Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Масоны, Страница 7

Писемский Алексей Феофилактович - Масоны



вместе даже уехали в Москву вследствие того, что... Людмиле Николаевне угрожает опасность сделаться матерью.
  О последнем обстоятельстве Крапчик черт знает от кого и узнал, но только узнал, а не выдумал.
  Егор Егорыч вспыхнул в лице и вскочил.
  - Вы врете!.. Лжете! - крикнул он, обращаясь почти с кулаками к Крапчику.
  - Я никак не вру, потому что с того и начал, что не утверждаю, правда это или нет! - возразил тот спокойно. - И потом, как же мне прикажете поступать? Сами вы требуете, чтобы я передал вам то, что слышал, и когда я исполнил ваше желание, - вы на меня же кидаетесь!
  - Но вы понимаете ли, что говорить такие вещи о девушке значит позорить, убивать ее, и я не позволю того никому и всем рот зажму! - продолжал кричать Егор Егорыч.
  - Нет-с, всем рот нельзя зажать! - не уступил Крапчик.
  - Зажму, потому что если бы тут что-нибудь такое было, то это мне сказали бы и племянник и сама Людмила.
  - Положим, что вам не сказали бы того, - заметил, усмехнувшись, Крапчик, как бы находивший какое-то наслаждение для себя мучить Егора Егорыча.
  - Отчего не сказали бы? - проговорил тот запальчиво.
  - Оттого что - я опять-таки передаю вам слухи, - что вы сами были неравнодушны к Людмиле Николаевне.
  Егор Егорыч снова вспыхнул в лице. Отвергнуть свое увлечение Людмилою он, по своей правдивости, не мог, но и признаться в том ему как-то было совестно.
  Впрочем, Егор Егорыч поспешил выкинуть из души этот ложный стыд.
  - Да, был! - подтвердил он.
  - Вот видите-с, дело какое! - подхватил не без ядовитости Крапчик. - Вы, конечно, должны согласиться, что от вас было более, чем от кого-либо, все скрываемо.
  - Но если от меня скрывали, то Людмила матери бы сказала!
  - Матери, может быть, она и сказала, как дело-то въявь уж подошло.
  - Нечему тут въявь приходить, - не смейте этого при мне повторять! - снова вспылил Егор Егорыч.
  - Да, я ничего такого и не повторяю, я хочу сказать только, что нынче дети не очень бывают откровенны с родителями и не утешение, не радость наша, а скорей горе! - намекнул Крапчик и на свое собственное незавидное положение.
  Егор Егорыч ничего ему на это не сказал, чувствуя, что внутри у него, в душе его, что-то такое как бы лопнуло, потом все взбудоражилось и перевернулось вверх ногами.
  Крапчик, в свою очередь, немножко уж и раскаивался, что так взволновал своего друга, поняв, что теперь никаким рычагом не своротишь того с главного предмета его беспокойств, а потому решился вытянуть из Егора Егорыча хоть малую толику пользы для своих целей.
  - Но когда же вы выезжаете отсюда? - спросил он.
  - Завтра! - ответил Егор Егорыч.
  - А не можете ли вы мне сказать, когда вы приблизительно из Москвы в Петербург приедете?..
  - Через месяц! - сказал вряд ли не наобум Егор Егорыч.
  Крапчик поник головой.
  - Ах, как это дурно и вредно может отразиться на нашем общем деле! - произнес он печально.
  - Поезжайте пока одни!.. Что я вам? Не маленькие! - окрысился на него Марфин.
  - Один уж поеду, - подчинился Крапчик, - но, по крайней мере, вы должны снабдить меня письмами к нескольким влиятельным лицам, - присовокупил он жалобным голосом.
  - К кому? - пробормотал Марфин.
  - Прежде всех, конечно, к князю Александру Николаевичу, а потом и к другим лицам, к коим вы найдете нужным.
  - Пока достаточно написать одному князю, - перебил Крапчика Егор Егорыч, - и, смотря, что он вам скажет, можно будет отнестись и к другим лицам.
  - Хоть князю, по крайней мере, напишите, - произнес покорным голосом Крапчик, - и главная моя просьба в том, чтобы вы, не откладывая времени, теперь же это сделали; а то при ваших хлопотах и тревогах, пожалуй, вы забудете.
  - Могу и теперь! - воскликнул Егор Егорыч и, проворно вынув из портфеля лист почтовой бумаги, на верху которого поставил первоначально маленький крестик, написал князю письмо, каковое швырнул Крапчику, и проговорил:
  - Я тут прошу князя, чтобы он верил вам, как мне бы поверил.
  - Конечно, так же бы, как и вам!.. Слава богу, мы до сих пор еще не различествовали в наших мнениях, - говорил Крапчик, кладя письмо бережно к себе в карман, и затем распростился с хозяином масонским поцелуем, пожелав как можно скорее опять увидаться.
  Егор Егорыч, оставшись один, хотел было (к чему он всегда прибегал в трудные минуты своей жизни) заняться умным деланием, и когда ради сего спустил на окнах шторы, запер входную дверь, сжал для полного безмолвия свои уста и, постаравшись сколь возможно спокойнее усесться на своем кресле, стал дышать не грудью, а носом, то через весьма короткое время начинал уже чувствовать, что силы духа его сосредоточиваются в области сердца, или - точнее - в солнечном узле брюшных нервов, то есть под ложечкой; однако из такого созерцательного состояния Егор Егорыч был скоро выведен стуком, раздавшимся в его дверь. Он поспешил ее отпереть, и перед ним появился почтальон, подавший ему письмо, взглянув на которое Егор Егорыч был поражен, потому что письмо оказалось адресованным рукою племянника, а штемпель обозначал, что оно послано было из Орла. Племянник писал Егору Егорычу, что он, решившись снова поступить в военную службу, поехал на Кавказ, но в Орле так сильно заболел, что должен был приостановиться.
  Далее, Ченцов единственное небольшое именьице свое, оставшееся у него непромотанным, умолял дядю продать или взять за себя, но только выслать ему - и выслать как можно скорее - денег, потому что он, выздоровев, все-таки предполагал непременно уехать на Кавказ, где деньги ему будут нужны на экипировку. Егор Егорыч ничего не мог разобрать: Людмила, Москва, любовь Людмилы к Ченцову, Орел, Кавказ - все это перемешалось в его уме, и прежде всего ему представился вопрос, правда или нет то, что говорил ему Крапчик, и он хоть кричал на того и сердился, но в то же время в глубине души его шевелилось, что это не совсем невозможно, ибо Егору Егорычу самому пришло в голову нечто подобное, когда он услыхал от Антипа Ильича об отъезде Рыжовых и племянника из губернского города; но все-таки, как истый оптимист, будучи более склонен воображать людей в лучшем свете, чем они были на самом деле, Егор Егорыч поспешил отклонить от себя эту злую мысль и почти вслух пробормотал: "Конечно, неправда, и доказательство тому, что, если бы существовало что-нибудь между Ченцовым и Людмилой, он не ускакал бы на Кавказ, а оставался бы около нее". Кроме того, и самое письмо Валерьяна затронуло в Егоре Егорыче все еще тлевшуюся к племяннику родственную любовь, тем более, что Ченцов снова повторил очень неприятную для дяди фразу, что пропасть, в которую суждено ему рухнуть, кажется, недалеко перед ним зияет. Чтобы не дать в себе застынуть своему доброму движению, Егор Егорыч немедленно позвал хозяина гостиницы и поручил ему отправить по почте две тысячи рублей к племяннику с коротеньким письмецом, в котором он уведомлял Валерьяна, что имение его оставляет за собой и будет высылать ему деньги по мере надобности. Совершив все сие, Егор Егорыч опять начал восклицать вслух: "Куда же мне беречь и для чего? Разве не Валерьяну же все достанется?.." Но тут у него промелькнула и другая мысль: "Надобно оставить какое-нибудь прочное обеспечение и Людмиле!.." А потом он вспомнил и об адмиральше и двух ее других дочерях. Нехорошо же, казалось Егору Егорычу, обойти их совсем. "Всем дам!.. Между всеми разделю!.." - решил он и вознамерился обо всем этом обстоятельно переговорить с Рыжовыми при свидании с ними в Москве.
  Поутру Егор Егорыч, проснувшись после довольно сносно проведенной ночи, умылся, оделся, помолился и, когда ему донесли, что на пошевни его поставлена кибитка и что даже приведены и заложены почтовые лошади, он - это было часов около десяти - отправился, одетый совсем по-дорожному, в дом Рыжовых, где застал сиену, умилившую его до глубины души. В момент приезда его, там приходский священник с причтом служил напутственный молебен. Впереди прочих стояли: Сусанна в ваточном платье, с лицом серьезным, и Муза, с лицом еще более, чем у сестры, нахмуренным; а за ними вся комнатная прислуга: две-три хорошенькие горничные, оборванный лакей, оборванный тоже повар, вдобавок еще небритый и распространявший от себя довольно сильный запах жареного луку. Священник довольно торопливо и переболтавшимся языком читал евангелие и произносил слова: "откуда мне сие, да приидет мати господа моего ко мне!" Увидав Марфина, он стал читать несколько медленнее, и даже дьячок, раздувавший перед тем с раскрасневшимся лицом кадило, оставил занятие и по окончании евангелия затянул вместе с священником: "Заступница усердная, мати господа вышняго..." Молебен собственно служили иконе казанской божией матери, считавшейся в роду Рыжовых чудотворною и стоявшей в настоящем случае с почетом в углу залы на столике, покрытом белою скатертью. Сусанна и Муза молились усердно, первая даже с преклонением колен, но Муза стоя: ее заметно беспокоил резкий и фальшивый бас священника. Старушка-монахиня спряталась в углу за одну из половинок отворенных из коридора дверей; что она там делала - неизвестно, и слышался только шепот ее; горничные заметно старались делать истовые кресты и иметь печальные лица; повар употреблял над собой усилие, чтобы не икнуть на всю комнату. Егор Егорыч, став около фортепьяно, невольно начал глядеть на Сусанну, и часто повторяемые священником слова: "мати господа моего", "мати господа вышняго", совершенно против воли его вызвали в нем воспоминание об одной из множества виденных им за границей мадонн, на которую показалась ему чрезвычайно похожею Сусанна, - до того лицо ее было чисто и духовно.
  Молебен вскоре пришел к окончанию, и все подошли к кресту. Священник всех окропил слегка святой водой, после чего совлек с себя ризы и ушел вместе с причтом. Началось прощание; первые поцеловались обе сестры; Муза, сама не пожелавшая, как мы знаем, ехать с сестрой к матери, не выдержала, наконец, и заплакала; но что я говорю: заплакала! - она зарыдала на всю залу, так что две горничные кинулись поддержать ее; заплакала также и Сусанна, заплакали и горничные; даже повар прослезился и, подойдя к барышням, поцеловал руку не у отъезжающей Сусанны, а у Музы; старушка-монахиня неожиданно вдруг отмахнула скрывавшую ее дверь и начала всех благословлять обеими руками, как - видала она - делает это архиерей. Егор Егорыч, стоявший по-прежнему у фортепьяно в несколько рисующейся позе и тоже с давно текущими по щекам слезами, торопливо подошел к Сусанне и, не допустив, чтобы она еще более не расстроилась, проститься с полусумасшедшей теткой, повел ее в переднюю, надел на нее салоп, капор и, посадив в повозку, вскочил вслед за тем и сам туда. Почтовый извозчик, озлобленный с виду парень, проговорив: "Эх, вы, одры!" - сразу же начал загнанных почтовых лошадей лупить кнутом по бокам, так что те не выдержали наконец - отступились от дурака и заскакали.
  Прислуга в доме стала расходиться, но Муза, сев за фортепьяно, все еще продолжала некоторое время потихоньку плакать: чувство дочери и сестры в ней пересилило на этот раз артистку. Впрочем, убедившись, наконец, что не воротить того, что совершилось, она принялась играть. Звуки громкие и даже правильно сочетованные полились из-под ее маленьких пальчиков. Старый и пространный дом, как бы желая способствовать ее вдохновению, вторил во всех углах своих тому, что она играла, а играла Муза на тему терзающей ее печали, и сумей она записать играемое ею, из этого, может быть, вышло бы нечто весьма замечательное, потому что тут работали заодно сила впечатления и художественный импульс.

    * ЧАСТЬ ВТОРАЯ *

    I

  В весьма грязном и безлюдном московском переулке на Гороховом Поле существовал в тридцатых годах небольшой одноэтажный деревянный домишко, на воротном столбе которого значилось: "Дом вдовы подполковницы Миропы Митревны Зудченки". Под этой дощечкой почти постоянно виднелась записка: "отдаетца квартера о трех комнатах". Но последнее время записка эта исчезла по той причине, что вышесказанные три комнаты наняла приехавшая в Москву с дочерью адмиральша, видимо, выбиравшая уединенный переулок для своего местопребывания и желавшая непременно нанять квартиру у одинокой женщины и пожилой, за каковую она и приняла владетельницу дома; но Миропа Дмитриевна Зудченко вовсе не считала себя пожилою дамою и всем своим знакомым доказывала, что у женщины никогда не надобно спрашивать, сколько ей лет, а должно смотреть, какою она кажется на вид; на вид же Миропа Дмитриевна, по ее мнению, казалась никак не старее тридцати пяти лет, потому что если у нее и появлялись седые волосы, то она немедля их выщипывала; три - четыре выпавшие зуба были заменены вставленными; цвет ее лица постоянно освежался разными притираньями; при этом Миропа Дмитриевна была стройна; глаза имела хоть и небольшие, но черненькие и светящиеся, нос тонкий; рот, правда, довольно широкий, провалистый, но не без приятности; словом, всей своей физиономией она напоминала несколько мышь, способную всюду пробежать и все вынюхать, что подтверждалось даже прозвищем, которым называли Миропу Дмитриевну соседние лавочники: дама обделистая.
  Жила Миропа Дмитриевна в своем маленьком домике очень открыто: молодые офицеры учебного карабинерного полка, расположенного неподалеку в Красных казармах, были все ей знакомы, очень часто приходили к ней на целый вечер, и она их обильно угощала чаем, Жуковым табаком, ради которого Миропа Дмитриевна сохранила все трубки покойного мужа, а иногда и водочкой, сопровождаемой селедкою и сосисками под капустой.
  Беседуя с молодыми людьми, Миропа Дмитриевна заметно старалась им нравиться и, между прочим, постоянно высказывала такого рода правило, чтобы богатые девушки или вдовы с состоянием непременно выходили за бедных молодых людей, какое ее мнение было очень на руку офицерам карабинерного полка, так как все почти они не были наделены благами фортуны; с другой стороны, Миропа Дмитриевна полагала, что и богатые молодые люди должны жениться на бедных невестах. Сверх того, она утверждала, что люди деловые, рассудительные пускай женятся на каких им угодно неземных существах, но что людям с душой доброй, благородной следует выбирать себе подругу жизни, которая умела бы хозяйничать и везде во всем распорядиться.
  Единственным оппонентом этой теории Миропы Дмитриевны являлся постоянно здоровеннейший и холостой еще капитан Аггей Никитич Зверев, который утверждал, что для счастия брака нужны только любовь и хорошенькая жена. Надобно сказать, что капитан Зверев по окончании польской кампании стоял некоторое время в царстве польском, где и приобык спорить с паннами и панночками. В силу чего он обыкновенно осыпал Миропу Дмитриевну множеством примеров тому, как через золото слезы льются в браках, между тем с красивой женой и в бедности часто устраивается счастие.
  - Ах, ко всякой красоте мужчины приглядываются!.. - восклицала с одушевлением Миропа Дмитриевна и объясняла далее, что это ей известно из собственного опыта, ибо покойный муж ее, несмотря на то, что она была молоденькая и хорошенькая, спустя год после свадьбы стал к ней заметно холоден.
  Возражение это нисколько не сбивало капитана: он продолжал упорно стоять на своем и вообще по многим вопросам расходился в своих мнениях с Миропою Дмитриевною, причем в ней, сколько ни субтильна была ее фигура, всегда проглядывали некоторая практичность и материальность, а у здоровеннейшего капитана, напротив, поэзия и чувство.
  Споря таким образом с капитаном, Миропа Дмитриевна, впрочем, заметно предпочитала его другим офицерам и даже ему самому в глаза говорила, что он душа общества. Капитан при этом самодовольно обдергивал свой вицмундир, всегда у него застегнутый на все пуговицы, всегда с выпущенною из-за борта, как бы аксельбант, толстою золотою часовою цепочкою, и просиживал у Зудченки до глубокой ночи, лупя затем от нее в Красные казармы пехтурой и не только не боясь, но даже желая, чтобы на него напали какие-нибудь жулики, с которыми капитан надеялся самолично распорядиться, не прибегая ни к чьей посторонней помощи: силищи Зверев был действительно неимоверной. Другие молодые офицеры, знавшие об его поздних засиживаниях у вдовушки, смеялись ему:
  - У тебя, Зверев, с этой щелкушкой Миропой, должно быть, того?
  - О, черт бы ее драл!.. - отшучивался он. - У меня, батеньки, может быть того только с хорошенькими женщинами, а мы таких видали в царстве польском между панночками.
  Когда новые постояльцы поселились у Миропы Дмитриевны, она в ближайшее воскресенье не преминула зайти к ним с визитом в костюме весьма франтоватом: волосы на ее висках были, сколько только возможно, опущены низко; бархатная черная шляпка с длинными и высоко приподнятыми полями и с тульей несколько набекрень принадлежала к самым модным, называемым тогда шляпками Изабеллины; платье мериносовое, голубого цвета, имело надутые, как пузыри, рукава; стан Миропы Дмитриевны перетягивал шелковый кушак с серебряной пряжкой напереди, и, сверх того, от всей особы ее веяло благоуханием мусатовской помады и духов амбре.
  Миропа Дмитриевна непременно ожидала, что Рыжовы примут ее приветливо и даже с уважением, но, к удивлению своему, она совершенно этого не встретила, и началось с того, что к ней вышла одна только старуха-адмиральша с лицом каким-то строгим и печальным и объявила, что у нее больна дочь и что поэтому они ни с кем из знакомых своих видаться не будут. Миропа Дмитриевна, прямо принявшая эти слова на свой счет, очень недолго посидела и ушла, дав себе слово больше не заходить к своим постояльцам и за их грубый прием требовать с них квартирные деньги вперед; но демон любопытства, терзавший Миропу Дмитриевну более, чем кого-либо, не дал ей покою, и она строго приказала двум своим крепостным рабам, горничной Агаше и кухарке Семеновне, разузнать, кто же будет готовить кушанье и прислуживать Рыжовым. Оказалось, что адмиральша ранним утром куда-то ездила и привезла подслеповатую старушонку, которая и предназначалась у них исполнять ту и другую должность.
  "Вот тебе на! - подумала не без иронии Миропа Дмитриевна. - Каким же это образом адмиральша, - все-таки, вероятно, женщина обеспеченная пенсией и имеющая, может быть, свое поместье, - приехала в Москву без всякой своей прислуги?.." Обо всех этих недоумениях она передала капитану Звереву, пришедшему к ней вечером, и тот, не задумавшись, решил:
  - Роман тут какой-нибудь!
  - Роман? - воскликнула Миропа Дмитриевна с сильно засветлевшимися глазками.
  - Конечно, роман! - повторил Аггей Никитич. - В Варшаве это почти каждодневно бывает.
  - Но роман у дочери, я полагаю, а не у старухи, - заметила Миропа Дмитриевна.
  - Вероятно! - подтвердил капитан. - И скажите, эта дочка хорошенькая?
  - Очень!.. Очень!.. - почти взвизгнула Миропа Дмитриевна. - Сначала я ее, - продолжала она, - и не рассмотрела хорошенько, когда отдавала им квартиру; но вчера поутру, так, будто гуляя по тротуару, я стала ходить мимо их окон, и вижу: в одной комнате сидит адмиральша, а в другой дочь, которая, вероятно, только что встала с постели и стоит недалеко от окна в одной еще рубашечке, совершенно распущенной, - и что это за красота у ней личико и турнюр весь - чудо что такое! Ну, вообразите вы себе сливки, в которые опущены листья розы!
  Капитан при этом как бы даже заржал слегка.
  - Это хорошо, должно быть! - произнес он.
  - Удивительно, неописанно хорошо!.. - подхватила Миропа Дмитриевна. - И я вот теперь припоминаю, что вы совершенно справедливо сказали, что тут какой-нибудь роман, потому что у дочери, тоже как и у матери, лицо очень печальное, точно она всю ночь плакала.
  - Будешь плакать, как эта проклятая любовь заползет червячком в душу!.. - проговорил с ударением капитан.
  Миропа Дмитриевна совершенно справедливо говорила, что на лицах Людмилы и адмиральши проглядывала печаль. В тот именно день, как за ними подсматривала Зудченко, у них произошел такого рода разговор:
  - Ты принимала ту микстуру, которую я тебе привезла? - спросила Юлия Матвеевна сухим тоном.
  - Принимала, - отвечала дочь нехотя и с оттенком досады.
  - И что же, лучше, поспокойнее себя чувствуешь?
  - Нет!
  - А покушать чего не хочешь ли?
  - Нет!
  Проговоря это, Людмила, видимо, терзаемая мучащей ее тоской, встала и ушла в свою комнату.
  Старуха же адмиральша подняла свои глаза на висевший в углу дорожный образок казанской божией матери, как бы возлагая все свои надежды на владычицу.
  Перед тем как Рыжовым уехать в Москву, между матерью и дочерью, этими двумя кроткими существами, разыгралась страшная драма, которую я даже не знаю, в состоянии ли буду с достаточною прозрачностью и силою передать: вскоре после сенаторского бала Юлия Матвеевна совершенно случайно и без всякого умысла, но тем не менее тихо, так что не скрипнула под ее ногой ни одна паркетинка, вошла в гостиную своего хаотического дома и увидала там, что Людмила была в объятиях Ченцова. Как бы сразу все прояснилось и объяснилось в недалеком уме старухи: и эта необыкновенная дружба дочери с Ченцовым, и разные, никогда прежде не замечаемые в Людмиле странности, и наконец прихварывание ее. Людмила первая заметила мать и, вскрикнув с ужасом: "мамаша!", убежала к себе наверх. Юлия Матвеевна, с лицом как бы мгновенно утратившим свое простодушие и принявшим строгое выражение, обратилась к Ченцову, тоже окончательно смущенному, и сказала:
  - Я надеюсь, что ваша нога больше не будет в моем доме?
  Ченцов, ничего не ответив, а только неловко поклонившись, ушел из гостиной, а потом и совсем уехал из хаотического дома.
  Адмиральша прошла наверх в комнату дочери. Людмила лежала в постели, уткнувшись лицом в подушки и плача.
  - Мы с тобой завтра же едем в Москву! - проговорила решительно и твердо адмиральша.
  - Зачем? - отозвалась глухо и сквозь слезы дочь.
  - Я тебе после скажу!.. Поедешь?
  Людмила некоторое время не отвечала. Старуха с прежним выражением в лице и в какой-то окаменелой позе стояла около кровати дочери и ожидала ответа ее. Наконец Людмила, не переставая плакать, отозвалась на вопрос матери:
  - Хорошо, мамаша, я поеду с вами... Я знаю, что мне нужно уехать!..
  Адмиральша сошла вниз в свою комнату и велела позвать Сусанну и Музу. Те пришли. Юлия Матвеевна объявила им, что она завтра уезжает с Людмилой в Москву, потому что той необходимо серьезно полечиться.
  - А нас, мамаша, вы разве не возьмете? - спросила Сусанна с удивлением.
  - Нет, у меня денег теперь мало, чтобы вас всех везти, - отвечала ей с твердостью адмиральша.
  - Но что же такое с Людмилой? - не отставала Сусанна.
  - Она за обедом еще ничего не говорила, что больна, - вмешалась в разговор и Муза.
  - Ей вдруг сделалось дурно! - объяснила, нисколько не теряясь, адмиральша. - И вы, пожалуйста, не заходите к ней... Она, кажется, немножко заснула.
  Обе сестры однако не послушались матери и, возвратясь наверх, заглянули в спальню Людмилы. Та лежала на постели неподвижно. Думая, что она, может быть, в самом деле заснула, Сусанна и Муза отошли от дверей.
  - Отчего ж за доктором не пошлют? - сказала последняя.
  - Не понимаю!.. Я, впрочем, пойду и скажу об этом матери, - проговорила Сусанна и немедля же пошла к адмиральше.
  Она нашла ее уже стоявшею перед чемоданом, в который Юлия Матвеевна велела укладывать как можно больше белья Людмилы, а из нарядных ее платьев она приказала не брать ничего.
  - Надобно, по крайней мере, послать за доктором, мамаша, - сказала ей Сусанна.
  - Не нужно, - возразила ей резко адмиральша, - докторов менять нельзя: там в Москве будут лечить Людмилу другие доктора, а ты лучше съезди за тетей, скажи ей, чтобы она приехала к вам пожить без меня, и привези ее с собой.
  Сусанна, ничего более не возразив матери, поехала в монастырь исполнить данное ей поручение. Муза же, встревоженная всей этой неприятной новостью, села за фортепьяно и начала наигрывать печальную арию.
  Сусанна вскоре возвратилась с тетей-монахиней, с которой Юлия Матвеевна долго совещалась наедине, все что-то толкуя ей, на что монахиня кивала молча своей трясущейся головой.
  На другой день Рыжовы уехали в Москву. Людмила, прощаясь с сестрами, была очень неразговорчива; адмиральша же отличалась совершенно несвойственною ей умною распорядительностью: еще ранним утром она отдала Сусанне пятьдесят рублей и поручила ей держать хозяйство по дому, сказав при этом, что когда у той выйдут эти деньги, то она вышлет ей еще. Свою поездку в Москву Юлия Матвеевна предпринимала, решившись продать довольно ценные брильянтовые вещи, которые она получила в подарок от обожаемого ею адмирала, когда он был еще ее женихом. Сокровище это Юлия Матвеевна думала сохранить до самой смерти, как бесценный залог любви благороднейшего из смертных; но вышло так, что залог этот приходилось продать. Сколь ни тяжело было таковое решение для нее, но она утешала себя мыслью, что умерший супруг ее, обретавшийся уж, конечно, в раю и все ведавший, что на земле происходит, не укорит ее, несчастную, зная, для чего и для какой цели продавался его подарок.
  Едучи дорогой, Юлия Матвеевна не вскрикивала, когда повозка скашивалась набок, и не крестилась боязливо при съезде с высоких гор, что она прежде всегда делала; но, будучи устремлена мысленно на один предмет, сидела спокойно и расспрашивала издалека и тонко Людмилу обо всем, что касалось отношений той к Ченцову.
  Людмила с серьезным и печальным выражением в глазах и не без борьбы с собой рассказала матери все.
  - Но ты будешь и потом еще видаться с Ченцовым? - проговорила как бы спокойно Юлия Матвеевна.
  - Как же я буду видаться с ним?.. Он остался в одном городе, а я буду жить в другом! - возразила Людмила.
  - Он, вероятно, приедет за тобой в Москву! - заметила мать.
  Людмила закинула несколько назад свою хорошенькую головку и как бы что-то такое обдумывала; лицо ее при этом делалось все более и более строгим.
  - Нет, я не буду с ним видаться и в Москве и нигде во всю жизнь мою! - сказала она.
  Адмиральша не совсем доверчиво посмотрела на дочь и уж станции через две после этого разговора начала будто бы так, случайно, рассуждать, что если бы Ченцов был хоть сколько-нибудь честный человек, то он никогда бы не позволил себе сделать того, что он сделал, потому что он женат.
  - Он двоюродный племянник мне, а в таком близком родстве брак невозможен! - сказала она в заключение.
  Людмила чуть ли не согласилась с матерью безусловно.
  Но откуда и каким образом явилась такая резкая перемена в воззрениях, такая рассудительность и, главное, решительность в действиях матери и дочери? - спросит, пожалуй, читатель. Ответить мне легко: Юлия Матвеевна сделалась умна и предусмотрительна, потому что она была мать, и ей пришлось спасать готовую совсем погибнуть дочь... Что касается до Людмилы, то в душе она была чиста и невинна и пала даже не под влиянием минутного чувственного увлечения, а в силу раболепного благоговения перед своим соблазнителем; но, раз уличенная матерью, непогрешимою в этом отношении ничем, она мгновенно поняла весь стыд своего проступка, и нравственное чувство девушки заговорило в ней со всей неотразимостью своей логики.
  Как ожидала Юлия Матвеевна, так и случилось: Ченцов, узнав через весьма короткое время, что Рыжовы уехали в Москву, не медлил ни минуты и ускакал вслед за ними. В Москве он недель около двух разыскивал Рыжовых и, только уж как-то через почтамт добыв их адрес, явился к ним. Юлия Матвеевна, зорко и каждодневно поджидавшая его, вышла к нему и по-прежнему сурово объявила, что его не желают видеть.
  Ченцов, измученный и истерзанный, взбесился.
  - Вы не имеете права так бесчеловечно располагать счастием вашей дочери! - воскликнул он и пошел было в соседнюю комнату.
  Адмиральша обмерла, тем более, что Людмила сама появилась навстречу ему в дверях этой комнаты.
  Ченцов провопиял к ней:
  - Людмила, прости меня!.. Я разведусь с женой и женюсь на тебе!
  Людмила была с опущенными в землю глазами.
  - Нет, вам нельзя жениться на мне!.. Я вам родня!.. Уезжайте!
  Произнеся это, Людмила захлопнула за собой дверь.
  Ченцов остался с поникшей головой, потом опустился на стоявшее недалеко кресло и, как малый ребенок, зарыдал. Адмиральша начинала уж смотреть на него с некоторым трепетом: видимо, что ей становилось жаль его. Но Ченцов не подметил этого, встал, глубоко вздохнул и ушел, проговорив:
  - Людмила, я вижу, никогда меня не понимала: я любил ее, и любил больше всех в мире.
  Точно гора с плеч свалилась у адмиральши. Дальше бы, чего доброго, у нее и характера недостало выдержать. Спустя немного после ухода Ченцова, Людмила вышла к адмиральше и, сев около нее, склонила на плечо старушки свою бедную голову; Юлия Матвеевна принялась целовать дочь в темя. Людмила потихоньку плакала.
  - Не плакать, а радоваться надобно, что так случилось, - принялась, Юлия Матвеевна успокаивать дочь. - Он говорит, что готов жениться на тебе... Какое счастье!.. Если бы он был совершенно свободный человек и посторонний, то я скорее умерла бы, чем позволила тебе выйти за него.
  Людмила слушала мать все с более и более тоскливым выражением в лице.
  - Мне Егор Егорыч говорил, - а ты знаешь, как он любил прежде Ченцова, - что Валерьян - погибший человек: он пьет очень... картежник безумный, и что ужасней всего, - ты, как девушка, конечно, не понимаешь этого, - он очень непостоянен к женщинам: у него в деревне и везде целый сераль{137}.
  При последних словах Юлия Матвеевна покраснела немного.
  - Ну, мамаша, не браните его очень... мне это тяжело! - остановила ее Людмила.
  И адмиральша умолкла, поняв, что она достаточно объяснила дочери все, что следует.
  Ченцов между тем, сходя с лестницы, точно нарочно попал на глаза Миропы Дмитриевны, всходившей в это время на лестницу. Она исполнилась восторгом, увидав выходящего из квартиры Рыжовых мужчину.
  - Вы были у адмиральши? - спросила она, почти загораживая дорогу Ченцову.
  - Да, - ответил ей тот грубо.
  - Я честь имею рекомендоваться: подполковница Зудченко и хозяйка здешнего дома! - объявила Миропа Дмитриевна.
  Ченцов не понимал, к чему она это говорит.
  - Вы, конечно, часто будете бывать у адмиральши? - допытывалась Миропа Дмитриевна.
  - Нет-с, я скоро уезжаю из Москвы, - проговорил, едва владея собою, Ченцов и быстро сошел вниз, причем он даже придавил несколько Миропу Дмитриевну к перилам лестницы, но это для нее ничего не значило; она продолжала наблюдать, как Ченцов молодцевато сел на своего лихача и съехал с ее дворика.
  Весь остальной день Миропа Дмитриевна испытывала нестерпимое желание рассказать о случившемся капитану Звереву, который почему-то давно не был у нее. Произошло его отсутствие оттого, что капитан, возбужденный рассказами Миропы Дмитриевны о красоте ее постоялки, дал себе слово непременно увидать m-lle Рыжову и во что бы то ни стало познакомиться с нею и с матерью ее, ради чего он, подобно Миропе Дмитриевне, стал предпринимать каждодневно экскурсии по переулку, в котором находился домик Зудченки, не заходя, впрочем, к сей последней, из опасения, что она начнет подтрунивать над его увлечением, и в первое же воскресенье Аггей Никитич, совершенно неожиданно для него, увидал, что со двора Миропы Дмитриевны вышли: пожилая, весьма почтенной наружности, дама и молодая девушка, действительно красоты неописанной. Что это были Рыжовы, капитан не сомневался и в почтительном, конечно, отдалений последовал за ними. Рыжовы вошли в церковь ближайшего прихода. Капитан тоже вошел туда и все время службы не спускал глаз с молившейся усердно и даже со слезами Людмилы. Красота ее все более и более поражала капитана, так что он воспринял твердое намерение каждый праздник ходить в сказанную церковь, но дьявольски способствовавшее в этом случае ему счастье устроило нечто еще лучшее: в ближайшую среду, когда капитан на плацу перед Красными казармами производил ученье своей роте и, крикнув звучным голосом: "налево кругом!", сам повернулся в этом же направлении, то ему прямо бросились в глаза стоявшие у окружающей плац веревки мать и дочь Рыжовы. Капитан мгновенно скомандовал роте: "стой, вольно!" Ружья у солдат опустились, офицеры всунули свои сабли в ножны, послышались чиханье, сморканье и мелкие разговорцы. Капитан между тем быстро подошел к Рыжовым.
  - Вы, может быть, приезжие, и вам угодно видеть наше учение?.. Пожалуйте сюда за веревку! - проговорил он самым вежливым голосом, поднимая своей могучей рукой перед головами дам веревку, чтобы удобнее было им пройти; но обе дамы очень сконфузились, и Юлия Матвеевна едва ответила ему:
  - Merci, мы и здесь постоим.
  - Но вас тут может обеспокоить простой народ! - подхватил капитан, хотя из простого народа в глазеющей и весьма малочисленной публике не было никого. - И вы, как я догадываюсь, изволите жить в доме моей хорошей приятельницы, madame Зудченки? - продолжал Аггей Никитич, ввернув французское словцо.
  - Да, - произнесла протяжно адмиральша и взглянула на дочь.
  В ответ на ее взгляд, Людмила сказала:
  - Пойдемте, мамаша, я устала.
  - Пойдем! - согласилась адмиральша, и они пошли по направлению к своей квартире.
  - Питаю надежду, что вы позволите мне явиться к вам! - крикнул им вслед капитан.
  Адмиральша на это что-то такое неясно ему ответила, но, как бы то ни было, Аггей Никитич остался бесконечно доволен таким событием и в тот же вечер отправился к Миропе Дмитриевне с целью быть поближе к Людмиле и хоть бы подышать с нею одним воздухом.
  Миропа Дмитриевна встретила его с радостным восторгом.
  - Я все разузнала, все!.. - объявила она, как только он вошел.
  - Что? - спросил капитан с некоторым неудовольствием.
  - Он был у нее!
  - Кто? - повторил тем же тоном капитан.
  - Фамилии его я не знаю; но это, я вам скажу, такой мужчина, что я молодцеватее и красивее его не встречала.
  Капитан передернул немного плечами. Ему несколько странно было слышать, что Миропа Дмитриевна, по ее словам, никого молодцеватее какого-то там господина не встречала, тогда как она видала и даже теперь видела перед собою Аггея Никитича.
  - Сколько же раз этот барин был у Рыжовых? - полюбопытствовал он.
  - Всего один раз, и когда я его спросила, что он, вероятно, часто будет бывать у своих знакомых, так он сказал: "Нет, я скоро уезжаю из Москвы!", и как я полагаю, что тут точно что роман, но роман, должно быть, несчастный.
  "О, если это несчастный роман, - подумал с просиявшим лицом капитан, - то он готов покрыть все, что бы там ни было, своим браком с этой прелестной девушкой".

    II

  Подъезжая к Москве, Егор Егорыч стал рассуждать, как ему поступить: завезти ли только Сусанну к матери, или вместе с ней и самому зайти? То и другое как-то стало казаться ему неловким, так что он посоветовался с Сусанной.
  - Ах, непременно зайдите со мною! - сказала та, чувствуя если не страх, то нечто вроде этого при мысли, что она без позволения от адмиральши поехала к ней в Москву; но Егор Егорыч, конечно, лучше ее растолкует Юлии Матвеевне, почему это и как случилось.
  Когда они подъехали к дому Зудченки, первая их увидала сидевшая у окна Людмила и почти закричала на всю комнату:
  - Мамаша, мамаша, Егор Егорыч и Сусанна к нам приехали!.. Спасите меня!.. И не показывайте Егору Егорычу!.. Мне стыдно и страшно его видеть!.. - и затем, убежав в свою комнату, она захлопнула за собою дверь и, по обыкновению, бросилась в постель и уткнула свое личико в подушку.
  Юлия Матвеевна тоже совершенно растерялась; накопленное ею присутствие духа начало оставлять ее, тем более, что приезд Егора Егорыча и дочери случился так неожиданно для нее; но бог, как она потом рассказывала, все устроил. Прежде Марфина к ней вошла, и вошла довольно робко, Сусанна.
  - Ты это как к нам приехала? - проговорила Юлия Матвеевна, с одной стороны невольно обрадованная приездом дочери.
  - Меня привез Егор Егорыч!.. - поспешила та ответить, целуя и обнимая мать.
  Марфин, с умыслом, кажется, позамедливший несколько в маленькой прихожей, наконец, предстал перед Юлией Матвеевной.
  - Я счел нужным, - забормотал он, - привезти к вам Сусанну Николаевну, потому что она очень и очень об вас скучала.
  - Это я предчувствовала! - ответила адмиральша, отводя своих гостей подальше от комнаты Людмилы и усаживая их.
  - Что Людмила? - спросила Сусанна.
  Егор Егорыч понурил при этом голову.
  - Она была очень больна... теперь ей несколько лучше; но к ней никак нельзя входить... такая нечаянная встреча может ее чрезвычайно расстроить... - толковала Юлия Матвеевна, чувствовавшая, что твердость духа опять возвращается к ней.
  - Мы к ней и не пойдем! - подхватила Сусанна, очень довольная пока и тем, что видит мать.
  Егор Егорыч продолжал держать голову потупленною. Он решительно не мог сообразить вдруг, что ему делать. Расспрашивать?.. Но о чем?.. Юлия Матвеевна все уж сказала!.. Уехать и уехать, не видав Людмилы?.. Но тогда зачем же он в Москву приезжал? К счастью, адмиральша принялась хлопотать об чае, а потому то уходила в свою кухоньку, то возвращалась оттуда и таким образом дала возможность Егору Егорычу собраться с мыслями; когда же она наконец уселась, он ей прежде всего объяснил:
  - Музу мы оставили совершенно здоровою и покойною.
  - Благодарю вас, благодарю! - поблагодарила Юлия Матвеевна.
  - Потом (это уж Егор Егорыч начал говорить настойчиво)... вам здесь, вероятно, трудно будет жить с двумя дочерьми!.. Вот, пожалуйста, возьмите!
  Говоря это, Егор Егорыч выложил целую кучу денег перед адмиральшей.
  - Нет, нет! - возразила та, вспыхнув.
  - Не нет, а да!.. - почти прикрикнул на нее Егор Егорыч.
  - Клянусь, что я не нуждаюсь, и вот вам доказательство! - продолжала адмиральша, выдвигая ящик, в котором действительно лежала довольно значительная сумма денег: она еще с неделю тому назад успела продать свои брильянты.
  Егор Егорыч после того схватил свои деньги и сунул их опять в карман: ему словно бы досадно было, что Юлия Матвеевна не нуждалась.
  - Теперь вам, конечно, не до меня! - бормотал он. - Но когда же я могу приехать к вам, чтобы не беспокоить ни вас, ни Людмилу?
  Этот вопрос поставил Юлию Матвеевну в чрезвычайно затруднительное положение.
  - Видите... - начала она что-то такое плести. - Людмиле делают ванны, но тогда только, когда приказывает доктор, а ездит он очень неаккуратно, - иногда через день, через два и через три дня, и если вы приедете, а Людмиле будет назначена ванна, то в этакой маленькой квартирке... понимаете?..
  - Понимаю!.. - перебил ее Марфин, уже догадавшийся, что адмиральша и Людмила стесняются его присутствием, и прежнее подозрение касательно сей последней снова воскресло в нем и облило всю его душу ядом.
  Он стал торопливо и молча раскланиваться.
  - Я вам напишу, непременно напишу... Где вы остановитесь? - говорила ему адмиральша.
  - У Шевалдышева, как и всегда, у Шевалдышева! - повторил своей скороговоркой Егор Егорыч.
  По отъезде его для Юлии Матвеевны снова наступило довольно затруднительное объяснение с Сусанной.
  - Но чем особенно больна теперь Людмила? - начала та допытываться, как только осталась вдвоем с матерью.
  - Ах, у нее очень сложная болезнь! - вывертывалась Юлия Матвеевна, и она уж, конечно, во всю жизнь свою не наговорила столько неправды, сколько навыдумала и нахитрила последнее время, и неизвестно, долго ли бы еще у нее достало силы притворничать перед Сусанной, но в это время послышался голос Людмилы, которым она громко выговорила:
  - Мамаша, позовите ко мне Сусанну!
  Адмиральша, кажется, не очень охотно и не без опасения ввела ту к Людмиле, которая все еще лежала на постели и указала сестре на стул около себя. Сусанна села.
  - А вы, мамаша, уйдите! - проговорила Людмила матери.
  Старушка удалилась. Людмила ласково протянула руку Сусанне. Та долее не выдержала и, кинувшись сестре на грудь, начала ее целовать: ясное предчувствие ей говорило, что Людмила была несчастлива, и очень несчастлива!
  - Что такое с тобой, Людмила? - произнесла она. - Я прошу, наконец умоляю тебя не секретничать от меня!
  - Я не буду секретничать и все тебе скажу, - отвечала Людмила.
  Тогда Сусанна снова села на стул. Выражение лица ее хоть и было взволнованное, но не растерянное: видимо, она приготовилась выслушать много нехорошего. Людмила, в свою очередь, тоже поднялась на своей постели.
  - Я не больна, ничем не больна, но я ношу под сердцем ребенка, - тихо объяснила она.
  Сусанна все ожидала услышать, только не это.
  - Я любила... или нет, это неправда, я и до сих пор еще люблю Ченцова!.. Он божество какое-то для меня! - добавила Людмила.

Другие авторы
  • Шубарт Кристиан Фридрих Даниель
  • Новиков Андрей Никитич
  • Карелин Владимир Александрович
  • Габриак Черубина Де
  • Ознобишин Дмитрий Петрович
  • Богданов Александр Алексеевич
  • Стерн Лоренс
  • Жуков Виктор Васильевич
  • Бирюков Павел Иванович
  • Пестов Семен Семенович
  • Другие произведения
  • Христофоров Александр Христофорович - В час, когда живой волною...
  • Савинков Борис Викторович - Воспоминания террориста
  • Воровский Вацлав Вацлавович - Памяти "Неистового Виссариона"
  • Вейнберг Петр Исаевич - (Издания Н. В. Гербеля)
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Речи, произнесенные в торжественном собрании императорского Московского университета, 10-го июня, 1839...
  • Дорошевич Влас Михайлович - Дисциплинарный батальон
  • Сологуб Федор - За стихи
  • Пильский Петр Мосеевич - Валерий Брюсов
  • Волошин Максимилиан Александрович - Неопалимая купина
  • Чарская Лидия Алексеевна - Девушка с кружкой
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 148 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа