Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Масоны, Страница 21

Писемский Алексей Феофилактович - Масоны



л Катерину Петровну? - отнесся Егор Егорыч как бы больше к Сусанне Николаевне.
  Та отвечала ему только грустною улыбкой.
  - Про это рассказывают... - начал было Аггей Никитич несколько таинственно, но тут же и позамялся. Впрочем, припомнив, как в подобном случае поступил Мартын Степаныч, он повторил его фразу: - Я надеюсь, что здесь можно говорить все откровенно?
  - Все, и непременно откровенно! - пробормотал Егор Егорыч.
  - Рассказывают, - продолжал Аггей Никитич, - что он был приближенный Катерины Петровны и что не она ревновала вашего племянника, а он, и из этого пошли у них все неудовольствия.
  - Не может быть! - отвергнула Сусанна Николаевна.
  - Очень это возможно! - возразил ей Егор Егорыч.
  - А как имя и отчество господина Тулузова? - вмешался вдруг в разговор Сверстов.
  - Имя-с?.. Позвольте: Василий... или как его?.. Но вот что лучше: со мной билет пригласительный на свадьбу!..
  Проговорив это, Аггей Никитич вынул и подал доктору раздушенный и разукрашенный виньетками свадебный билет Тулузова, начало которого Сверстов прочел вполголоса:
  - "Василий Иванович Тулузов и Екатерина"... Гмм! - заключил он, как бы нечто соображая, а потом обратился к жене своей:
  - Gnadige Frau, помнишь ты этого мальчика, которого тогда убили, то я написал письмо к Егору Егорычу?
  - Помню!
  - А как его звали?
  - Васенькой.
  - И ты этого не перевираешь?
  - Нисколько, потому что он ребенком еще ходил к нам и приносил зелень от отца, - отвечала с уверенностью и точностью gnadige Frau, хоть и занята была размышлением о весьма важном ходе пешкою.
  - Гмм! - снова произнес как бы больше сам с собою Сверстов.
  На это восклицание его, а равно и на какое-то лукавое выражение в лице, что было совершенно несвойственно Сверстову, Егор Егорыч невольно обратил внимание.
  - Что вас тут так интересует? - сказал он.
  - Так, одно странное совпадение!.. - отвечал, видимо, не договорив всего, Сверстов. - А не знаете ли вы, из какого собственно звания господин Тулузов: попович ли он, дворянин ли, чиновник ли? - добавил он, обращаясь к Аггею Никитичу.
  - Говорят, вначале был мещанин, - объяснил тот, - потом стал учителем, служил после того в земском суде, где получил первый чин, и затем сделал пожертвование на улучшение гимназии ни много, ни мало, как в тридцать тысяч рублей; ему за это Владимира прицепили, и теперь он поэтому дворянин!
  - О, проходимец, должно быть, великий! - воскликнул Егор Егорыч.
  - Должно быть! - повторил и Аггей Никитич. - Но, говорят, он дальше того лезет и предлагает устроить при гимназии пансион для дворянских детей и просит только, чтобы его выбрали в попечители.
  - Ну, это он шалит! - подхватил с азартом Егор Егорыч. - Я нарочно поеду для этого на баллотировку, и мы его с позором черняками закатаем! Скорее верблюд пролезет в игольное ухо, чем он попадет в попечители!
  - Вам все тамошние чиновники будут за это благодарны, - продолжал Аггей Никитич, совершенно неспособный от себя что-либо выдумывать, а передававший только то, что ему натрубили со всех сторон в уши. - Между прочим, мне тутошний исправник, старичок почтенный, ополченец двенадцатого года (замечаю здесь для читателя, - тот самый ополченец, которого он встретил на балу у Петра Григорьича), исправник этот рассказывал: "Я, говорит, теперь, по слабости моего здоровья, оставляю службу... Мне все равно, но обидно: сколько лет я прослужил дворянству и, по пословице, репы пареной не выслужил, а тут неизвестного человека возведут в должность попечителя, и он прямо очутится в белоштанниках".
  - Это еще буки!.. Пусть он лучше побережет свои черные штаны, а белых мы ему не дадим! - говорил гневным и решительным голосом Егор Егорыч.
  Сверстов, внимательно слушавший весь этот разговор, тряхнул на этом месте головою и спросил:
  - А не известно ли вам, откуда по месту своего рождения этот будущий белоштанник?
  - Нет-с, не знаю и слышал только, что здесь у него нет ни роду, ни племени.
  Доктору, кажется, досадно было, что Аггей Никитич не знает этого, и, как бы желая поразобраться с своими собственными мыслями, он вышел из гостиной в залу, где принялся ходить взад и вперед, причем лицо его изображало то какое-то недоумение, то уверенность, и в последнем случае глаза его загорались, и он начинал произносить сам с собою отрывистые слова. Когда потом gnadige Frau, перестав играть в шахматы с отцом Василием, вышла проводить того, Сверстов сказал ей:
  - Мне нужно с тобой переговорить.
  - Хорошо, - отвечала gnadige Frau и, распростившись окончательно с своим партнером, подошла к мужу; он взял ее за руку и, поместившись рядом с нею на самых отдаленных от гостиной стульях, вступил с нею в тихий разговор.
  - Ты слышала, что этот барин, Зверев, рассказывал про Ченцову, племянницу Егора Егорыча? - спросил он.
  - Слышала, она вышла замуж! - проговорила gnadige Frau.
  - Это, черт ее дери, пускай бы выходила, но тут другая штука, - за кого именно она вышла?
  - За управляющего своего!
  - И то бы ничего, хоть бы за конюха! - восклицал Сверстов. - Но она вышла за Василия Иваныча Тулузова!
  - За Тулузова? - повторила gnadige Frau. - Это такая фамилия у теперешнего ее мужа?
  - Такая! - отвечал с злобой в голосе Сверстов.
  Gnadige Frau не совсем, впрочем, понимала, что именно хочет сказать доктор и к чему он клонит разговор.
  - Ты поэтому и раскуси, в чем тут загвоздка! - дополнил он ей.
  Gnadige Frau соображала. Она далеко стала не столь проницательна, как была прежде.
  - Я ничего не могу тут раскусить; полагаю только, что Катерина Петровна вышла не за того Василия Иваныча Тулузова, которого мы знали, потому что он давно убит.
  - Да-с, но паспорт его не убит и существует, и которого, однако, при освидетельствовании трупа, так же, как и денег, не нашли... Неужели же тебе и теперь не ясно?
  Но для gnadige Frau теперь уже все было ясно, и она, только по своей рассудительности, хотела мужу сделать еще несколько вопросов.
  - Стало быть, ты думаешь, что здешний Тулузов - убийца мальчика Тулузова? - произнесла неторопливо и все еще сомневающимся тоном gnadige Frau.
  - А у кого же у другого мог очутиться его паспорт и кому нужно было им воспользоваться, как не убийце?
  Gnadige Frau была с этим несогласна.
  - Воспользовавшись, он скорей всего изобличил бы себя тем!.. Ему было бы безопаснее жить с своим паспортом, - сказала она.
  - Да собственного-то виду у него, может быть, и не было!.. Он, может быть, какой-нибудь беглый!.. Там этаких господ много проходит! - объяснил, в свою очередь, тоже довольно правдоподобно, Сверстов. - Мне главным образом надобно узнать, из какого именно города значится по паспорту господин Тулузов... Помнишь, я тогда еще сказал, что я, и не кто другой, как я, открою убийцу этого мальчика!
  - А Егору Егорычу ты будешь говорить об этом? - спросила gnadige Frau.
  - Пока еще нет, а потом, как запасусь документиком, скажу.
  - Ты при этом не забудь, что это будет ему очень неприятно узнать!.. Madame Ченцова - его племянница и вышла замуж... за кого?.. Сам ты посуди!
  - Что ж из того, что она племянница ему? - почти крикнул на жену Сверстов. - Неужели ты думаешь, что Егор Егорыч для какой бы ни было племянницы захочет покрывать убийство?.. Хорошо ты об нем думаешь!.. Тут я думаю так сделать... Слушай внимательно и скажи мне твое мнение!.. Аггей Никитич упомянул, что Тулузов учителем был, стало быть, сведения об нем должны находиться в гимназии здешней... Так?..
  - Так! - подтвердила gnadige Frau.
  - Слушай далее: директор тут Артасьев... Он хоть и незнаком лично со мной, но почти приятель мой по Пилецкому... Так?..
  - Я не знаю, так ли это! - возразила gnadige Frau.
  - Да так!.. Что это?.. Во всем сомнение! - воскликнул с досадой Сверстов. - Егор же Егорыч - не теряй, пожалуйста, нити моих мыслей! - едет на баллотировку... Я тоже навяжусь с ним ехать, да там и явлюсь к Артасьеву... Так, мол, и так, покажите мне дело об учителе Тулузове!..
  - Но тебе, вероятно, не дадут этого дела, - заметила gnadige Frau.
  - Почему же не дадут? Что ты такое говоришь? Государственная тайна, что ли, это? - горячился Сверстов. - Ведь понимаешь ли ты, что это мой нравственный долг!.. Я клятву тогда над трупом мальчика дал, что я разыщу убийцу!.. И как мне бог-то поспособствовал!.. Вот уж справедливо, видно, изречение, что кровь человеческая вопиет на небо...
  - Конечно! - согласилась с этим gnadige Frau.
  - Ну, значит, об этом и говорить больше нечего, а надобно действовать, - заключил Сверстов.
  Пока таким образом происходила вся эта беседа в зале, Егор Егорыч, вспомнивший, что Аггей Никитич хотел ему что-то такое сказать по секрету, предложил тому:
  - Не желаете ли вы уйти со мной в мою комнату?
  - Весьма желал бы! - отвечал Аггей Никитич, вздохнув, как паровой котел.
  - Прошу вас! - сказал на это Егор Егорыч и увел гостя в свою спальню, где Аггей Никитич, усевшись против хозяина, сейчас же начал:
  - Вы, Егор Егорыч, спрашивали меня, чем я остался недоволен на ревизии?.. Собственно говоря, я прежде всего недоволен сам собою и чувствую, что неспособен занимать место, которое получил по вашей протекции, и должен оставить его.
  Егор Егорыч был сильно удивлен, услышав такое решение Аггея Никитича.
  - Вследствие чего вы думаете, что неспособны? - сказал он немножко с сердцем.
  - Вследствие того-с, - начал Аггей Никитич неторопливо и как бы обдумывая свои слова, - что я, ища этого места, не знал себя и совершенно забыл, что я человек военный и привык служить на воздухе, а тут целый день почти сиди в душной комнате, которая, ей-богу, нисколько не лучше нашей полковой канцелярии, куда я и заглядывать-то всегда боялся, думая, что эти стрекулисты-писаря так тебе сейчас и впишут в формуляр какую-нибудь гадость... Потом считай чужие деньги, а я и своих никогда не умел хорошенько считать, и в утешение кури себе под нос сургучом!..
  - Все это вздор-с!.. Пустяки!.. Одно привередничанье ваше!.. Что это такое?.. Сургуч?.. Привык служить на воздухе? Это чепуха какая-то! - уже закричал на Аггея Никитича Егор Егорыч, рассерженный тем, что он рекомендовал Зверева как чиновника усердного и полезного, а тот, прослужив без году неделю, из каких-то глупых причин хочет уж и оставить службу.
  Аггей Никитич, в свою очередь, хоть и понимал, что он действительно в оправдание своего решения оставить службу губернского почтмейстера нагородил какой-то чуши, но, тем не менее, от самого решения своего, заметно, не отказывался.
  - Может быть, вы имеете в виду другую должность? - принялся его расспрашивать Егор Егорыч.
  - Никакой! - произнес Аггей Никитич.
  - Но чем же вы будете заниматься, оставив вашу службу?
  - Буду заниматься масонством! - объяснил Аггей Никитич.
  Егор Егорыч при этом невольно усмехнулся.
  - Масонство нисколько вам не помешает служить! - пробормотал он. - Состояния вы не имеете...
  - Имею-с... потому что пенсию буду получать, - вздумал было возразить Аггей Никитич.
  - Но велика ли эта пенсия!.. Гроши какие-то! - воскликнул Егор Егорыч. - И как же вам не представляется мысль, что вы для семьи, для жены вашей должны еще пока трудиться? - начал было Егор Егорыч продолжать свои поучения, но при словах: "для жены вашей", Аггей Никитич вдруг выпрямился на своем кресле и заговорил сначала глухим голосом, а потом все более и более возвышающимся:
  - Жена-то моя и мешает мне продолжать мою службу! Она очень уж хорошо узнала, как следует в почтамте служить, лучше даже, чем я, и начала там распоряжаться чересчур свободно... Перед тем, как мне ехать на ревизию, Миропе Дмитриевне угодно было (при этом Аггей Никитич потер у себя под глоткой, как бы затем, чтобы утишить схвативший его горло спазм)... угодно было, - повторил он, - поручить всем ямщикам, всем почтальонам, чтобы они в каждой почтовой конторе говорили, что это еду я, мое высокоблагородие, начальник их, и чтобы господа почтмейстеры чувствовали это и понимали, так как я желаю с них хапнуть!..
  Таким рассказом Егор Егорыч был сильно озадачен.
  - И вы достоверно это знаете? - спросил он.
  - Достоверно-с, - отвечал Аггей Никитич, иронически усмехнувшись, - так как в каждом уездном городе ко мне являлся обыкновенно почтмейстер и предлагал взятку, говоря, что он делает это по моему требованию, которое передано им от моей супруги через почтальона... Я говорю все это так откровенно вам, Егор Егорыч, потому что мне решительно не с кем посоветоваться о таком моем большом горе!
  - Но что же, ваша жена глупа, что ли? - спросил негромко Егор Егорыч.
  - Напротив, - отвечал тоже вполголоса Аггей Никитич, - но хитра и жадна на деньги до невозможности... Видеть этих проклятых денег равнодушно не может, задрожит даже; и так она мне этим опротивела, что я развестись бы с ней желал!
  - Разве это возможно и благородно! - снова прикрикнул на него Егор Егорыч. - Вы забываете, что она, может быть, дочь какого-нибудь небольшого необразованного чиновника, а потому в семье своей и посреди знакомых звука, вероятно, не слыхала, что взятки - мерзость и дело непозволительное!
  - Нет-с, это не от семьи зависит, а человеком выходит! - воскликнул Аггей Никитич. - У нас, например, некоторые ротные командиры тоже порядочно плутовали, но я, видит бог, копейкой казенной никогда не воспользовался... А тут вдруг каким хапалом оказался!.. Просто, я вам говорю, на всю мою жизнь осрамлен!.. Как я там ни уверял всех, что это глупая выдумка почтальонов, однако все очень хорошо понимают, что те бы выдумать не смели!
  - Если вы и осрамлены, так не на долгое время, - стал его утешать Егор Егорыч, - ведь поймут же потом, что вы не такие.
  - А как поймут? Я, конечно, буду не такой, а другой, каким я всегда был, но за супругу мою я не поручусь... Она потихоньку от меня, пожалуй, будет побирать, где только можно... Значит, что же выходит?.. Пока я не разойдусь с ней, мне нельзя служить, а не служить - значит, нечем жить!.. Расходиться же мне, как вы говорите, не следует, и неблагородно это будет!..
  - Не следует! - повторил Егор Егорыч. - Прежде надобно было об этом думать, когда вы женились на ней!
  - Я думал, Егор Егорыч, много думал, но справедливо говорят, что женщины хитрее черта... Хоть бы насчет тех же денег... Миропа Дмитриевна притворилась такой неинтересанткой, что и боже ты мой, а тут вот что вышло на поверку. Вижу уж я теперь, что погиб безвозвратно!
  - Почему же погибли? - продолжал утешать Аггея Никитича Егор Егорыч. - Вы такой добрый и душевный человек, что никогда не погибнете, и я вот теперь придумываю, какое бы вам другое место найти, если это, кроме семейных причин, и не по характеру вам.
  - Совершенно не по характеру, - отозвался Аггей Никитич.
  - А место исправника, которое, полагаю, вам будет больше по душе, вы веяли бы?
  - Конечно бы, взял, но супруга моя и тут, чего доброго, что-нибудь натворит!
  - Нет, уж она тут у меня ничего не натворит: я вмешаюсь в вашу семейную жизнь!.. Миропа Дмитриевна, сколько я мог это заметить, побаивается меня немножко.
  - И очень побаивается! - подхватил Аггей Никитич. - Вы мне истинное благодеяние окажете, если повлияете на нее, потому что, прямо вам говорю, мне, по моему характеру, не совладать с ней.
  - Вижу, - произнес с многодумчивым выражением в лице Егор Егорыч, - и потому вот я какой имел бы план... Не знаю, понравится ли он вам... Вы останетесь погостить у меня и напишете вашей жене, чтобы она также приехала в Кузьмищево, так как я желаю поближе с ней познакомиться... Приедет она?
  - Непременно приедет!.. Я сам что-то вроде этого думал, но не смел обременять вас! - произнес радостно Аггей Никитич.
  - Но только наперед знайте, что я буду к жене вашей безжалостен и с беспощадностью объясню ей все безобразие ее поступков! - дополнил Егор Егорыч.
  - Чем беспощаднее, тем лучше, - воскликнул на это почти ожесточенным голосом Аггей Никитич, - потому что если наказать Миропу Дмитриевну, чего она достойна по вине своей, так ее следует, как бывало это в старину, взять за косу да и об пол!
  - Ну, и без косы обойдемся и объясним ей! - остановил его Егор Егорыч.

    XIII

  Решившись отдать свою супругу под начал и исправление, Аггей Никитич в ту же ночь отправил с привезшим его ямщиком письмо к ней довольно лукавого свойства в том смысле, что оно было, с одной стороны, не слишком нежное, а с другой - и не слишком суровое. Он писал, чтобы Миропа Дмитриевна непременно приехала в Кузьмищево в тех видах, что Егор Егорыч, их прежний, да, вероятно, и будущий благодетель, желает поближе с ней познакомиться; но о том, зачем собственно Миропу Дмитриевну выписывали, он ни одним словом ей не намекнул. Миропа Дмитриевна, как и заранее можно было предполагать, не заставила себя долго ожидать, и через день же, когда в Кузьмищеве только что сели за обед, она подкатила к крыльцу в коляске шестериком, с колокольцами и даже с почтальоном на запятках. Такой парад в ее поезде был весьма натурален, потому что, по званию губернской почтмейстерши, Миропа Дмитриевна не могла же трястись за сто с лишком верст в какой-нибудь бричке, тем более, что коляску и лошадей ей предложил почтосодержатель совершенно бесплатно. Едучи всю дорогу в приятном настроении духа, она ожидала, что осчастливит всех в Кузьмищеве своим приездом, но, к великому своему удивлению, на первых же шагах заметила, что Аггей Никитич, кажется, так давно с ней не видавшийся, смотрит на нее озлобленно; Егор же Егорыч едва ей поклонился, и одна Сусанна Николаевна как бы несколько поприветливее встретила ее и усадила за обеденный стол; но и тут Миропа Дмитриевна очутилась в несколько неловком положении, оттого что она не была познакомлена с gnadige Frau, и, будучи посажена с сею последнею рядом, Миропа Дмитриевна не ведала, кто такая эта дама: родственница ли Марфиных, знакомая их, или просто экономка, а потому решительно не знала, как себя держать с gnadige Frau. Тотчас после обеда Егор Егорыч сказал потихоньку Сусанне Николаевне:
  - Ты меня оставь на несколько времени с глазу на глаз с Миропой Дмитриевной и с мужем ее!
  - А что они? - спросила та.
  - Ссорятся, помирить надо!
  Gnadige Frau и Сверстова он также попросил не входить в гостиную, когда он будет там разговаривать с приезжей гостьей.
  - Не входить? - спросила его при этом шутливо gnadige Frau. - У вас, значит, шуры-муры с ней и вы хотите поэтому мне изменить?
  - Хочу, хочу, пора!.. Давно уж любимся.
  - Давно, но только очень холодно, - я нахожу, очень холодно! - шутила, уходя, gnadige Frau.
  - Ах ты, старая грешница! - говорил шедший вслед за ней муж.
  - Вы-то пуще праведник! - отозвалась gnadige Frau.
  Здесь я не могу не заметить, что сия почтенная дама с течением годов все более и более начала обнаруживать смелости и разговорчивости с мужчинами и даже позволяла себе иногда весьма и весьма вольные шутки, что происходило, конечно, потому, что кто же по летам и наружности gnadige Frau мог ее заподозрить в чем-нибудь?!
  Когда таким образом оставленная дамами Миропа Дмитриевна очутилась в гостиной с глазу на глаз с Егором Егорычем и своим мужем, то это ей показалось новым оскорблением и большой невежливостью со стороны Сусанны Николаевны. Кроме того, она смутно предчувствовала, что ей угрожает нечто худшее.
  Предчувствие Миропы Дмитриевны вскоре исполнилось. Егор Егорыч, не любивший ничего откладывать в дальний ящик, заговорил, относясь к ней довольно суровым тоном:
  - Супруг ваш очень недоволен ревизией, которую он произвел по своему ведомству!
  - Недоволен? Но он мне ничего не писал о том! - проговорила Миропа Дмитриевна, удивленная, что Егор Егорыч с ней начал такой разговор. - И чем же ты тут недоволен? - обратилась она тоже строго к Аггею Никитичу.
  - А вот тебе Егор Егорыч скажет, чем я тут недоволен! - произнес многознаменательно Аггей Никитич. Он сваливал в этом случае ответ на Егора Егорыча не по трусости, а потому, что приливший к сердцу его гнев мешал ему говорить.
  - Аггей Никитич недоволен в этой ревизии не столько своими подчиненными, сколько вами! - рубнул напрямик Егор Егорыч и тем же неумолимо-строгим голосом.
  Миропа Дмитриевна тайно смутилась, но, скрыв это, проговорила спокойно и с некоторою даже гордостью:
  - Я никаким образом и ни при какой ревизии моего мужа не могу быть виновна!
  - Не запирайтесь, а лучше покайтесь! - воскликнул Аггей Никитич.
  - Покайтесь, - повторил за ним и Егор Егорыч, - и мы вместе подумаем, как поправить учиненную вами беду!
  Из этих намеков мужа и Егора Егорыча Миропа Дмитриевна хорошо поняла, что она поймана с поличным, и ею овладело вовсе не раскаяние, которое ей предлагали, а злость несказуемая и неописуемая на своего супруга; в ее голове быстро промелькнули не мысли, нет, а скорее ощущение мыслей: "Этот дурак, то есть Аггей Никитич, говорит, что любит меня, а между тем разблаговещивает всем, что я что-то такое не по его сделала, тогда как я сделала это для его же, дурака, пользы, чтобы придать ему вес перед его подчиненными!" Повторяемый столь часто в мыслях эпитет мужу: дурак и дурак - свидетельствовал, что Миропа Дмитриевна окончательно убедилась в недальности Аггея Никитича, но, как бы там ни было, по чувству самосохранения она прежде всего хотела вывернуться из того, что ставят ей в обвинение.
  - Я очень бы готова была покаяться перед вами, если бы знала, в чем вы меня укоряете, - отнеслась она, не обращая внимания на мужа, исключительно к Егору Егорычу.
  - Вас обвиняют в том, что перед тем, как ваш муж поехал ревизовать почтмейстеров, вы через почтальонов всем им объявили, что это едет их начальник, к которому они должны являться с приношениями!.. Что это такое?.. Назовите мне ваш поступок и научите меня, как мне именовать его? - кричал Егор Егорыч.
  - Да, пусть она сама наименует свои деянья и окажет, чего она достойна за них! - кричал и Аггей Никитич.
  Хорошо, что Миропа Дмитриевна была не из таких дам, чтобы ее можно было очень запугать, а потому, как ни дерзко отнеслись к ней этот крикун Егор Егорыч, а также и дурак супруг ее, она не потерялась окончательно и успела придумать довольно благовидное объяснение своей проделки.
  - Теперь я понимаю! - заговорила она, почти смеясь. - Это точно, что я раз одному почтальону, хоть тут стояли и другие почтальоны, сказала, что Аггей Никитич - начальник всех почтмейстеров, и пускай они его примут с уважением!
  - Но вы и этого не должны были делать! - крикнул на нее Егор Егорыч. - Женщины рождены не для того, чтобы распоряжаться в служебных делах мужа, а чтобы не огорчать мужей, возбуждать в них благородные чувства по общественной деятельности, утешать и успокоивать мужа в случае несправедливых невзгод!
  - А разве я не делала того? - сказала кротким голосом Миропа Дмитриевна. - Не делала это я?.. Признайся! - обратилась она уже к мужу, но тот, однако, ей на это ничего не ответил.
  - Видит бог, - продолжала Миропа Дмитриевна, - я всего только раз и провинилась или, лучше, не сообразила хорошенько по своей торопливости!
  - Вы вот поторопились и не сообразили, а муж ваш должен из-за этого оставить службу!
  Тут уж Миропа Дмитриевна серьезно и сильно испугалась.
  - Разве ты хочешь оставить службу? - спросила она трепетным голосом.
  - Непременно! - отвечал Аггей Никитич.
  - Но ты после этого с ума сошел! - проговорила Миропа Дмитриевна, едва сдерживая себя.
  - Это не сумасшествие, а тонкое чувство чести! - подхватил за Аггея Никитича Егор Егорыч. - Ему стыдно теперь встретиться со своими подчиненными, которые все-таки могут подозревать его!
  - Но тогда нам будет нечем жить!.. Егор Егорыч, сжальтесь вы над нами! - обратилась Миропа Дмитриевна уже со слезами на глазах к Егору Егорычу.
  - Я ему найду другое место, - его исправником сделают! - отвечал Марфин.
  Миропа Дмитриевна еще более испугалась.
  - Но это место, - осмелилась она заметить, - гораздо ниже того, которое Аггей Никитич теперь занимает.
  - Не ваше дело разбирать, какие места выше или ниже! - опять остановил ее резко Егор Егорыч. - На всяком маленьком месте можно стоять высоко, служа честно и бескорыстно!
  "Хорошо тебе, старому черту, рассуждать о бескорыстии, когда у тебя с лишком тысяча душ!" - подумала она, но вслух ничего не произнесла, а, напротив, до поры до времени постаралась как можно дальше спрятать в душе своей волновавшие ее чувствования.
  Егор же Егорыч, в свою очередь, тоже опасаясь, чтобы не очень уж расстроить Миропу Дмитриевну, не стал более продолжать и, позвонив, приказал вошедшему Антипу Ильичу пригласить в гостиную Сусанну Николаевну, которая, придя и заметив, что Миропа Дмитриевна была какая-то растерянная, подсела к ней и начала расспрашивать, как той нравится после Москвы жизнь в губернском городе.
  - Ах, очень, очень! - отвечала Миропа Дмитриевна. - Тем больше, что последнее время я чрезвычайно сошлась с тамошним обществом, и очень жаль будет мне, если нам куда-нибудь придется уехать.
  Вслед за Сусанной Николаевной вскоре появились доктор и gnadige Frau, и устроилась партия в вист, в которой Миропа Дмитриевна тоже приняла участие. Играли она, Сверстовы и Сусанна Николаевна, которая до такой степени ошибалась в ходах, что все ее партнеры, несмотря на глубокое к ней уважение, беспрестанно выговаривали ей.
  Егор Егорыч, сидевший близко к Аггею Никитичу, наклонился к нему и, показывая глазами на Миропу Дмитриевну, шепнул:
  - Кажется, ничего, обошлось, слава богу, хорошо!
  Аггей Никитич, бывший, как темная ночь, отрицательно мотнул головой.
  - Маска, притворство! - сказал он тихо.
  - Во всяком случае, вы скажите ей, что я говорил не из зла на нее, а скорей из любви, и пусть бы она не сердилась.
  - Этим ее не урезонишь, она сердита теперь на всех, а всего больше на меня! - проговорил Аггей Никитич.
  Такого рода предположение его, кажется, подтвердилось вполне. По деревенским обычаям, обоим супругам была отведена общая спальня, в которую войдя после ужина, они хоть и затворились, но комнатная прислуга кузьмищевская, долго еще продолжавшая ходить мимо этой комнаты, очень хорошо слышала, что супруги бранились, или, точнее сказать, Миропа Дмитриевна принялась ругать мужа на все корки и при этом, к удивлению молодых горничных, произнесла такие слова, что хоть бы в пору и мужику, а Аггей Никитич на ее брань мычал только или произносил глухим голосом:
  - Да полно, перестань, ведь ты в чужом доме!
  Но Миропа Дмитриевна не переставала, и видимо, что она утратила всякую власть над собою.
  В результате столь приятно проведенной ночи Аггей Никитич совсем какой-то бронзовый вошел к Егору Егорычу поутру, едва лишь тот поднялся, и объявил ему, что он должен уехать.
  - Что же, плохо? - спросил Егор Егорыч.
  - Ничего особенного, только настаивает, чтобы я остался губернским почтмейстером, но только это attendez,* madame, и я вас об одном, благодетель мой, умоляю: приехать на баллотировку и спасти меня, несчастного!
  ______________
  * подождите (франц.).
  - Буду, буду! - затараторил Егор Егорыч, но сейчас же и смолк, потому что в это время к нему вошли Сусанна Николаевна и Миропа Дмитриевна.
  Последняя тоже имела довольно желтоватый цвет лица.
  - Я пришла к вам проститься! - сказала она Егору Егорычу. - И попросить у вас прощения во всем и во всем!
  - Во всем и во всем вас прощаю! - ответил ей тот и поцеловал у нее руку.
  Супруги скоро уехали; в дороге между ними ссора продолжалась до такой степени сильно и такими голосами, что везшие их ямщики и стоявший на запятках почтальон по временам ожидали, что господа начнут драться, и все больше барыня, которая так и наскакивала на барина.

    XIV

  Дворянские выборы в нынешний год имели более торжественный характер, чем это бывало прежде. Произошло это оттого, что был окончательно устроен и отделан новый дом дворянского собрания. Губернский предводитель, заведовавший постройкой совместно с архитектором, употреблял все усилия сделать залу собрания похожею на залу Всероссийского московского дворянского собрания. Конечно, это осталось только попыткой и ограничивалось тем, что наверху залы были устроены весьма удобные хоры, поддерживаемые довольно красивыми колоннами; все стены были сделаны под мрамор; но для губернии, казалось бы, достаточно этого, однако нашлись злые языки, которые стали многое во вновь отстроенном доме осуждать, осмеивать, и первые в этом случае восстали дамы, особенно те, у которых были взрослые дочери, они в ужас пришли от ажурной лестницы, которая вела в залу.
  - Но как же мы, женщины, будем ходить по этой лестнице? - восклицали они. - Там, вероятно, под ней будут стоять лакеи!
  Когда об этом дошло до губернского предводителя, то он поспешил объехать всех этих дам и объявил, что лакеям не позволят находиться под лестницей и, кроме того, по всей лестнице будет постлан ковер. Дамы успокоились, но тогда некоторые из мужчин, по преимуществу поклонники Бахуса, стали вопиять насчет буфета:
  - Черт знает что такое, - говорили они, - буфет меньше курятника!.. Где ж нам сидеть?.. Не в танцевальной же зале торчать за спинами наших супруг?.. Будет уж, налюбовались этим и дома!
  По поводу дамской уборной было даже сочинено кем-то четверостишие. Дело в том, что на потолке этой уборной была довольно искусно нарисована Венера, рассыпающая цветы, которые как бы должны были упасть с потолка на поправляющих свой туалет дам и тем их еще более украсить, - мысль сама по себе прекрасная, но на беду в уборной повесили для освещения люстру, крючок которой пришелся на средине живота Венеры, вследствие чего сказанное стихотворение гласило: "Губернский предводитель глуп, ввинтил Венере люстру в пуп". Приличие не дозволяет мне докончить остальных двух стихов. Но как бы то ни было, несмотря на такого рода недоумения и несправедливые насмешки, труды губернского предводителя были оценены, потому что, когда он, собрав в новый дом приехавших на баллотировку дворян, ввел их разом в танцевальную залу, то почти все выразили восторг и стали, подходя поодиночке, благодарить его: подавать адресы, а тем более одобрительно хлопать, тогда еще было не принято. В ответ на изъявленную благодарность губернский предводитель, подняв голову, произнес:
  - Главным образом, господа, я желаю, чтобы вы обратили ваше внимание на хозяйственность произведенной мною постройки и доверчиво взглянули на представленный мною по сему предмету отчет! - При этом он вынул из кармана заранее им написанный на почтовой бумаге отчет и хотел его вручить кому-нибудь из дворян; но в этот момент громко раздался крик стоявших около него лиц:
  - Мы не желаем вашего отчета!.. Мы не желаем вас считать!.. Мы верим вам!..
  Вслед за тем повторились подобные возгласы и в других, более отдаленных группах и закончились почти басистым ревом: "Мы не желаем вас считать!" Бас этот вряд ли не принадлежал секретарю депутатского собрания. Часам к двенадцати, как водится, приехал губернатор и, войдя на небольшое возвышение, устроенное в одном конце зала, произнес краткую речь:
  - Господа дворяне! Вам, конечно, понятна вся великость дарованного вам права выбирать из среды себя лиц на службу государю и отечеству, и я сохраняю твердую уверенность, что при выборах вы будете руководиться одним желанием выбирать достойнейших. Объявляю собрание открытым!
  Затем, ловко сойдя с возвышения и кланяясь налево и направо, губернатор уехал; губернский же предводитель, войдя на то же возвышение, предложил дворянам начать баллотировку по уездам. Толпа стала разделяться и сосредоточиваться около своих столиков.
  В продолжение всего предыдущего времени Егора Егорыча как-то было не видать в зале, но едва только началась баллотировка, как он появился и прямо прошел к столу, около которого стоял также и Тулузов в мундире дворянина, с Владимиром на груди, получивший выборный шар от жены своей.
  - Я между прочим, дворянин и вашего уезда! - сказал Марфин стоявшему около стола уездному предводителю.
  - Кто ж не знает этого? - отвечал тот с некоторой улыбкой.
  - Ваш исправник не желает более служить! - продолжал Егор Егорыч.
  - К сожалению! - подтвердил предводитель.
  - А потому на место его я предлагаю выбрать честнейшего человека - здешнего губернского почтмейстера, господина Зверева!
  Такое заявление Егора Егорыча заметно удивило всех.
  - Господин Зверев, занимая столь видную должность, желает, однако, служить по выборам, и мы должны оценить это! - заключил Егор Егорыч.
  - Мы это, конечно, оценим! - произнес первый предводитель.
  - Оценим-с! - повторили и другие дворяне его уезда.
  И Зверев в то же утро был избран белыми шарами, с одним лишь черным, который, как все догадались, положил ему Тулузов.
  Самого Аггея Никитича в это время не было в зале, но зато была на хорах Миропа Дмитриевна, которая, как лист осиновый, трепетала. Что собственно говорил Егор Егорыч, она не расслушала, но слова уездного предводителя: "Господин Зверев выбран большинством"! - до нее ясно долетели. Забыв всякое приличие, Миропа Дмитриевна как-то злобно взвизгнула и впала в настоящую, неподдельную истерику. Gnadige Frau, приехавшая вместе с мужем и Марфиным в губернский город на баллотировку и тоже бывшая на хорах, первая бросилась к Миропе Дмитриевне и хотела было ее отпаивать водою, но Миропа Дмитриевна одно лишь повторяла: "Домой, домой!". Избрание мужа в исправники рушило последнюю ее надежду: посредством брани, проклятий и слез она добилась от Аггея Никитича обещания, что если его забаллотируют, так он останется некоторое время губернским почтмейстером, но если выберут, так уж атанде!
  Пока все это происходило, Сверстов, очень мало занятый собственно баллотировкой, преследовал главную свою цель и несколько раз заезжал к Артасьеву, которого, к великому горю, все не заставал дома. Наконец однажды он поймал его, и то уже когда Иван Петрович приготовлялся уехать и был уже в передней, продевая руку в рукав шубы, которую подавал ему гимназический сторож. Сверстов назвал свою фамилию и объяснил, что он именно тот доктор, который лечил Пилецкого.
  - Ах, боже мой! - воскликнул Артасьев, проворно выдергивая свою руку из рукава шубы. - Как я рад, как я рад; но я уезжаю по самонужнейшему делу: у нас есть возможность завести при гимназии пансион, и все мы никак не можем столковаться, как нам устроить это... Я через четверть часа непременно должен быть у губернского предводителя, и можете вообразить себе, какой тут важный вопрос! Вопрос, получат или нет воспитание несколько мальчиков!
  Сверстов был достаточно прозорлив, чтобы сразу же понять, какого сорта человек был Артасьев, а потому он начал прямо:
  - Мне собственно нужно не к вам, а в канцелярию вашу, чтобы получить справку по делу о получении у вас господином Тулузовым звания учителя. Ведь у вас в гимназии он был удостоен этого звания?
  - Не помню, голубчик, не помню! - восклицал Иван Петрович и, нисколько не подумав, зачем нужна Сверстову какая-то справка о Тулузове, а также совершенно не сообразив, что учитель Тулузов и Тулузов, ныне ладящий попасть в попечители гимназии, одно и то же лицо, он обратился к сторожу, продолжавшему держать перед ним шубу, и приказал тому:
  - Шумилов, сведи господина доктора в канцелярию и скажи письмоводителю, чтобы он выдал ему все, о чем он просит! - Затем, расцеловавшись с Сверстовым и порядком обслюнявив его при этом, уехал.
  Шумилов, хоть и смело, но, по случаю маленькой булавочки в голове, не совсем твердо ступая, повел доктора в канцелярию, где тот увидел в поношенном синем вицмундире подслеповатого чиновника, с лицом, вероятно, вследствие близорукости, низко опущенным над бумагою, которую он писал, имея при этом несколько высунутый направо язык, что, как известно, делают многие усердные писцы.
  - Иван Петрович приказали дать им всякие бумаги! - почти крикнул на него явно уже пьяным голосом Шумилов, так что чиновник даже вздрогнул и вслед за тем, увидав перед собой высокую фигуру Сверстова, робко проговорил:
  - Какие, собственно, бумаги вам угодно?
  - Мне нужно иметь справку об учителе Тулузове.
  - Об учителе Тулузове! - повторил сам с собой письмоводитель, как бы стараясь припомнить. - Это дело, если я не ошибаюсь, тридцать шестого года! - заключил он и, подойдя к одному из шкапов, прямо вынул из него дело Тулузова. Видимо, что сей скромный чиновник был наделен от природы весьма хорошею памятью.
  Доктор, как коршун на добычу, бросился на поданное ему дело и на одной из первых же страниц его увидал паспорт Тулузова, выданный в 1835 году 5 января из казначейства того именно городка, в котором Сверстов тогда служил.
  - Не можете ли вы мне дать с этого билета копию? - сказал он, сильно опасаясь, что письмоводитель откажет ему в его просьбе, но тот, быв, видно, столь же простодушен, как и начальник его, отвечал покорным голосом:
  - Отчего же? Можно! - и затем принялся переписывать копию с билета Тулузова, каковую скрепил своим подписом: "с подлинным верно", и приложил к ней, сверх того, казенную гимназическую печать.
  Положив в карман этот документ и поехав домой, Сверстов с восторгом помышлял, как он через короткое время докажет, что Тулузов не Тулузов, а некто другой, и как того посадят за это в тюрьму, где успеют уличить его, что он убийца бедного мальчика. Несмотря на свои седые волосы, доктор, видно, мало еще знал свою страну и существующие в ней порядки.
  Но вот наконец приблизился и день выбора Тулузова в попечители гимназии. Дворянство собралось ровно в назначенный час и, видимо, было в возбужденном состоянии. Посреди этой разнообразной толпы величаво расхаживал Егор Егорыч в своем отставном гусарском мундире и с усами, как-то более обыкновенного приподнятыми вверх. Не нужно было иметь большого дара наблюдения, чтобы в этом маленьком человечке узнать главного вождя баллотировки, на которой он мог сделать все, что пожелал бы. Между тем в глубине одного из окон стояли: губернский предводитель, Иван Петрович Артасьев и Тулузов. Выражение лица последнего было какое-то озлобленное и насмешливое. До него уже стали доходить слухи, что Марфин поклялся закатать его черняками.
  - Тем хуже для дворянства это будет! Тогда я им вместо пятидесяти тысяч на пансион покажу шиш! - отвечал на это Тулузов.
  В настоящем случае разговор шел тоже об этом предмете.
  - Я понять не могу, почему дворянство упирается и не хочет этого? - говорил Иван Петрович, топорщась и покачивая своим уже не красным, а фиолетовым носом.
  - Причина весьма понятна! - объяснил губернский предводитель. - Василий Иваныч не внес еще, как предписало ему министерство, денег в дворянский комитет.
  Лицо Тулузова исказилось при этом злой улыбкой.
  - Мне, как частному человеку, никакое министерство не может предписывать, - сказал он, - а не вношу я деньги потому, что не уверен, буду ли выбран, и тогда зачем же я брошу на ветер пятьдесят тысяч!
  - Понимаю вас и, будучи столько обязан Катерине Петровне, конечно, я стою за вас и буду всегда стоять; но что ж мне делать, когда все почти в один голос мне возражают: "Положим, мы его выберем, а он не внесет денег?"
  - Да как это возможно? - воскликнул на это Иван Петрович.
  - Полагаю, что невозможно! - подхватил с прежней усмешкой Тулузов. - Я тогда лицо официальное становлюсь!.. Если не по чувству чести, то из страха не пожелаю этого сделать!
  - И с этим я согласен, но что ж прикажете делать, когда не убеждаются? - произнес, пожимая плечами, губернский предводитель. - Я вчера в клубе до трех часов спорил, и это, как потом я узнал, делается по влиянию вот этого господина! - заключил он, показывая глазами на проходившего невдалеке Марфина.
  - Его! - подтвердил и Тулузов.
  - Тогда я пойду и попрошу его... Он поверит! - произнес Иван Петрович и тотчас же подошел к Марфину.
  - Друг любезный! - закричал он н

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 176 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа