправляя пухлой рукой мокрые от пота волосы, - как же не
  говорил, что мост зажечь, когда горючие вещества положили?
  
  - Я вам не "батюшка", господин штаб-офицер, а вы мне не говорили, чтоб
  мост зажигайт! Я служба знаю, и мне в привычка приказание строго исполняйт.
  Вы сказали, мост зажгут, а кто зажгут, я святым духом не могу знайт...
  
  - Ну, вот всегда так, - махнув рукой, сказал Несвицкий. - Ты как
  здесь? - обратился он к Жеркову.
  
  - Да за тем же. Однако ты отсырел, дай я тебя выжму.
  
  - Вы сказали, господин штаб-офицер, - продолжал полковник обиженным
  тоном...
  
  - Полковник, - перебил свитский офицер, - надо торопиться, а то
  неприятель пододвинет орудия на картечный выстрел.
  
  Полковник молча посмотрел на свитского офицера, на толстого
  штаб-офицера, на Жеркова и нахмурился.
  
  - Я буду мост зажигайт, - сказал он торжественным тоном, как будто бы
  выражал этим, что, несмотря на все делаемые ему неприятности, он все-таки
  сделает то, что должно.
  
  Ударив своими длинными мускулистыми ногами лошадь, как будто она была
  во всем виновата, полковник выдвинулся вперед к 2-му эскадрону, тому самому,
  в котором служил Ростов под командою Денисова, скомандовал вернуться назад к
  мосту.
  
  "Ну, так и есть, - подумал Ростов, - он хочет испытать меня! -
  Сердце его сжалось, и кровь бросилась к лицу. - Пускай посмотрит, трус ли
  я" - подумал он.
  
  Опять на всех веселых лицах людей эскадрона появилась та серьезная
  черта, которая была на них в то время, как они стояли под ядрами. Ростов, не
  спуская глаз, смотрел на своего врага, полкового командира, желая найти на
  его лице подтверждение своих догадок; но полковник ни разу не взглянул на
  Ростова, а смотрел, как всегда во фронте, строго и торжественно. Послышалась
  команда.
  
  - Живо! Живо! - проговорило около него несколько голосов.
  
  Цепляясь саблями за поводья, гремя шпорами и торопясь, слезали гусары,
  сами не зная, что они будут делать. Гусары крестились. Ростов уже не смотрел
  на полкового командира, - ему некогда было. Он боялся, с замиранием сердца
  боялся, как бы ему не отстать от гусар. Рука его дрожала, когда он передавал
  лошадь коноводу, и он чувствовал, как со стуком приливает кровь к его
  сердцу. Денисов, заваливаясь назад и крича что-то, проехал мимо него. Ростов
  ничего не видел, кроме бежавших вокруг него гусар, цеплявшихся шпорами и
  бренчавших саблями.
  
  - Носилки! - крикнул чей-то голос сзади.
  
  Ростов не подумал о том, что значит требование носилок: он бежал,
  стараясь только быть впереди всех; но у самого моста он, не смотря под ноги,
  попал в вязкую, растоптанную грязь и, споткнувшись, упал на руки. Его
  обежали другие.
  
  - По обоий сторона, ротмистр, - послышался ему голос полкового
  командира, который, заехав вперед, стал верхом недалеко от моста с
  торжествующим и веселым лицом.
  
  Ростов, обтирая испачканные руки о рейтузы, оглянулся на своего врага и
  хотел бежать дальше, полагая, что чем он дальше уйдет вперед, тем будет
  лучше. Но Богданыч, хотя и не глядел и не узнал Ростова, крикнул на него:
  
  - Кто по средине моста бежит? На права сторона! Юнкер, назад! -
  сердито закричал он и обратился к Денисову, который, щеголяя храбростью,
  въехал верхом на доски моста.
  
  - Зачем рисковайт, ротмистр! Вы бы слезали, - сказал полковник.
  
  - Э! виноватого найдет, - отвечал Васька Денисов, поворачиваясь на
  седле.
  
  - - -
  
  Между тем Несвицкий, Жерков и свитский офицер стояли вместе вне
  выстрелов и смотрели то на эту небольшую кучку людей в желтых киверах,
  темнозеленых куртках, расшитых снурками, и синих рейтузах, копошившихся у
  моста, то на ту сторону, на приближавшиеся вдалеке синие капоты и группы с
  лошадьми, которые легко можно было признать за орудия.
  
  "Зажгут или не зажгут мост? Кто прежде? Они добегут и зажгут мост, или
  французы подъедут на картечный выстрел и перебьют их?" Эти вопросы с
  замиранием сердца невольно задавал себе каждый из того большого количества
  войск, которые стояли над мостом и при ярком вечернем свете смотрели на мост
  и гусаров и на ту сторону, на подвигавшиеся синие капоты со штыками и
  орудиями.
  
  - Ох! достанется гусарам! - говорил Несвицкий, - не дальше
  картечного выстрела теперь.
  
  - Напрасно он так много людей повел, - сказал свитский офицер.
  
  - И в самом деле, - сказал Несвицкий. - Тут бы двух молодцов
  послать, все равно бы.
  
  - Ах, ваше сиятельство, - вмешался Жерков, не спуская глаз с гусар,
  но все с своею наивною манерой, из-за которой нельзя было догадаться,
  серьезно ли, что он говорит, или нет. - Ах, ваше сиятельство! Как вы
  судите! Двух человек послать, а нам-то кто же Владимира с бантом даст? А
  так-то, хоть и поколотят, да можно эскадрон представить и самому бантик
  получить. Наш Богданыч порядки знает.
  
  - Ну, - сказал свитский офицер, - это картечь!
  
  Он показывал на французские орудия, которые снимались с передков и
  поспешно отъезжали.
  
  На французской стороне, в тех группах, где были орудия, показался
  дымок, другой, третий, почти в одно время, и в ту минуту, как долетел звук
  первого выстрела, показался четвертый. Два звука, один за другим, и третий.
  
  - О, ох! - охнул Несвицкий, как будто от жгучей боли, хватая за руку
  свитского офицера. - Посмотрите, упал один, упал, упал!
  
  - Два, кажется?
  
  - Был бы я царь, никогда бы не воевал, - сказал Несвицкий,
  отворачиваясь.
  
  Французские орудия опять поспешно заряжали. Пехота в синих капотах
  бегом двинулась к мосту. Опять, но в разных промежутках, показались дымки, и
  защелкала и затрещала картечь по мосту. Но в этот раз Несвицкий не мог
  видеть того, что делалось на мосту. С моста поднялся густой дым. Гусары
  успели зажечь мост, и французские батареи стреляли по ним уже не для того,
  чтобы помешать, а для того, что орудия были наведены и было по ком стрелять.
  
  - Французы успели сделать три картечные выстрела, прежде чем гусары
  вернулись к коноводам. Два залпа были сделаны неверно, и картечь всю
  перенесло, но зато последний выстрел попал в середину кучки гусар и повалил
  троих.
  
  Ростов, озабоченный своими отношениями к Богданычу, остановился на
  мосту, не зная, что ему делать. Рубить (как он всегда воображал себе
  сражение) было некого, помогать в зажжении моста он тоже не мог, потому что
  не взял с собою, как другие солдаты, жгута соломы. Он стоял и оглядывался,
  как вдруг затрещало по мосту будто рассыпанные орехи, и один из гусар, ближе
  всех бывший от него, со стоном упал на перилы. Ростов побежал к нему вместе
  с другими. Опять закричал кто-то: "Носилки!". Гусара подхватили четыре
  человека и стали поднимать.
  
  - Оооо!... Бросьте, ради Христа, - закричал раненый; но его все-таки
  подняли и положили.
  
  Николай Ростов отвернулся и, как будто отыскивая чего-то, стал смотреть
  на даль, на воду Дуная, на небо, на солнце. Как хорошо показалось небо, как
  голубо, спокойно и глубоко! Как ярко и торжественно опускающееся солнце! Как
  ласково-глянцовито блестела вода в далеком Дунае! И еще лучше были далекие,
  голубеющие за Дунаем горы, монастырь, таинственные ущелья, залитые до макуш
  туманом сосновые леса... там тихо, счастливо... "Ничего, ничего бы я не
  желал, ничего бы не желал, ежели бы я только был там, - думал Ростов. - Во
  мне одном и в этом солнце так много счастия, а тут... стоны, страдания,
  страх и эта неясность, эта поспешность... Вот опять кричат что-то, и опять
  все побежали куда-то назад, и я бегу с ними, и вот она, вот она, смерть,
  надо мной, вокруг меня... Мгновенье - и я никогда уже не увижу этого
  солнца, этой воды, этого ущелья"...
  
  В эту минуту солнце стало скрываться за тучами; впереди Ростова
  показались другие носилки. И страх смерти и носилок, и любовь к солнцу и
  жизни - все слилось в одно болезненно-тревожное впечатление.
  
  "Господи Боже! Тот, Кто там в этом небе, спаси, прости и защити меня!"
  прошептал про себя Ростов.
  
  Гусары подбежали к коноводам, голоса стали громче и спокойнее, носилки
  скрылись из глаз.
  
  - Что, бг'ат, понюхал пог'оху?... - прокричал ему над ухом голос
  Васьки Денисова.
  
  "Все кончилось; но я трус, да, я трус", подумал Ростов и, тяжело
  вздыхая, взял из рук коновода своего отставившего ногу Грачика и стал
  садиться.
  
  - Что это было, картечь? - спросил он у Денисова.
  
  - Да еще какая! - прокричал Денисов. - Молодцами г'аботали! А
  г'абота сквег'ная! Атака - любезное дело, г'убай в песи, а тут, чог'т знает
  что, бьют как в мишень.
  
  И Денисов отъехал к остановившейся недалеко от Ростова группе:
  полкового командира, Несвицкого, Жеркова и свитского офицера.
  
  "Однако, кажется, никто не заметил", думал про себя Ростов. И
  действительно, никто ничего не заметил, потому что каждому было знакомо то
  чувство, которое испытал в первый раз необстреленный юнкер.
  
  - Вот вам реляция и будет, - сказал Жерков, - глядишь, и меня в
  подпоручики произведут.
  
  - Доложите князу, что я мост зажигал, - сказал полковник торжественно
  и весело.
  
  - А коли про потерю спросят?
  
  - Пустячок! - пробасил полковник, - два гусара ранено, и один
  наповал, - сказал он с видимою радостью, не в силах удержаться от
  счастливой улыбки, звучно отрубая красивое слово наповал.
  
  

    IX.

  
  
  Преследуемая стотысячною французскою армией под начальством Бонапарта,
  встречаемая враждебно-расположенными жителями, не доверяя более своим
  союзникам, испытывая недостаток продовольствия и принужденная действовать
  вне всех предвидимых условий войны, русская тридцатипятитысячная армия, под
  начальством Кутузова, поспешно отступала вниз по Дунаю, останавливаясь там,
  где она бывала настигнута неприятелем, и отбиваясь ариергардными делами,
  лишь насколько это было нужно для того, чтоб отступать, не теряя тяжестей.
  Были дела при Ламбахе, Амштетене и Мельке; но, несмотря на храбрость и
  стойкость, признаваемую самим неприятелем, с которою дрались русские,
  последствием этих дел было только еще быстрейшее отступление. Австрийские
  войска, избежавшие плена под Ульмом и присоединившиеся к Кутузову у Браунау,
  отделились теперь от русской армии, и Кутузов был предоставлен только своим
  слабым, истощенным силам. Защищать более Вену нельзя было и думать. Вместо
  наступательной, глубоко обдуманной, по законам новой науки - стратегии,
  войны, план которой был передан Кутузову в его бытность в Вене австрийским
  гофкригсратом, единственная, почти недостижимая цель, представлявшаяся
  теперь Кутузову, состояла в том, чтобы, не погубив армии подобно Маку под
  Ульмом, соединиться с войсками, шедшими из России.
  
  28-го октября Кутузов с армией перешел на левый берег Дуная и в первый
  раз остановился, положив Дунай между собой и главными силами французов.
  30-го он атаковал находившуюся на левом берегу Дуная дивизию Мортье и разбил
  ее. В этом деле в первый раз взяты трофеи: знамя, орудия и два
  неприятельские генерала. В первый раз после двухнедельного отступления
  русские войска остановились и после борьбы не только удержали поле сражения,
  но прогнали французов. Несмотря на то, что войска были раздеты, изнурены, на
  одну треть ослаблены отсталыми, ранеными, убитыми и больными; несмотря на
  то, что на той стороне Дуная были оставлены больные и раненые с письмом
  Кутузова, поручавшим их человеколюбию неприятеля; несмотря на то, что
  большие госпитали и дома в Кремсе, обращенные в лазареты, не могли уже
  вмещать в себе всех больных и раненых, - несмотря на все это, остановка при
  Кремсе и победа над Мортье значительно подняли дух войска. Во всей армии и в
  главной квартире ходили самые радостные, хотя и несправедливые слухи о
  мнимом приближении колонн из России, о какой-то победе, одержанной
  австрийцами, и об отступлении испуганного Бонапарта.
  
  Князь Андрей находился во время сражения при убитом в этом деле
  австрийском генерале Шмите. Под ним была ранена лошадь, и сам он был слегка
  оцарапан в руку пулей. В знак особой милости главнокомандующего он был
  послан с известием об этой победе к австрийскому двору, находившемуся уже не
  в Вене, которой угрожали французские войска, а в Брюнне. В ночь сражения,
  взволнованный, но не усталый(несмотря на свое несильное на вид сложение,
  князь Андрей мог переносить физическую усталость гораздо лучше самых сильных
  людей), верхом приехав с донесением от Дохтурова в Кремс к Кутузову, князь
  Андрей был в ту же ночь отправлен курьером в Брюнн. Отправление курьером,
  кроме наград, означало важный шаг к повышению.
  
  Ночь была темная, звездная; дорога чернелась между белевшим снегом,
  выпавшим накануне, в день сражения. То перебирая впечатления прошедшего
  сражения, то радостно воображая впечатление, которое он произведет известием
  о победе, вспоминая проводы главнокомандующего и товарищей, князь Андрей
  скакал в почтовой бричке, испытывая чувство человека, долго ждавшего и,
  наконец, достигшего начала желаемого счастия. Как скоро он закрывал глаза, в
  ушах его раздавалась пальба ружей и орудий, которая сливалась со стуком
  колес и впечатлением победы. То ему начинало представляться, что русские
  бегут, что он сам убит; но он поспешно просыпался, со счастием как будто
  вновь узнавал, что ничего этого не было, и что, напротив, французы бежали.
  Он снова вспоминал все подробности победы, свое спокойное мужество во время
  сражения и, успокоившись, задремывал... После темной звездной ночи наступило
  яркое, веселое утро. Снег таял на солнце, лошади быстро скакали, и
  безразлично вправе и влеве проходили новые разнообразные леса, поля,
  деревни.
  
  На одной из станций он обогнал обоз русских раненых. Русский офицер,
  ведший транспорт, развалясь на передней телеге, что-то кричал, ругая грубыми
  словами солдата. В длинных немецких форшпанах тряслось по каменистой дороге
  по шести и более бледных, перевязанных и грязных раненых. Некоторые из них
  говорили (он слышал русский говор), другие ели хлеб, самые тяжелые молча, с
  кротким и болезненным детским участием, смотрели на скачущего мимо их
  курьера.
  
  Князь Андрей велел остановиться и спросил у солдата, в каком деле
  ранены. "Позавчера на Дунаю", отвечал солдат. Князь Андрей достал кошелек и
  дал солдату три золотых.
  
  - На всех, - прибавил он, обращаясь к подошедшему офицеру. -
  Поправляйтесь, ребята, - обратился он к солдатам, - еще дела много.
  
  - Что, г. адъютант, какие новости? - спросил офицер, видимо желая
  разговориться.
  
  - Хорошие! Вперед, - крикнул он ямщику и поскакал далее.
  
  Уже было совсем темно, когда князь Андрей въехал в Брюнн и увидал себя
  окруженным высокими домами, огнями лавок, окон домов и фонарей, шумящими по
  мостовой красивыми экипажами и всею тою атмосферой большого оживленного
  города, которая всегда так привлекательна для военного человека после
  лагеря. Князь Андрей, несмотря на быструю езду и бессонную ночь, подъезжая
  ко дворцу, чувствовал себя еще более оживленным, чем накануне. Только глаза
  блестели лихорадочным блеском, и мысли изменялись с чрезвычайною быстротой и
  ясностью. Живо представились ему опять все подробности сражения уже не
  смутно, но определенно, в сжатом изложении, которое он в воображении делал
  императору Францу. Живо представились ему случайные вопросы, которые могли
  быть ему сделаны,и те ответы,которые он сделает на них.Он полагал,что его
  сейчас же представят императору. Но у большого подъезда дворца к нему
  выбежал чиновник и, узнав в нем курьера, проводил его на другой подъезд.
  
  - Из коридора направо; там, Euer Hochgeboren, [9] найдете
  дежурного флигель-адъютанта, - сказал ему чиновник. - Он проводит к
  военному министру.
  
  Дежурный флигель-адъютант, встретивший князя Андрея, попросил его
  подождать и пошел к военному министру. Через пять минут флигель-адъютант
  вернулся и, особенно учтиво наклонясь и пропуская князя Андрея вперед себя,
  провел его через коридор в кабинет, где занимался военный министр.
  Флигель-адъютант своею изысканною учтивостью, казалось, хотел оградить себя
  от попыток фамильярности русского адъютанта. Радостное чувство князя Андрея
  значительно ослабело, когда он подходил к двери кабинета военного министра.
  Он почувствовал себя оскорбленным, и чувство оскорбления перешло в то же
  мгновенье незаметно для него самого в чувство презрения, ни на чем не
  основанного. Находчивый же ум в то же мгновение подсказал ему ту точку
  зрения, с которой он имел право презирать и адъютанта и военного министра.
  "Им, должно быть, очень легко покажется одерживать победы, не нюхая пороха!"
  подумал он. Глаза его презрительно прищурились; он особенно-медленно вошел в
  кабинет военного министра. Чувство это еще более усилилось, когда он увидал
  военного министра, сидевшего над большим столом и первые две минуты не
  обращавшего внимания на вошедшего. Военный министр опустил свою лысую, с
  седыми висками, голову между двух восковых свечей и читал, отмечая
  карандашом, бумаги. Он дочитывал, не поднимая головы, в то время как
  отворилась дверь и послышались шаги.
  
  - Возьмите это и передайте, - сказал военный министр своему
  адъютанту, подавая бумаги и не обращая еще внимания на курьера.
  
  Князь Андрей почувствовал, что либо из всех дел, занимавших военного
  министра, действия кутузовской армии менее всего могли его интересовать,
  либо нужно было это дать почувствовать русскому курьеру. "Но мне это
  совершенно все равно", подумал он. Военный министр сдвинул остальные бумаги,
  сровнял их края с краями и поднял голову. У него была умная и характерная
  голова. Но в то же мгновение, как он обратился к князю Андрею, умное и
  твердое выражение лица военного министра, видимо, привычно и сознательно
  изменилось: на лице его остановилась глупая, притворная, не скрывающая
  своего притворства, улыбка человека, принимающего одного за другим много
  просителей.
  
  - От генерала-фельдмаршала Кутузова? - спросил он. - Надеюсь,
  хорошие вести? Было столкновение с Мортье? Победа? Пора!
  
  Он взял депешу, которая была на его имя, и стал читать ее с грустным
  выражением.
  
  - Ах, Боже мой! Боже мой! Шмит! - сказал он по-немецки. - Какое
  несчастие, какое несчастие!
  
  Пробежав депешу, он положил ее на стол и взглянул на князя Андрея,
  видимо, что-то соображая.
  
  - Ах, какое несчастие! Дело, вы говорите, решительное? Мортье не взят,
  однако. (Он подумал.) Очень рад, что вы привезли хорошие вести, хотя смерть
  Шмита есть дорогая плата за победу. Его величество, верно, пожелает вас
  видеть, но не нынче. Благодарю вас, отдохните. Завтра будьте на выходе после
  парада. Впрочем, я вам дам знать.
  
  Исчезнувшая во время разговора глупая улыбка опять явилась на лице
  военного министра.
  
  - До свидания, очень благодарю вас. Государь император, вероятно,
  пожелает вас видеть, - повторил он и наклонил голову.
  
  Когда князь Андрей вышел из дворца, он почувствовал, что весь интерес и
  счастие, доставленные ему победой, оставлены им теперь и переданы в
  равнодушные руки военного министра и учтивого адъютанта. Весь склад мыслей
  его мгновенно изменился: сражение представилось ему давнишним, далеким
  воспоминанием.
  
  

    X.

  
  
  Князь Андрей остановился в Брюнне у своего знакомого, русского
  дипломата .Билибина.
  
  - А, милый князь, нет приятнее гостя, - сказал Билибин, выходя
  навстречу князю Андрею. - Франц, в мою спальню вещи князя! - обратился он
  к слуге, провожавшему Болконского. - Что, вестником победы? Прекрасно. А я
  сижу больной, как видите.
  
  Князь Андрей, умывшись и одевшись, вышел в роскошный кабинет дипломата
  и сел за приготовленный обед. Билибин покойно уселся у камина.
  
  Князь Андрей не только после своего путешествия, но и после всего
  похода, во время которого он был лишен всех удобств чистоты и изящества
  жизни, испытывал приятное чувство отдыха среди тех роскошных условий жизни,
  к которым он привык с детства. Кроме того ему было приятно после
  австрийского приема поговорить хоть не по-русски (они говорили
  по-французски), но с русским человеком, который, он предполагал, разделял
  общее русское отвращение (теперь особенно живо испытываемое) к австрийцам.
  
  Билибин был человек лет тридцати пяти, холостой, одного общества с
  князем Андреем. Они были знакомы еще в Петербурге, но еще ближе
  познакомились в последний приезд князя Андрея в Вену вместе с Кутузовым. Как
  князь Андрей был молодой человек, обещающий пойти далеко на военном поприще,
  так, и еще более, обещал Билибин на дипломатическом. Он был еще молодой
  человек, но уже немолодой дипломат, так как он начал служить с шестнадцати
  лет, был в Париже, в Копенгагене и теперь в Вене занимал довольно
  значительное место. И канцлер и наш посланник в Вене знали его и дорожили
  им. Он был не из того большого количества дипломатов, которые обязаны иметь
  только отрицательные достоинства, не делать известных вещей и говорить
  по-французски для того, чтобы быть очень хорошими дипломатами; он был один
  из тех дипломатов, которые любят и умеют работать, и, несмотря на свою лень,
  он иногда проводил ночи за письменным столом. Он работал одинаково хорошо, в
  чем бы ни состояла сущность работы. Его интересовал не вопрос "зачем?", а
  вопрос "как?". В чем состояло дипломатическое дело, ему было все равно; но
  составить искусно, метко и изящно циркуляр, меморандум или донесение - в
  этом он находил большое удовольствие. Заслуги Билибина ценились, кроме
  письменных работ, еще и по его искусству обращаться и говорить в высших
  сферах.
  
  Билибин любил разговор так же, как он любил работу, только тогда, когда
  разговор мог быть изящно-остроумен. В обществе он постоянно выжидал случая
  сказать что-нибудь замечательное и вступал в разговор не иначе, как при этих
  условиях. Разговор Билибина постоянно пересыпался оригинально-остроумными,
  законченными фразами, имеющими общий интерес.
  
  Эти фразы изготовлялись во внутренней лаборатории Билибина, как будто
  нарочно, портативного свойства, для того, чтобы ничтожные светские люди
  удобно могли запоминать их и переносить из гостиных в гостиные. И
  действительно, les mots de Bilibine se colportaient dans les salons de
  Vienne, [10] и часто имели влияние на так называемые важные дела.
  
  Худое, истощенное, желтоватое лицо его было все покрыто крупными
  морщинами, которые всегда казались так чистоплотно и старательно промыты,
  как кончики пальцев после бани. Движения этих морщин составляли главную игру
  его физиономии. То у него морщился лоб широкими складками, брови поднимались
  кверху, то брови спускались книзу, и у щек образовывались крупные морщины.
  Глубоко поставленные, небольшие глаза всегда смотрели прямо и весело.
  
  - Ну, теперь расскажите нам ваши подвиги, - сказал он.
  
  Болконский самым скромным образом, ни разу не упоминая о себе,
  рассказал дело и прием военного министра.
  
  - Ils m'ont reçu avec ma nouvelle, comme un chien dans un jeu
  de quilles, [11] - заключил он.
  
  Билибин усмехнулся и распустил складки кожи.
  
  - Cependant, mon cher, - сказал он, рассматривая издалека свой ноготь
  и подбирая кожу над левым глазом, - malgré la haute estime que je professe
  pour le православное российское воинство, j'avoue que votre victoire n'est
  pas des plus victorieuses. [12]
  
  Он продолжал все так же на французском языке, произнося по-русски
  только те слова, которые он презрительно хотел подчеркнуть.
  
  - Как же? Вы со всею массой своею обрушились на несчастного Мортье при
  одной дивизии, и этот Мортье уходит у вас между рук? Где же победа?
  
  - Однако, серьезно говоря, - отвечал князь Андрей, - все-таки мы
  можем сказать без хвастовства, что это немного получше Ульма...
  
  - Отчего вы не взяли нам одного, хоть одного маршала?
  
  - Оттого, что не все делается, как предполагается, и не так регулярно,
  как на параде. Мы полагали, как я вам говорил, зайти в тыл к семи часам
  утра, а не пришли и к пяти вечера.
  
  - Отчего же вы не пришли к семи часам утра? Вам надо было притти в
  семь часов утра, - улыбаясь сказал Билибин, - надо было притти в семь
  часов утра.
  
  - Отчего вы не внушили Бонапарту дипломатическим путем, что ему лучше
  оставить Геную? - тем же тоном сказал князь Андрей.
  
  - Я знаю, - перебил Билибин, - вы думаете, что очень легко брать
  маршалов, сидя на диване перед камином. Это правда, а все-таки, зачем вы его
  не взяли? И не удивляйтесь, что не только военный министр, но и августейший
  император и король Франц не будут очень осчастливлены вашей победой; да и я,
  несчастный секретарь русского посольства, не чувствую никакой потребности в
  знак радости дать моему Францу талер и отпустить его с своей Liebchen
  [13] на Пратер... Правда, здесь нет Пратера.
  
  Он посмотрел прямо на князя Андрея и вдруг спустил собранную кожу со
  лба.
  
  - Теперь мой черед спросить вас "отчего", мой милый, - сказал
  Болконский. - Я вам признаюсь, что не понимаю, может быть, тут есть
  дипломатические тонкости выше моего слабого ума, но я не понимаю: Мак теряет
  целую армию, эрцгерцог Фердинанд и эрцгерцог Карл не дают никаких признаков
  жизни и делают ошибки за ошибками, наконец, один Кутузов одерживает
  действительную победу, уничтожает charme [14] французов, и военный
  министр не интересуется даже знать подробности.
  
  - Именно от этого, мой милый. Voyez-vous, mon cher: [15] ура!
  за царя, за Русь, за веру! Tout ça est bel et bon, [16] но
  что нам, я говорю - австрийскому двору, за дело до ваших побед? Привезите
  вы нам свое хорошенькое известие о победе эрцгерцога Карла или Фердинанда -
  un archiduc vaut l'autre, [17] как вам известно - хоть над ротой
  пожарной команды Бонапарте, это другое дело, мы прогремим в пушки. А то это,
  как нарочно, может только дразнить нас. Эрцгерцог Карл ничего не делает,
  эрцгерцог Фердинанд покрывается позором. Вену вы бросаете, не защищаете
  больше, comme si vous nous disiez: [18] с нами Бог, а Бог с вами, с
  вашей столицей. Один генерал, которого мы все любили, Шмит: вы его подводите
  под пулю и поздравляете нас с победой!... Согласитесь, что раздразнительнее
  того известия, которое вы привозите, нельзя придумать. C'est comme un fait
  exprès, comme un fait exprès. [19] Кроме того, ну, одержи вы точно
  блестящую победу, одержи победу даже эрцгерцог Карл, что ж бы это переменило
  в общем ходе дел? Теперь уж поздно, когда Вена занята французскими войсками.
  
  - Как занята? Вена занята?
  
  - Не только занята, но Бонапарте в Шенбрунне, а граф, наш милый граф
  Врбна отправляется к нему за приказаниями.

Другие авторы
  • Боккаччо Джованни
  • Д. П.
  • Политковский Патрикий Симонович
  • Шебуев Николай Георгиевич
  • Мин Дмитрий Егорович
  • Лемуан Жон Маргерит Эмиль
  • Большаков Константин Аристархович
  • Сафонов Сергей Александрович
  • Веневитинов Дмитрий Владимирович
  • Серебрянский Андрей Порфирьевич
  • Другие произведения
  • Ежов Николай Михайлович - Ежов Н. М.: Биографическая справка
  • Гомер - Улисс у Алькиноя
  • Карамзин Николай Михайлович - Философа Рафаила Гитлоде странствования в Новом Свете и описание любопытства достойных примечаний (!!) и благоразумных установлений жизни миролюбивого народа острова Утопии.
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Кабан
  • Погодин Михаил Петрович - Воспоминание о князе Владимире Федоровиче Одоевском
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Портретная и биографическая галерея словесности, художеств и искусств в России. I. Пушкин и Брюллов (Портреты — Соколова)
  • Станюкович Константин Михайлович - Л. С. Соболев. О Константине Михайловиче Станюковиче
  • Семенов-Тян-Шанский Петр Петрович - Семенов-Тян-Шанский П. П.: Биографическая справка
  • Луначарский Анатолий Васильевич - Заявление в расширенную редакцию Пролетария"
  • Алексеев Глеб Васильевич - А. В. Квакин. Дело No 32. Путевые заметки" и дальнейшая судьба литератора Глеба Алексеева
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 146 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа