Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Масоны, Страница 38

Писемский Алексей Феофилактович - Масоны



взялся Сверстов, а равно и Антип Ильич, который убедительнейшим образом доказывал Сусанне Николаевне, что зачем же ей ехать, когда он, Антип Ильич, едет, и неужели же он позволит, чтобы покойника чем-нибудь потревожили.
  - Поедем как следует, тихонько, - объяснял Антип Ильич, - в селах, которые нам встретятся на дороге, будем служить краткие литии; в Кузьмищево прибудет к телу отец Василий, я уже писал ему об этом, а потом вы изволите пожаловать с вашими сродственниками на погребение, и все совершится по чину.
  Сусанна Николаевна согласилась, наконец, выехать дня через два после отправления гроба, но все-таки эти два дня она ужасно волновалась и мучилась, сознавая, что ей не хотелось и было чрезвычайно грустно расстаться с Терховым. Читатель на первых порах, может быть, удивится; но, рассудив, поймет, что такого рода чувствование в Сусанне Николаевне являлось таким прямым и естественным последствием, что иначе и быть не могло. Вообразите вы себе одно: более года Сусанна Николаевна видела Терхова почти каждодневно, и он оказал столько услуг Егору Егорычу, что, конечно, сын бы родной не сделал для него столько. Изыскивая, как бы и чем помочь страдальцу и развлечь его, Терхов однажды привез к Егору Егорычу, с предварительного, разумеется, позволения от него, известнейшего в то время во всей Европе гомеопата-доктора, который, войдя к Егору Егорычу, первое, что сделал, - масонский знак мастера. Егор Егорыч, сейчас же это заметивший, ответил ему таковым же, а затем началось объяснение между доктором и его пациентом на немецком языке.
  - Вы розенкрейцер? - спросил доктор.
  - Был им прежде, но теперь мартинист.
  Немец, кажется, не совсем понял этот ответ.
  - Вы поэтому француз? - проговорил он.
  - Нет, - возразил Егор Егорыч, - я хоть и мартинист, но мартинист русский.
  Немец и этого ответа Егора Егорыча не понял и выразился по-немецки так:
  - Я просил бы вас, почтенный господин, объяснить мне, кого вы называете русскими мартинистами.
  - Я называю русскими мартинистами, - начал Егор Егорыч, приподнимаясь немного на своей постели, - тех, кои, будучи православными, исповедуют мистицизм, и не по Бему, а по правилам и житию отцов нашей церкви, по правилам аскетов.
  Выражение "по правилам аскетов" гомеопат понял, но все-таки не мог уяснить себе, что такое, собственно, русский мартинизм, и хотел по крайней мере узнать, что какого бы там союза ни было, но масон ли Егор Егорыч?
  - С восемнадцатилетнего возраста моей жизни масон! - воскликнул тот.
  Удовлетворившись таким ответом, гомеопат стал расспрашивать Егора Егорыча о припадках его болезни, и когда все это выслушал, то произнес:
  - Не позволите ли вы мне, почтенный господин, произнести над вами несколько магнетизерских манипуляций (ученый доктор был кроме того что гомеопат, но и магнетизер).
  - С великим удовольствием, - сказал Егор Егорыч, всегда любивший всякого рода таинственные и малообъяснимые лечения.
  - Лягте спокойнее! - повелел ему доктор.
  Егор Егорыч вытянулся на постели и положил обе руки свои на подложечку: он желал одновременно с магнетизированием предаться "умному деланию".
  Доктор сделал сначала довольно тихие магнетизерские движения, потом их все усиливал и учащал, стараясь смотреть на Егора Егорыча упорным взглядом; но в ответ на это тот смотрел на него тоже упорно и лихорадочно-блестящими глазами. У доктора, наконец, начал выступать пот на лбу от делаемых им магнетизерских движений, но Егор Егорыч не засыпал.
  - Тело ваше слишком убито, и его не нужно усыплять, чтобы вызвать дух!.. Он в вас явен, а, напротив, надобно помочь вашей слабой материальной силе, что и сделают, я полагаю, вот эти три крупинки.
  Проговорив это, гомеопат вынул из своей аптечки, возимой им обыкновенно в боковом кармане фрака, порошок с тремя крупинками, каковые и высыпал Егору Егорычу на язык. Затем он попросил Егора Егорыча остаться в абсолютном покое. Егор Егорыч постарался остаться в абсолютном покое, опять-таки не отнимая рук от солнечного сплетения. В таком положении он пролежал около получаса.
  - Чувствуете ли вы некоторое успокоение? - спросил гомеопат.
  - Да, как будто бы, - отвечал Егор Егорыч.
  - Примите еще три крупинки! - продолжал гомеопат, высыпая новый прием на язык Егора Егорыча, который, проглотив крупинки, через весьма непродолжительное время проговорил:
  - Теперь мне совсем хорошо.
  Гомеопат с удовольствием потер себе руки и распрощался с Егором Егорычем масонским способом.
  Около двух месяцев продолжалось лечение этого рода. Терхов всякий раз привозил доктора сам, и все время, пока тот сидел у больного, он беседовал с Сусанной Николаевной. Егору Егорычу по временам делалось то лучше, то хуже, но в результате он все-таки слабел, и доктор счел нужным объявить, что одних гомеопатических средств недостаточно для восстановления физических сил Егора Егорыча и что их надобно соединить с житьем в горной местности. Хлопоты для отыскания таковой местности опять принял на себя Терхов и обрел оную на довольно порядочной высоте Шварцвальда; но на беду, тут же существовала мыза для лечения молоком. Заведывающий этою мызою врач, с необыкновенно черными бакенбардами и, вероятно, из переродившихся жидов, почти насильно ворвавшись к Марфиным, стал с наглостью, свойственною его расе, убеждать Сусанну Николаевну и Терхова в превосходстве лечения молоком, особенно для стариков. Те, с своей стороны, предложили Егору Егорычу, не пожелает ли он полечиться молоком; тот согласился, но через неделю же его постигнуло такое желудочное расстройство, что Сусанна Николаевна испугалась даже за жизнь мужа, а Терхов поскакал в Баден и привез оттуда настоящего врача, не специалиста, который, внимательно исследовав больного, объявил, что у Егора Егорыча чахотка и что если желают его поддержать, то предприняли бы морское путешествие, каковое, конечно, Марфины в сопровождении того же Терхова предприняли, начав его с Средиземного моря; но когда корабль перешел в Атлантический океан, то вблизи Бордо (странное стечение обстоятельств), - вблизи этого города, где некогда возникла ложа мартинистов, Егор Егорыч скончался. Снова хлопоты, которые весьма находчиво преодолел Терхов тем, что посредством расспросов успел отыскать старого масона-мартиниста, лицо весьма важное в городе; он явился и объяснил все, что следовало, о Марфине. Старый мартинист принял живое участие в оставшейся вдове и схлопотал ей возможность довезти тело супруга на одном французском пароходе вплоть до Петербурга. Возвращаюсь, однако, к настоящему.
  Когда вышесказанные два дня прошли и Сусанна Николаевна, имевшая твердое намерение погребсти себя на всю жизнь в Кузьмищеве около дорогого ей праха, собиралась уехать из Москвы, то между нею и Терховым произошел такого рода разговор.
  - Вы теперь уж долго, вероятно, не появитесь сюда? - спросил он.
  - Вероятно, я очень больна. Но вы, если будете так добры, навестите меня, умирающую, в моей усадьбе, в Кузьмищеве... До него не очень далеко отсюда.
  Терхов расцвел.
  - Я приеду, если вы мне позволяете это, предварительно переписавшись с вами, - проговорил он.
  - Непременно переписавшись! - подхватила Сусанна Николаевна, и всю дорогу до Кузьмищева она думала: "Господи, какая я грешница!"

    XIII

  Сусанна Николаевна и Муза Николаевна каждонедельно между собою переписывались, и вместе с тем Терхов, тоже весьма часто бывая у Лябьевых, все о чем-то с некоторой таинственностью объяснялся с Музой Николаевной, так что это заметил, наконец, Аркадий Михайлович и сказал, конечно, шутя жене:
  - Что это у тебя идет за шептанье с Терховым? Ты смотри у меня: на старости лет не согреши!
  - Вот что выдумал! - произнесла, как бы несколько смутившись, Муза Николаевна. - Если бы кто-нибудь за мной настоящим манером ухаживал, так разве ты бы это заметил?
  - Как бы это так я не заметил? - возразил Лябьев.
  - Да так, не заметил бы; а тут, если и есть что-нибудь, так другое.
  - Что же это другое?
  - Не скажу!
  - Ну, Муза, милая, скажи! - стал приставать Лябьев.
  - Не скажу! - повторила еще раз Муза Николаевна.
  - Отчего ж не скажешь? Что за глупости такие!
  - Оттого, что ты сейчас всем разболтаешь!
  - Не разболтаю, ей-богу! - воскликнул, перекрестившись даже, Лябьев.
  - Не уверяй, пожалуйста! Знаю я тебя! - стояла на своем Муза Николаевна.
  - О, когда так, то я знаю без тебя и буду всем об этом рассказывать!
  - Что ты знаешь и что будешь рассказывать? - спросила Муза Николаевна, опять немного смутившись.
  - Знаю я, - произнес, самодовольно мотнув головой, Лябьев, - во-первых, тут дело идет о Сусанне Николаевне.
  - Может быть! - согласилась не умевшая лгать. Муза Николаевна.
  - Потом о Терхове!
  Муза Николаевна при этом потупилась.
  - О нем? - спросил Лябьев.
  - Может быть! - отвечала и на это Муза Николаевна.
  - А далее ты рассказывай! - проговорил Лябьев и уселся даже, чтобы слушать жену.
  - Да то, что я в очень странном положении... - начала Муза Николаевна, сама того не сознавая, говорить все откровенно. - Терхов мне признался, что он влюблен в Сусанну...
  - Так и подобает, ничего нет тут странного! - подхватил Лябьев.
  - Странно то, - продолжала Муза Николаевна, - что он просил меня сделать от него предложение Сусанне, но в настоящее время я нахожу это совершенно невозможным.
  - Почему? - спросил Лябьев.
  - Потому что после смерти Егора Егорыча прошло всего только шесть месяцев, и Сусанна, как, помнишь, на сцене говорил Мочалов, башмаков еще не износила{146}, в которых шла за гробом мужа.
  - Положим, что башмаки она уж износила! - заметил Лябьев. - Кроме того, если Терхов просил тебя передать от него предложение Сусанне, так, может быть, они заранее об этом переговорили: они за границей целый год каждый день виделись.
  - Нисколько не переговорили! - возразила Муза Николаевна. - Терхов так был деликатен, что ни одним словом не намекнул Сусанне о своем чувстве.
  - Словом, может быть, не намекал; но то же самое можно сказать действиями. Впрочем, пусть будет по-твоему, что на сей предмет ничем не было намекнуто, потому что тогда этому служил препятствием умирающий муж; теперь же этого препятствия не существует.
  - Только не для Сусанны; я скажу тебе прямо, что я намекала ей не о Терхове, конечно, а так вообще, как она будет располагать свою жизнь, думает ли выйти когда-нибудь замуж, и она мне на это утвердительно отвечала, что она ни на что не решится, пока не прочтет завещания Егора Егорыча.
  - Но какое же это такое завещание? - недоумевал Лябьев. - Ты сама же мне говорила, что Егор Егорыч перед отъездом за границу передал Сусанне Николаевне все свое состояние по купчей крепости.
  - Ах, это вовсе не о состоянии завещание, а скорей посмертное наставление Сусанне, как она должна будет поступать перед богом, перед ближним и перед самой собою!
  - Так что если в этом завещании сказано, чтобы она не выходила замуж, так она и не выйдет? - спросил Лябьев.
  - Вероятно, - проговорила Муза Николаевна.
  - Глупости какие, и глупости потому, что Сусанна, вероятно, со временем сама не послушается этого приказания.
  - И то возможно! - не отвергнула Муза Николаевна.
  - Ломаки вы, барыни, вот что! Справедливо вас Аграфена Васильевна называет недотрогами, - сказал Лябьев.
  Побеседовав таким образом с супругой своей, он в тот же день вечером завернул в кофейную Печкина, которую все еще любил посещать как главное прибежище художественных сил Москвы. В настоящем случае Лябьев из этих художественных сил нашел только Максиньку, восседавшего перед знакомым нам частным приставом, который угощал его пивом. Лябьев подсел к ним.
  - Интересную штуку он рассказывает, - произнес Максинька с обычною ему важностью и указывая на частного пристава.
  - О чем? - спросил Лябьев.
  - О том-с, как мы, по требованию епархиального начальства, замазывали в этой, знаете, масонской церкви, около почтамта, разные надписи.
  - Стало быть, нынче сильно преследуют масонов? - сказал Лябьев.
  - Ужасно-с! Раскольников тоже велят душить, так что, того и гляди, попадешься в каком-нибудь этаком случае, и тебя турнут; лучше уж я сам заблаговременно уйду и возьму частную службу, тем больше, что у меня есть такая на виду.
  - Какая же и где это у вас на виду частная служба? - проговорил надменно и с недоверием Максинька.
  - У Тулузова, у откупщика, - нехотя отвечал ему пристав и снова обратился к Лябьеву: - Ах, чтобы не забыть, кстати разговор об этом зашел: позвольте вас спросить, как приходится господину Марфину жена Тулузова: родственница она ему или нет?
  - Если вы хотите, то родственница, - отвечал, стараясь припомнить, Лябьев, - но только сводная родня: она была замужем за родным племянником Марфина; но почему вас это интересует?
  - По тому обстоятельству, - продолжал пристав, - что я, как вам докладывал, перехожу на службу к господину Тулузову главноуправляющим по его откупам; прежнего своего управляющего Савелия Власьева он прогнал за плутовство и за грубость и мне теперь предлагает это место.
  - Но говорят, - возразил на это Лябьев, - этот Тулузов ужасный человек!
  - Все это клевета-с, бесстыдная и подлая клевета какого-то докторишки! - воскликнул с одушевлением пристав. - Заслуги Василия Иваныча еще со временем оценит Россия!
  Максинька при этом иронически улыбался: он так понимал, что частный пристав все это врет; но не позволил себе высказать это в надежде, что тот его еще угостит пивом.
  - Главное желание теперь Василия Иваныча развестись с своей супругой, и это дело он поручает тоже мне, - продолжал между тем пристав.
  - Но почему же именно он желает развестись с ней? - спросил Лябьев.
  - Потому, что очень она безобразничает, не говоря уже о том, что здесь, в Москве, она вела весьма вольную жизнь...
  - С нашим Петькой возжалась! - подхватил Максинька.
  - Не с одним вашим Петькой, - отозвался пристав, - мало ли тут у нее было; а поселившись теперь в деревне, вдосталь принялась откалывать разные штуки: сначала связалась с тамошним инвалидным поручиком, расстроила было совершенно его семейную жизнь, а теперь, говорят, пьет напропалую и кутит с мужиками своими.
  - Фу ты, боже мой, какая мерзость! - невольно воскликнул Лябьев.
  - По-вашему, вот мерзость, а по законам нашим это ничего не значит! - воскликнул тоже и частный пристав. - Даже любовные письма госпожи Тулузовой, в которых она одному здешнему аристократику пишет: "Будь, душенька, тут-то!", или прямо: "Приезжай, душенька, ко мне ночевать; жду тебя с распростертыми объятиями", и того не берут во внимание.
  - Это она писала к этому камер-юнкеру, который прежде все сюда ходил? - спросил Максинька.
  - Тому самому! - подтвердил пристав.
  - Но где ж вы могли достать эти письма? - проговорил Лябьев.
  - Мы их купили у этого господина за пятьсот рублей... штук двадцать; баричи-то наши до чего нынче доходят: своего состояния нема, из службы отовсюду повыгнали, теперь и пребывает шатающим, болтающим, моли бога о нас. Но извините, однако, мне пора ехать по наряду в театр, - заключил пристав и, распрощавшись с своими собеседниками, проворно ушел и затем, каким-то кубарем спустившись с лестницы, направился в театр.
  - Этот пристав - подлец великий! - сказал тотчас же после его ухода Максинька.
  - Великий? - повторил Лябьев.
  - Ух какой, первейший из первейших! Говорит, в частную службу идет, а какая и зачем ему служба нужна? Будет уж, нахапал, тысяч триста имеет в ломбарде.
  - Не может быть! - не поверил Лябьев.
  - Уверяю вас, но что об этом говорить! Позвольте мне лучше предложить вам выпить со мной пива! - сказал Максинька, решившийся на свой счет угостить себя и Лябьева.
  - О, нет-с, - не позволил ему тот, - лучше я вас угощу, и не пивом, а портером.
  - Благодарю, - сказал с нескрываемым удовольствием Максинька, и когда портер был подан и разлит, он поднял свой стакан вверх и произнес громогласно: - Пью за ваше здоровье, как за первого русского композитора!
  - Не врите, не врите, Максинька, - остановил его Лябьев, - есть много других получше меня: первый русский композитор Глинка.
  - Так! - не отвергнул Максинька.
  Затем, по уходе Лябьева, Максинька пребывал некоторое время как бы в нерешительном состоянии, а потом вдруг проговорил необыкновенно веселым голосом половому:
  - Миша, дай-ка мне еще бутылочку пива!
  - Да вы и без того много надолжали; хозяин велел только вам верить до двадцати пар, а вы уж...
  - Ну, ну, ну! Что за счеты! - остановил его Максинька одновременно ласковым и повелительным голосом.
  Половой, усмехнувшись, пошел и принес Максиньке бутылку пива, которую тот принялся распивать с величайшим наслаждением и, видимо, предавался в это время самым благороднейшим чувствованиям.
  Однажды, это уж было в начале лета, Муза Николаевна получила весьма странное письмо от Сусанны Николаевны.
  "Музочка, душенька, ангел мой, - писала та, - приезжай ко мне, не медля ни минуты, в Кузьмищево, иначе я умру. Я не знаю, что со мною будет; я, может быть, с ума сойду. Я решилась, наконец, распечатать завещание Егора Егорыча. Оно страшно и отрадно для меня, и какая, Музочка, я гадкая женщина. Всего я не могу тебе написать, у меня на это ни сил, ни смелости не хватает".
  Когда Муза Николаевна показала это письмо Лябьеву, он сказал:
  - Тебе надобно ехать!
  - Непременно, - подхватила Муза Николаевна, - а то Сусанна, пожалуй, в самом деле с ума сойдет.
  - Положим, что с ума не сойдет, - возразил Лябьев, - и я наперед уверен, что все это творится с ней по милости Терхова: он тут главную роль играет.
  - Конечно, без сомнения! - подхватила Муза Николаевна.
  - А с ним ты перед отъездом не повидаешься? - спросил Лябьев.
  Муза Николаевна несколько мгновений подумала.
  - Но зачем мне с ним видеться? - начала она с вопроса. - Подать ему какую-нибудь надежду от себя - это опасно; может быть, ты и я в этом ошибаемся, и это совсем не то...
  - Отчего же не то? - сказал с недоумением Лябьев.
  - Оттого что... как это знать?.. Может быть, Егор Егорыч завещал Сусанне идти в монастырь.
  - Какие глупости! - воскликнул Лябьев. - Тогда к чему же ее фраза, что ей отрадно и страшно?
  - К тому, что идти в монастырь Сусанне отрадно, а вместе с тем она боится, сумеет ли вынести монастырскую жизнь.
  - Нет, твое предположение - вздор! - отвергнул с решительностью Лябьев.
  - Не спорю, но ты согласись, что мне лучше не видеться с Терховым, и от этого надобно уехать как можно скорей, завтра же!
  - Завтра же и поезжай! - разрешил ей Аркадий Михайлыч.
  - Я поеду, но меня тут две вещи беспокоят: во-первых, наш мальчуган; при нем, разумеется, останется няня, а потом и ты не изволь уходить из дому надолго.
  - Куда ж мне уходить? - отозвался Лябьев.
  - Да в тот же клуб, где ты уже был и поиграл там, - заметила с легкой укоризной Муза Николаевна, более всего на свете боявшаяся, чтобы к мужу не возвратилась его прежняя страсть к картам.
  Лябьев, в свою очередь, был весьма сконфужен таким замечанием жены.
  - Что ж, что я был в клубе; я там выиграл, а не проиграл! - проговорил он каким-то нетвердым голосом.
  - Это ничего не значит, - возразила ему супруга, - сегодня ты выиграл, а завтра проиграешь вдвое больше; и зачем ты опять начал играть, скажи, пожалуйста?
  - Ах, Муза, ты, я вижу, до сих пор меня не понимаешь! - произнес Лябьев и взял себя за голову, как бы желая тем выразить, что его давно гложет какое-то затаенное горе.
  - Напротив, я тебя очень хорошо понимаю, - не согласилась с ним Муза Николаевна, - тебе скучно без карт.
  - Скучно; а почему мне скучно?
  - Потому, что ты недоволен всем, что ты теперь ни напишешь.
  - Да как же мне быть довольным? Даже друзья мои, которым когда я сыграю что-нибудь свое, прималчивают, и если не хулят, то и не хвалят.
  - Ну, что ж с этим делать? Надобно быть довольным тем, что есть; имя себе ты сделал, - утешала его Муза Николаевна.
  - Какое у меня имя! - возразил с досадой Лябьев. - Я не музыкант даже настоящий, а только дилетант.
  - Но что ж такое, что дилетант? Точно так же, как и другие; у вас все больше дилетанты; это-то уж, Аркадий, я понимаю, потому что сама тоже немножко принадлежу к вашему кругу.
  - Нет, Михаил Иваныч Глинка не дилетант! - воскликнул, иронически рассмеявшись, Лябьев. - Что такое его "Жизнь за царя"?.. Это целый мир, который он создал один, без всяких хоть сколько-нибудь достойных ему предшественников, - создал, легко сказать, оперу, большую, европейскую, а мы только попискиваем романсики. Я вот просвистал удачно "Соловья" да тем и кончил.
  - Что ты говоришь: тем кончил? Мало ли твоих вещей? - продолжала возражать Муза Николаевна.
  - Вещичек, вещичек! - поправил ее Лябьев. - А все это отчего? Михаил Иваныч вырос посреди оркестра настоящего, хорошего оркестра, который был у его дяди, а потом мало ли у кого и где он учился: он брал уроки у Омана, Ценнера, Карла Мейера, у Цейлера, да и не перечтешь всех, а я что?.. По натуре моей, я знаю, что у меня был талант, но какое же музыкальное воспитание я получил? Обо мне гораздо больше хлопотали, чтобы я чисто произносил по-французски и хорошо танцевал.
  - Этого уж не воротишь, - подхватила Муза Николаевна, - но мы должны утешать себя теперь тем, что у нас сын будет музыкант, и мы его станем уж серьезно учить.
  - Непременно, непременно! - прокричал на всю комнату Лябьев. - Я продам все, но повезу его в лучшую консерваторию в Европе.
  - Прежде еще ты сам его должен учить, а потому тебе играть в карты будет некогда.
  На этих словах Музы Николаевны старая нянька ввела маленького Лябьева, очень хорошенького собою мальчика, которому было уже три года.
  Мать сейчас же посадила его себе на колени и спросила:
  - Миша, ты будешь музыкантом?
  - Да, - громко сказал Миша, мотнув своей большой курчавой головой.
  - А кто из нас лучше играет: я или папаша?
  - Он, папаша! - отвечал Миша и указал своим пухленьким пальцем на отца.

    XIV

  Музе Николаевне пришлось ехать в Кузьмищево, конечно, мимо знакомой нам деревни Сосунцы, откуда повез ее тоже знакомый нам Иван Дорофеев, который уже не торговлей занимался, а возил соседних бар, купцов, а также переправлял в Петербург по зимам сало, масло, мед, грибы и от всего этого, по-видимому, сильно раздышался: к прежней избе он пристроил еще другую - большую; обе они у него были обшиты тесом и выкрашены на деревенский, разумеется, вкус, пестровато и глуповато, но зато краска была терта на чудеснейшем льняном масле и блестела, как бы покрытая лаком. Услыхав, что сдают свезти в Кузьмищево едущую из Москвы барыню, Иван Дорофеев, значительно уже поседевший, но все еще молодцеватый из себя, вышел, как водится, на улицу. Сторговавшись с извозчиком в цене, он не работника послал везти барыню, а захотел сам ехать и заложил лучшую свою тройку в бричку, в которой ехала Муза Николаевна вдвоем с горничной; затем, усевшись на козлы и выехав из деревни в поле, Иван Дорофеев не преминул вступить в разговор с своими седоками.
  - Надо быть, вы изволите ехать к Сусанне Николаевне? - обратился он прямо к Музе Николаевне, сразу разобрав, кто горничная и кто барыня.
  - К Сусанне Николаевне; я сестра ей, - отвечала та.
  Иван Дорофеев вгляделся повнимательнее в Музу Николаевну.
  - Вот бить-то бы меня, дурака! Не признал я вас, скажите на милость! - произнес он. - Вы еще маленькой у нас останавливались, когда проезжали с мамашей вашей.
  - Да, я тогда была очень молода; я младшая из всех сестер.
  - Вижу, вижу теперь, сударыня, а тоже, чай, замужем?
  - Давно! - отвечала Муза Николаевна, невольно подумав про себя: "Мало что замужем, но и в Сибири пожила". - Здорова ли сестра? - прибавила она.
  - Здорова-с; своими глазами видел, что оне изволят сидеть на балконе... Ездил тоже в Кузьмищево, пустошь луговую в кортому взять; своего-то сена у нас, по крестьянскому нашему состоянию, мало, а я семь лошадей держу для извоза: надоче было об этом переговорить с Сергеем Николаичем Сверстовым, - изволите, полагаю, знать?
  - Очень хорошо знаю; разве он теперь управляет у сестры имением?
  - Он-с заведует, да и допрежь того, при старике еще, Сергей Николаич всем заправлял: у них так это шло, что он по полевой части заведывает, а супруга его... как ей имя-то? Смешное такое...
  - Gnadige Frau, - напомнила ему Муза Николаевна.
  - Так, кажись; но как же, сударыня, у ней имя этакое? Иностранное, что ли, оно?..
  - Это не имя, а прозвище, и значит "почтенная женщина".
  - Вот что-с, понимаю, - проговорил Иван Дорофеев, - и ее справедливо называют почтенной женщиной: такая доточная и рассудительная барыня, что и сказать нельзя; господин доктор больше добрый, но она теперича по дому ли что, или насчет денег, и даже по конторской части, все это под ее распоряжением. Сусанне Николаевне за доброту ее послал бог таких управляющих; все мы, даже соседи ихние, тому радуемся. Теперь так болтают, что конский завод ваша сестрица хочет порешить, а чтобы в больнице больше помещалось простого народа, - дай ей бог здоровья за то! Это что говорить? Господам, сударыня, - продолжал он больше уже размышляющим тоном, - которые богатые, так и следствует!.. Праведниками чрез то могут быть; нам так вот, мужикам, не под силу того, и в царство-то небесное не за что попасть!
  - Почему же? - спросила Муза Николаевна, несколько удивленная таким мнением Ивана Дорофеева.
  - Потому что-с, - объяснил он, - нам надо всю жизнь плутовать, а то откедова же добудешь? Извольте-ка вы рассудить: с мужика барин берет, царь берет, всякий что ни на есть чиновник берет, а ведь у нас только две руки на работу, как и у других прочих; за неволю плутуешь, и иди потом за то в ад кромешный.
  - Но как же, господин извозчик, вы это говорите? Мало ли святых было из мужиков и из нашей братьи - дворовых! - возразила ему горничная Музы Николаевны, женщина средних лет и тоже, должно быть, бойкая на язык.
  - Да это, может быть, голубушка, у вас, в Москве, а по нашим местам что-то не слыхать того, по той причине, что в миру живучи, не спасешься, а в монастыри-то нынче простой народ не принимают: все кутейники и кутейницы туда лезут, благо их как саранчи голодной развелось.
  Рассуждая таким образом, Иван Дорофеев уже проехал шедший из Сосунцов лес, и по сторонам стал открываться тот же ландшафт, который я некогда описывал, но только летний и дневной. Стоявшие почти на окраине горизонта деревни виднелись ясно. Мельница близ дороги по-прежнему махала своими длинными крыльями; на полях высилась слегка волнуемая ветром рожь. По местам на лугах сгребали сено бабы в одних рубахах, но с красными платками на головах. Все они кланялись проезжающей барыне, на что Муза Николаевна отвечала низким и приветливым поклоном; московская же горничная ее едва только склоняла им голову, желая тем выразить свое столичное превосходство. Далее в паровом поле гулял табун лошадей, от которого отбившись молодой жеребенок как бы из любопытства подбежал довольно близко к дороге и, подняв свою тонкую голову, заржал, на что Иван Дорофеев, крикнув: "Я-те, дьяволенок этакий!" - хлопнул по воздуху плетью. Напуганный этим, жеребенок повернул назад и марш-маршем понесся к матке. До Кузьмищева, наконец, было весьма недалеко. Иван Дорофеев стал погонять лошадей, приговаривая: "Ну, ну, ну, матушки, выносите с горки на горку, а кучеру на водку!" Спустившееся между тем довольно низко солнце прямо светило моим путникам в глаза, так что Иван Дорофеев, приложив ко лбу руку наподобие глазного зонтика, несколько минут смотрел вдаль, а потом как бы сам с собою проговорил:
  - К нам навстречу, надо быть, едет чья-то коляска.
  - Коляска? Какая, чья? - спросила стремительно Муза Николаевна.
  Иван Дорофеев продолжал из-под руки смотреть вдаль.
  - Да чуть ли не Сусанна Николаевна; это ихняя вороная четверка. Ишь ты, дышловые-то как ноги мечут, словно львы!
  - Сусанна? - воскликнула Муза Николаевна и высунулась вся из брички, чтобы лучше рассмотреть даль.
  - Она самая-с, - отвечал утвердительно Иван Дорофеев и погнал лошадей во все лопатки.
  Когда бричка и коляска съехались, то обе сестры взвизгнули и, едва дав отпереть дверцы экипажей, выскочили проворно на дорогу и бросились друг к другу в объятия, причем Сусанна Николаевна рыдала и дрожала всем телом, так что Муза Николаевна принуждена была поддерживать ее.
  - Ну, сядем, я с тобой поеду! - сказала она.
  - Нет, нет, - возразила Сусанна Николаевна совершенно взволнованным голосом, - я хочу с тобой пойти пешком!
  Видимо, что ей больше всего хотелось остаться поскорее с сестрой вдвоем.
  - Пойдем! - отвечала ей покорно Муза Николаевна.
  Они пошли, а экипажи поехали сзади их.
  Несмотря на свой расстроенный вид, Сусанна Николаевна, слегка опиравшаяся на руку сестры, была художественно-прекрасна: ее довольно высокий стан представлял классическую стройность; траурная вуаль шляпки развевалась по воздуху; глаза были исполнены лихорадочного огня, заметный румянец покрывал ее обычно бледное лицо. Крепко пожимая руку Музы Николаевны, она ей отвечала:
  - Благодарю, спасибо тебе, Музочка, что ты приехала; я тебе одной все скажу; здесь услышат; сядем лучше в коляску!
  И обе сестры сели в коляску.
  - Поезжай скорей! - приказала Сусанна Николаевна кучеру.
  Кони-львы, еще выращенные и приезженные покойным Егором Егорычем, понеслись стрелой, так что Иван Дорофеич начал уже отставать на своей тройке, на что горничная Музы Николаевны выразила неудовольствие.
  - Да как же, милостивая государыня, быть-то тут? - сказал он ей с своей стороны насмешливо. - Те-то лошади - жеребцы, а у меня все кобылы.
  - Ах, пожалуйста, это все равно! - проговорила с гримасою горничная.
  - Как все равно? Мужик или баба, разве они одинаково могут бегать? Бабы-то словно бы все косолапые, а не прямоногие.
  - Прошу вас оставить ваши глупые шутки! Я не такая, как, может, вы думаете, - остановила его с сердцем горничная.
  - Да это как вам угодно, а я об вас ничего худого не думаю, - проговорил тем же насмешливым голосом Иван Дорофеев и продолжал ехать средней рысцой.
  Горничная ужасно на это бесилась, но уже молчала.
  В коляске Сусанне Николаевне, по-видимому, снова хотелось заговорить с сестрой откровенно, но и тут было нельзя; на передней лавочке чопорно восседала gnadige Frau, имевшая последнее время правилом для себя сопровождать Сусанну Николаевну всюду.
  По приезде в Кузьмищево Сусанна Николаевна взяла было сестру за руку и повела к себе, но gnadige Frau остановила ее, проговорив:
  - Музе Николаевне надобно с дороги умыться и переменить свой туалет.
  - Да, я ужасно какая! - подтвердила Муза Николаевна.
  - Ну, поди, переоденься, только скорей приходи ко мне! - разрешила ей Сусанна Николаевна.
  Gnadige Frau направила Музу Николаевну наверх, в ту самую комнату, которую та занимала в девичестве своем.
  - Ваше прежнее пепелище! - проговорила она и вместе с тем притворила довольно плотно дверь комнаты. - Я имею вам два слова сказать... - продолжала gnadige Frau с явной уже таинственностью. - Вы внимательней расспросите Сусанну Николаевну, что такое с ней: она волнуется и плачет целые дни... Мы третий день ездим к вам навстречу, как будто бы вы могли перелететь из Москвы!
  - Может быть, она стала тосковать после того, как прочла духовное завещание Егора Егорыча.
  Gnadige Frau отвечала на это, пожав плечам":
  - Я даже не знаю, прочла ли его Сусанна Николаевна; она тут как-то проговаривала, что намерена вскрыть духовное завещание, потому что прошло гораздо более девяти месяцев.
  - Почему же до девяти месяцев нельзя было вскрыть завещания? - невольно перебила gnadige Frau Муза Николаевна.
  - Это наше масонское правило! - объяснила та. - Мы убеждены, что человек не умирает полною смертью, восприняв которую, он только погружается в землю, как бы в лоно матери, и в продолжение девяти месяцев, подобно младенцу, из ветхого Адама преобразуется в нового, или, лучше сказать, первобытного, безгреховного Адама; из плоти он переходит в дух, и до девяти месяцев связь всякого умершего с землею не прекращается; он, может быть, даже чувствует все, что здесь происходит; но вдруг кто-нибудь будет недоволен завещанной им волей... Согласитесь, что это будет тревожить умершего, нарушится спокойствие праха. Поняли меня?
  - Да, - отвечала Муза Николаевна, хотя, говоря правду, она очень мало поняла, а потому поспешила перевести разговор на сестру. - Но как же и в чем Сусанна проводит время?
  - В том, что мучится и страдает и со мной ни о чем серьезно не говорит! - слегка воскликнула gnadige Frau, видимо, обижавшаяся, что Сусанна Николаевна, особенно после возвращения из-за границы, была с нею скрытна. - Однако я вас не задерживаю, поспешите к сестрице вашей! - заключила она и, уйдя, послала к Музе Николаевне горничную, с помощью которой та очень скоро переоделась и прошла к сестре, сидевшей в прежде бывшей спальне Егора Егорыча и ныне составлявшей постоянное местопребывание Сусанны Николаевны. В комнате этой все оставалось по-прежнему; только портрет Юнга Сусанна Николаевна заменила мастерским портретом Егора Егорыча, который она упросила его снять с себя за границей и в этом случае опять-таки помог ей Терхов, который нарочно съездил из Бадена в Мюнхен и привез художника, еще молодого, но причисляющегося к первоклассным портретистам. Портретом же Юнга завладела gnadige Frau и повесила его над своей кроватью, считая изображение мистического поэта лучшим украшением своего скромного обиталища. Сусанна Николаевна, когда вошла к ней Муза, сидела с глазами, опущенными на исписанный лист бумаги. Увидев сестру, она подала ей этот исписанный лист и проговорила:
  - Прочти и научи меня, что мне делать.
  Муза Николаевна начала читать. Передавать читателю буквально, что писал Егор Егорыч, довольно трудно. Видимо, что он уже был в сильно болезненном состоянии. Мысли и чувствования у него путались и были накиданы без всякой связи. Одно можно было вывести из всех его отвлеченных выражений и восклицаний - это вопль невыносимых страданий и мук о том, что он заел молодость и весь век Сусанны Николаевны. Прося об отпущении ему этого греха, Егор Егорыч вместе с тем умолял свою супругу предаться всем радостям земной жизни, прелесть которой может оценить только человек, уже лежащий на одре смерти, и первою из земных радостей Егор Егорыч считал любовь. "Ты должна полюбить, - писал он прямо, - чувства этого во всей полноте ты еще не испытала. Благословляю тебя быть женой и матерью: любящее сердце твое требует этого. В выборе твоем ты не ошибешься: около тебя стоит человек, который любит тебя и достоин быть тобою любимым. Он есть Терхов. Я его внимательно изучал; это человек чистого сердца и глубоко-серьезного ума. Идя среди искусов жизни под его руководством, ты будешь так же приближаться к богу, как приближалась бы, идя со мной по пути масонства". Далее шли приказания Сусанне Николаевне никого не брать в управляющие, кроме Сверстова, которому сверх того сейчас отделить по купчей крепости усадьбу в сорок душ. В конце своего завещания Егор Егорыч просил Сусанну Николаевну о том, что если будет у ней ребенок - сын, то чтобы она исходатайствовала ему фамилию Терхов-Марфин.
  - Все это очень умно, очень благородно, и тебе остается только поступить, как написано Егором Егорычем.
  - Но, милая Муза, - воскликнула Сусанна Николаевна, - неужели ты не понимаешь, что не Егор Егорыч виноват передо мной, а я уморила его тем, что на его глазах увлекалась разными господами?!
  - Ну, положим, так; я согласна с тобой, хоть тут слова правды нет; но теперь Егор Егорыч умер, и ты, я думаю, должна исполнять волю его во всех отношениях; а потому я завтра же напишу Терхову, чтобы он приехал.
  - Сохрани боже, сохрани боже! - почти закричала Сусанна Николаевна.
  - Почему же боже сохрани? - возразила Муза Николаевна. - Неужели в самом деле ты думаешь в двадцать восемь лет жить в этой глуши одна, ходить только на могилу мужа твоего? Ты с ума сойдешь, если будешь вести такую жизнь.
  - Знаю, может быть, - подтвердила Сусанна Николаевна. - Но пойми ты меня: мне не только что людей всех здешних, но даже стен этих будет стыдно, что я сделалась женой другого.
  - Тогда поедем в Москву, если тебе так стыдно здесь, - сказала на это Муза Николаевна.
  - В Москве - да, лучше... там еще, может быть, я могу; но покуда не будем об этом говорить! - попросила Сусанна Николаевна.
  Вскоре после того был накрыт ужин, на который пришел также и возвратившийся с своих хозяйственных хлопот доктор. Искренне обрадованный приездом Музы Николаевны, он с первых же слов отнесся к ней с вопросом:
  - Извините вы меня, сударыня, но не известно ли вам, по жизни вашей в Москве, что творит там некто действительный статский советник Тулузов, которого было я упрятал в острог, но который уж давно выпущен?
  - Известно немного, - ответила ему Муза Николаевна. - Он живет теперь большим барином, дает роскошные обеды и набирает себе все больше и больше откупов.
  - Вот как-с! - произнес Сверстов с перекошенным от затаенной злости лицом. - Егор Егорыч, значит, справедливо предсказывал, что у нас не Христос выгонит из храма мытарей, а мытари выгонят рыбарей, что масонство на долгие годы должно умереть, и воссияет во всем своем величии откупщицкая и кабацкая сила. Посмотрим-с, посмотрим, какую пользу правительство извлечет из этого для себя и для народа; но только я на этом не удовлетворюсь!.. Нет, я подам прошение на высочайшее имя: пусть или меня сошлют в каторгу, если я клеветник, или Тулузова в рудники упрячут, когда я докажу, что он убийца.
  - Что за вздор ты говоришь! Разве можно теперь доказать это? - возразила мужу gnadige Frau.
  - Так что же мне, - воскликнул он, - с неочищенной душой и предстать на страшный суд?
  - Чем же не очищена душа твоя будет, - продолжала возражать gnadige Frau. - Ты пытался, ты доносил, тебе не поверили, и в грехе будут виноваты они, а не ты.
  - Но я должен пытаться не один, а десять, двадцать раз! - кипятился доктор.
  - Тогда тебя, пожалуй, сочтут за человека не в полном рассудке и посадят в сумасшедший дом! - предусмотрительно и насмешливо заметила gnadige Frau.
  - Может быть, - согласился доктор, - по крайней мере, я тогда исполню все, что было в моей возможности.
  - Да это исполняй, кто тебе мешает! - заключила этот спор тем же насмешливым тоном gnadige Frau, очень хорошо знавшая, что она сумеет не допустить мужа подать такую несообразную с здравым рассудком просьбу.
  После ужина сейчас же все разошлись по своим комнатам, и Муза Николаевна, утомленная трехдневной дорогой, заснула было крепчайшим сном, но часу в первом ее вдруг разбудила горничная и проговорила испуганным голосом:
  - Пожалуйте к сестрице, им очень нехорошо-с!
  - Что такое с ней? - спросила, в свою очередь, с испугом Муза Николаевна.
  - Не знаю-с; при них Фадеевна осталась, а я за вами побежала, - сказала горничная.
  Муза Николаевна в одной сорочке, надев только на босую ногу туфли, пошла к сестре, которую она нашла почти лежащей в объятиях Фадеевны и имеющей глаза закрытыми. Муза Николаевна осторожно подошла к ней.
  - Тебе нездоровится, Сусанна? - окликнула она ее.
  - Да, но дай мне твою

Другие авторы
  • Архангельский Александр Григорьевич
  • Пруст Марсель
  • Линден Вильгельм Михайлович
  • Гуковский Г. А.
  • Хлебников Велимир
  • Карнаухова Ирина Валерьяновна
  • Никандров Николай Никандрович
  • Теляковский Владимир Аркадьевич
  • Навроцкий Александр Александрович
  • Яковенко Валентин Иванович
  • Другие произведения
  • Бурачок Степан Онисимович - Стихотворения М. Лермонтова
  • Одоевский Владимир Федорович - Косморама
  • Брюсов Валерий Яковлевич - А. Белецкий. Первый исторический роман В. Я. Брюсова
  • Жданов Лев Григорьевич - Под властью фаворита
  • Шувалов А. П. - Письмо молодого русского вельможи к ***
  • Чехов Антон Павлович - Счастье
  • Ширяев Петр Алексеевич - Вл. Лидин. Петр Ширяев
  • Гоголь Николай Васильевич - Лидин В. Г. Перенесение праха Н. В. Гоголя
  • Аксаков Иван Сергеевич - О финансовом положении России в начале 1862 года
  • Полянский Валериан - Чернышевский
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 137 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа