Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Масоны, Страница 19

Писемский Алексей Феофилактович - Масоны



ют какие-то бледные крылатые существа, которых она приняла за ангелов. Сусанна Николаевна опустила глаза вниз, на местные иконы иконостаса, но тут она почти въявь увидела, что божия матерь во имя всех скорбящих, написанная во весь рост в короне и со скипетром, движется и как бы идет к ней; что Христос на кресте поднял свою склоненную голову и обратил на нее кроткий взгляд свой. Сусанна Николаевна взглянула затем на темные церковные окна, где ей тоже местами показались, хотя довольно бледные, но уже огненные и злые лица, которых Сусанна Николаевна сочла за дьяволов и которые были, вероятно, не что иное, как отблеск в стеклах от светящихся лампадок. Словом, с Сусанной Николаевной происходил припадок религиозной галлюцинации, к которой она была с детства наклонна, и хорошо еще, что в это время довольно шумно вошли в церковь отец Василий и Сверстов. Последний прямо подошел к Сусанне Николаевне, взял ее за руку и, пощупав пульс, проговорил:
  - Ну, что?.. Ничего?..
  - Ничего, - ответила Сусанна Николаевна тихим голосом.
  - Поспешите отпустить ее из церкви, у нее пульс бил по полуторасту раз в минуту, - шепнул доктор отцу Василию.
  - Бог милостив, все совершится благополучно, - ответил ему тот тоже шепотом.
  Сверстов ушел из церкви, но все-таки сел на паперти из опасения, чтобы не случилось чего с прелестным существом.
  Отец Василий, оставшись вдвоем с Сусанной Николаевной, прежде всего сказал ей:
  - Крепитесь, бог за вас!
  - Я креплюсь, - проговорила Сусанна Николаевна.
  Отец Василий после того, засветив восковую свечку, прошел за стоявшие в одном из церковных углов исповедальные ширмы, где что-то такое покопошился, и потом, выглянув из-за ширм, сказал Сусанне Николаевне:
  - Пожалуйте сюда!
  Она вошла и увидала отца Василия не в епитрахили, как обыкновенно священники бывают на исповеди, но в белом запоне и с орденом на груди. Несмотря на свою осторожность, отец Василий не выдержал и облекся в масонские доспехи, чем чрезвычайно осталась довольна Сусанна Николаевна, и когда он благословил ее, то она с горячим чувством поцеловала его руку.
  - Станьте вот тут, против налоя! - сказал ей отец Василий.
  Сусанна Николаевна встала. На налое этом были положены череп, берцовые кости, жестяная ветка акации и раскрытая библия.
  Облокотившись и наклонившись несколько на налой, отец Василий начал говорить:
  - Как христианку, я, будучи отцом вашим духовным, знаю вас и стану с вами беседовать, как со страждущей и ищущей. Егор Егорыч, может быть, говорил вам о краеугольном камне, на коем основан и утвержден наш орден...
  - Говорил, - отвечала тихо Сусанна Николаевна, - это - хранение некоторых важных тайн.
  Отец Василий истовым наклонением головы одобрил сказанное ею.
  - И потому цель каждого масона?.. - протянул он несколько свой вопрос.
  - В познании и сохранении этих тайн, - проговорила Сусанна Николаевна. - Но в чем состоят они, Егор Егорыч мне не открыл, - присовокупила она.
  - Он и не мог их вам открыть, - заметил отец Василий, несколько потупляя свои глаза. - Я тоже, хоть и ритор ваш, но имею право объяснить вам лишь одно, что они исходят издревле, из первозданного рая, который до грехопадения человека был озаряем совершенно иным светом, чем ныне мы озаряемы, и при свете этом человеку были ведомы вся тварная природа, он сам и бытие бога; после же склонения человека к своей телесной природе свет этот померк, а вместе с тем человек утратил и свои познания; но милосердый бог не оскудел совсем для него в своей благости. Он по временам возжигал сей райский луч в умах и сердцах людей, им излюбленных. Так, этот свет нисходил на Ноя, на некоторых патриархов, на Иосифа-пустынножителя, положившего в сооруженном им мемфисском храме смарагдовую таблицу с начертанием в ней оснований символического учения о высшем таинстве; хранилось потом это учение у магов, и, переходя путем преемства, хранится оно и у масонов.
  - Неужели оно может быть открыто и мне? - спросила с трепетом в голосе Сусанна Николаевна.
  - Как и всякому масону, если вы долговременным и прилежным очищением себя приуготовитесь к тому. Орден наш можно уподобить благоустроенному воинству, где каждый по мере усердия и ревности восходит от низших к высшим степеням. Начальники знают расположение и тайну войны, но простые воины обязаны токмо повиноваться, а потому число хранителей тайны в нашем ордене было всегда невелико.
  - А вы, отец Василий, и муж мой знаете уж эту тайну? - спросила наивно Сусанна Николаевна.
  Отец Василий при этом несколько смутился, но постарался улыбнуться.
  - На этот вопрос вам можно будет ответить, когда вы сами удостоитесь узнать хотя часть этих тайн, а теперь могу вам объяснить одно, что я и тем более Егор Егорыч, как люди, давно подвизающиеся в масонстве, способны и имеем главной для себя целью исправлять сердца ищущих, очищать и просвещать их разум теми средствами, которые нам открыты, в свою очередь, нашими предшественниками, тоже потрудившимися в искании сего таинства.
  - Но какие это средства, святой отец? - спросила Сусанна Николаевна, возведшая уже отца Василия в святые.
  - Средства эти начертаны в катехизисе и вообще в правилах масонских, которые я вам передам вкратце, и прошу только запомнить их. Первое: вы должны быть скромны и молчаливы, аки рыба, в отношении наших обрядов, образа правления и всего того, что будут постепенно вам открывать ваши наставники; второе: вы должны дать согласие на полное повиновение, без которого не может существовать никакое общество, ни тайное, ни явное; третье: вам необходимо вести добродетельную жизнь, чтобы, кроме исправления собственной души, примером своим исправлять и других, вне нашего общества находящихся людей; четвертое: да будете вы тверды, мужественны, ибо человек только этими качествами может с успехом противодействовать злу; пятое правило предписывает добродетель, каковою, кажется, вы уже владеете, - это щедрость; но только старайтесь наблюдать за собою, чтобы эта щедрость проистекала не из тщеславия, а из чистого желания помочь истинно бедному; и, наконец, шестое правило обязывает масонов любить размышление о смерти, которая таким образом явится перед вами не убийцею всего вашего бытия, а другом, пришедшим к вам, чтобы возвести вас из мира труда и пота в область успокоения и награды. Вот и все-с, высокопочтенная Сусанна Николаевна! А теперь поцелуемтесь нашим братским поцелуем, - заключил отец Василий и поцеловался с Сусанной Николаевной, однократно лишь приложив свою щеку к ее щеке.
  Сколь ни внимательно Сусанна Николаевна слушала отца Василия, тем не менее в продолжение всего наставления взглядывала то вверх, под купол, то на темные окна храма, и ей представилось, что в них больше не видно было огненных злых рож, но под куполом все как бы сгущались крылатые существа. Когда, наконец, она вышла из храма, в сопровождении отца Василия, то еще слава богу, что предусмотрительный Сверстов перед тем сбегал в усадьбу и приехал оттуда на лошади в санях, в которые Сусанна Николаевна, совсем утомленная и взволнованная, села. Рядом с нею поместился отец Василий, и Сверстов что есть духу погнал лошадь к дому. Воздух мало оживил Сусанну Николаевну; галлюцинация с ней продолжалась: в полумраке кипящей вьюги она все-таки видела сопровождавших ее крылатых существ, а там вдали, на западе, слабо мерцали огненные лица, исчезающие одно за другим.
  В доме в это время шли большие хлопоты. Егор Егорыч, предполагавший вначале совершить прием Сусанны Николаевны в ложу без всякой обрядности, когда приблизился момент этого исполнения, проникся совершенно иными желаниями. Местом для ложи он избрал большую гостиную, потом предложил gnadige Frau и Антипу Ильичу принять звание надзирателей, а последнему, сверх того, поручил быть обрядоначальником. Gnadige Frau не преминула, конечно, принести и разложить в гостиной свой ковер. Антип же Ильич, по указаниям Егора Егорыча, устроил на небольшом мраморном столике что-то вроде жертвенника, с положенными на него углем и раскрытою библией, а также и с поставленною спиртовою зажженною лампою. Кроме того, Антип Ильич, едва осиливая, вдвинул в гостиную стул великого мастера, уже лет пятнадцать, кажется, им хранимый в каморке около своей комнаты. Устроив все это, Егор Егорыч, gnadige Frau и Антип Ильич облеклись в белые запоны, ордена и знаки, каждому свойственные, а равно надели белые перчатки. Егор Егорыч, рассчитав, что Сусанна Николаевна скоро должна воротиться из церкви, встал около стула великого мастера и спросил:
  - Брат-надзиратель, который теперь час?
  - Теперь полночь! - ответила gnadige Frau, как принявшая на себя обязанности первого надзирателя.
  Егор Егорыч. Где место великого мастера?
  Gnadige Frau. На востоке!
  Егор Егорыч. Почему так?
  Gnadige Frau. Потому что солнце начинает течение свое с востока, так и высокопочтенный мастер должен быть на востоке, дабы освещать ложу, управлять ею и распределять работу братьям - свободным каменщикам!
  Егор Егорыч. Где место братьев-надзирателей?
  Gnadige Frau. На западе, чтобы повиноваться достопочтенному мастеру!
  - Ложа открыта! - произнес в заключение Егор Егорыч, возводя глаза к небу и ударив два раза масонским молотком, после чего последовал легкий стук в заранее запертую дверь гостиной.
  Егор Егорыч. Второй брат-надзиратель, спросите, кто это стучится?
  Антип Ильич (с чувством благоговения). Это стучится ищущая с ее ритором.
  Егор Егорыч. Отворите дверь ложи!
  Антип Ильич отпер дверь и, приотворив ее немного, произнес:
  - Наше проходное слово?
  - Габаон! - ответил ему отец Василий и, войдя первый, сказал:
  - Ищущая достойна быть принята!
  А потом, увидав, что все были в запонах, и сам поспешив надеть таковой же, стал в недальнем расстоянии от великого мастера. Появившаяся вслед за ним Сусанна Николаевна, видимо, употребляла все усилия над собой, чтобы не поддаться окончательному физическому и нравственному утомлению.
  - Милый друг мой, - воскликнул Егор Егорыч, выскочивший из роли великого мастера, - отдохните и успокойтесь!
  У Сусанны Николаевны при звуках его голоса снова воскресла ее нервная энергия.
  - Я не утомлена и готова к продолжению обряда, - сказала она.
  Сверстов же, заглянув в ложу, побежал в свою комнату, чтобы надеть тоже белый запон.
  Gnadige Frau и Антип Ильич продолжали стоять, не отходя, на западе, почти в позе часовых.
  - Мой милый друг, - произнес Егор Егорыч, опять-таки не выдержавший своей роли, - приблизьтесь ко мне!
  Сусанна Николаевна приблизилась.
  - Ваши мужественные поступки, Сусанна Николаевна, - продолжал Егор Егорыч дрожащим голосом, - и благое о лас, масонах, понятие удостоверяют меня, что не свойственное женщинам любопытство, не детское вещей воображение руководит вами и заставляет вас стремиться поступить в наши сочлены, но чувства более серьезные, ценя которые, мы опешим вас принять в наше братство. Господин секретарь, внесите имя Сусанны Николаевны в список членов нашей ложи!
  Секретарем оказалась gnadige Frau, которая и исполнила это приказание великого мастера.
  - А вы, Сусанна Николаевна, прочтите масонскую клятву и подпишите ее! - заключил Егор Егорыч, подавая ей исписанный листок бумаги, который Сусанна Николаевна и прочла громким голосом:
  "Я, Сусанна Николаевна Марфина, обещаюсь и клянусь перед всемогущим строителем вселенной и перед собранными здесь членами сей достопочтенной ложи в том, что я с ненарушимою верностью буду употреблять все мои способности и усердие для пользы, благоденствия и процветания оной, наблюдать за исполнением законов, порядком и правильностью работ и согласием членов сей ложи между собою, одушевляясь искреннейшею к ним любовью. Да поможет мне в сем господь бог и его милосердие. Аминь!"
  - Подпишитесь! - едва имел силы от полноты чувств проговорить Егор Егорыч.
  Gnadige Frau подала Сусанне Николаевне чернильницу, и та подписалась. Затем начался полнейший беспорядок в собрании. Сусанна Николаевна упала в объятия мужа и плакала. Он тоже плакал. Ворвался в собрание Сверстов, успевший, наконец, отыскать и надеть свой белый запон; он прежде всего обеспокоился, не случилось ли чего-нибудь с Сусанной Николаевной, и, вид", что ничего, шепнул жене:
  - А трапеза любви будет?
  - Будет; все уж, вероятно, готово, - ответила ему gnadige Frau и хотела было пойти узнать, накрывают ли ужин, забыв совершенно, что она была в запоне и даже с значком на груди; но Антип Ильич остановил ее:
  - Ложу, сударыня, надобно прежде закрыть!
  - Ах, да, это правда! - отозвалась gnadige Frau и, подойдя к Егору Егорычу, шепнула ему: - Пора ложу закрывать!
  - Пора, пора! - пробормотал Егор Егорыч и, отстранив несколько от себя Сусанну Николаевну, принял приличную для великого мастера позу и заговорил:
  - Хотя по необходимости и пропущено много обрядов, но прием, полагаю, совершился: суть в сути, а не в феноменах, и потому нам остается довершить последнее. Брат-обрядоначальник, уберите и сохраните ковер и погасите все свечи, кроме спиртовой лампы!
  Антип Ильич хотя и медленно, но сделал это, после чего Егор Егорыч, подняв начальническим образом голову, провозгласил:
  - Приглашаю вас, братья, приблизиться к жертвеннику и составить цепь, нас связующую!
  Все братья окружили жертвенник, и Егор Егорыч прочел молитву:
  "Благословение небес да снидет на нас и на всех истинных каменщиков, и да украсит оно и обновит нас всеми нравственными и общественными добродетелями!"
  - Аминь! - воскликнули на это братья в один голос, а Егор Егорыч в заключение произнес:
  - Благодарю вас, любезные братья, за вашу сегодняшнюю работу и прошу впредь продолжать таковую.
  В ответ на это раздалось троекратное рукоплескание со стороны братьев; затем они принялись снимать с себя ордена, знаки, запоны, которые Антип Ильич старательно прибирал, имея при этом, несмотря на всю свою кротость, недовольное и печальное лицо: такой скомканный прием Сусанны Николаевны в масонство казался ему просто кощунством. Когда потом со всеми собранными масонскими нарядами входил он в свою комнатку, чтобы их там пока убрать, то его остановила Фадеевна.
  - Свершилось? - спросила она голосом, исполненным благоговения.
  - Свершилось! - ответил ей тоже в тон Антип Ильич.
  Затем все сошлись в столовой к трапезе, уставленной кушаньями и вином.
  - Агапа! - сказал отец Василий, садясь рядом с Сверстовым и показывая ему на роскошно убранный стол.
  - Да, по обычаю древних христиан, вечеря любви! - подхватил тот.
  К концу ужина, когда отец Василий и Сверстов порядочно подвыпили винца, то сей последний воскликнул:
  - Неужели мы не пропоем нашей песни?
  - Пропоем! - ответил ему Егор Егорыч и при этом выпил даже полстакана вина.
  - Пропоемте! - отозвалась и Сусанна Николаевна своим мелодическим голосом.
  - Нужно это! - решила gnadige Frau и села за фортепьяно.
  Заиграла она очень знакомый мотив с необыкновенною правильностью, так что когда запели ее собратья, то стали сильно с ней расходиться. Говоря откровенно, с некоторым уменьем пели только Сусанна Николаевна - очень, впрочем, слабым голосом - и отец Василий, владевший хорошим баритоном и приученный к пению.
  Петая ими песня гласила:
  
   Любовь, душа всея природы,
  
   Теки сердца в нас воспалить,
  
   Из плена в царствие свободы
  
   Одна ты можешь возвратить.
  
   Когда твой ясный луч сияет,
  
   Масон и видит, и внимает.
  
   Ты жизнь всего, что существует;
  
   Ты внутренний, сокрытый свет;
  
   Но тот, кто в мире слепотствует,
  
   Твердит: "Любви правдивой нет!"
  Отец Василий не ошибся, предполагая, что совершение обряда принятия Сусанны Николаевны в ложу будет замечено прислугою, среди которой действительно произошла большая сумятица. Горничная и молодые лакеи сначала старались из наугольной подсмотреть в дверную щелку на то, что делалось в гостиной. Не довольствуясь этим, некоторые из них убежали в сад, влезли на балкой и оттуда смотрели в гостиную. Старая горничная Юлии Матвеевны, Агапия, предобрая, преглупая и прелюбопытная, принимала большое участие в этом подглядывании; но когда господа сели за ужин и запели, она не выдержала, побежала наверх и разбудила Юлию Матвеевну.
  - Матушка-барыня, у нас сегодня баря-то все ряженые были, и Антип Ильич тоже ряженый, теперь даже кушает с барями вместе... Диковина да и только! - доложила она.
  - Кто? Что такое? - спросила старушка.
  - Антип Ильич!.. Чу, слышите?.. Поют все!..
  - Поют! - повторила и Юлия Матвеевна. - Сусанна, сюда!
  - Сусанну Николаевну вам позвать? - спросила Агапия.
  - Да, - приказала Юлия Матвеевна.
  Агапия проворно побежала вниз, чуть не слетела с лестницы и, выругавшись при этом: "О, те, черт, дьявол! Какая скользкая!", вошла впопыхах в столовую.
  - Вот и Агапия, - сама любовь предстала! - заметил при этом отец Василий, знавший Агапию по исповеди, на которой она всегда неизвестно уже о каких грехах своих ревмя ревела.
  - Матушка, маменька вас просит к себе! - сказала Агапия Сусанне Николаевне.
  - Мы, вероятно, ее разбудили! - проговорила та и в сопровождении Агапии вошла к матери.
  - Там что? - спросила старушка.
  - Там, мамаша, мы празднуем сегодня праздник.
  - А Егорыч где? - спрашивала Юлия Матвеевна, постоянно уже теперь называвшая зятя своего только по отчеству: Егорычем.
  - Подите, Агапия, позовите сюда Егора Егорыча! - приказала Сусанна Николаевна.
  - Сейчас, матушка, сейчас, сударыня! - отозвалась та и побежала вниз с прежнею же неосторожностью.
  - Я, мамаша, сегодня в масоны окончательно поступила! - объяснила Сусанна Николаевна, оставшись вдвоем с матерью.
  - Так, да, - говорила глубокомысленно и с удовольствием старушка.
  Вошел Егор Егорыч с бокалом шампанского.
  - Юлия Матвеевна - сказал он, - вы должны этим вином поздравить вашу дочь: она сегодня принята в ложу!
  - Знаю, знаю, - говорила старушка, в одно и то же время смеясь и плача.
  А между тем внизу, под игру gnadige Frau, раздавалось громкое пение отца Василия, Сверстова и даже Антипа Ильича:
  
   Беги от нас, непросвещенный.
  
   Объятый тьмою раб страстей,
  
   Мирскою суетой прельщенный,
  
   Страшись коснуться сих дверей!

    X

  От Мартына Степаныча недели через две было получено письмо, только адресованное не Егору Егорычу, а на имя Сусанны Николаевны, которая первоначально думала, что это пишет ей из Москвы Муза; но едва только прочла первую страницу письма, как на спокойном лице ее отразился ужас, глаза наполнились слезами, руки задрожали.
  - Господи, неужели это правда!.. Бедный бедный Валерьян! - проговорила она.
  - Что такое с вами, мое прелестное существо? - воскликнула испуганным голосом сидевшая у нее в комнате gnadige Frau и бросилась к Сусанне Николаевне, чтобы поддержать ее.
  - Валерьян застрелился, но, бога ради, не говорите этого пока Егору Егорычу! - стонала Сусанна Николаевна.
  - Зачем ему говорить?.. Зачем?.. - тоже почти стонала и gnadige Frau, поднимая упавшее из рук Сусанны Николаевны письмо Пилецкого и быстро пробегая его, причем у нее тоже, как и у Сусанны Николаевны, задрожали руки и глаза наполнились слезами.
  - Значит, он был человек мало верующий, - сказала она, не зная, чем бы успокоить Сусанну Николаевну.
  - Ах, нет! Он был верующий, добрый и хороший человек, - говорила голосом отчаяния Сусанна Николаевна.
  - Но все-таки вы совладейте немного с собой и укрепитесь! - советовала ей gnadige Frau. - Вы припомните, какой подвиг еще вам предстоит!.. Вы со временем должны будете сказать об вашем несчастии Егору Егорычу.
  - Да, вы правы! - произнесла Сусанна Николаевна и затем, помолчав, спросила: - А Егор Егорыч не придет сюда, я думаю?
  - Нет, он заснул, и вы знаете, как он с поступления вашего в ложу стал спокойно почивать.
  - Да, но он может и проснуться! Вы поскорее мне, gnadige Frau, прочтите письмо, а то я дурно разобрала его: у меня рябило в глазах.
  Gnadige Frau начала поспешно читать письмо, но и она во многих местах не разбирала его и безбожно ошибалась в окончаниях:
  - "Начинаю скорбное мое послание к Вам с изложения сказания об одном чернеце, который молился о том, чтобы дано было ему уведать, что суть суды божий. И раз ему на пути явился ангел во образе черноризца, и пришли они к некоему отшельнику, который приял их и почтил вельми, и когда они пошли от него, ангел взял золотое блюдо и бросил его в море. Во второй день они пришли к другому странноприемлющему мужу, и тот пожелал, чтобы они благословили его сына; но ангел, взяв отрока за гортань, задушил его. На третий день они обрели пустое здание, которое ангел разрушил и вместо него построил новое. В недоумении все это видевший чернец спросил ангела: "Ангел ли ты еси или бес?.. У одного старца ты утопил блюдо, у другого удавил сына и разрушил потом пустое здание?.." Тогда ему ангел отвечал: "Мне повелел это бог: блюдо было единая вещь у старца, неправильно им стяжанная; сын же другого, если бы жив остался, то великому бы злу хотел быть виновен; а в здании пустом хранился клад, который я разорил, да никто, ища злата, не погибнет здесь". И уразумейте из сего сказания, что суды божий - глубины неиспытуемой и недоведомой людям. Родственник Ваш, Валерьян Николаич Ченцов, покончил с собою выстрелом из ружья, не оставив никакого объяснения о причине своего самоубийства. Впрочем, некоторые из его знакомых, которых я, по указанию квартирной хозяйки господина Ченцова, посетил, все мне, отозвавшись, что последнее время Валерьян Николаич совершенно исправился от своей разгульной жизни, единогласно утверждали, что застрелился он от несчастной любви к одной крестьянке, принадлежащей его жене и которая, по ходатайству госпожи Ченцовой, была у него отобрана полицией. Сей случай ясно свидетельствует, что Валерьян Николаич имел душу чувствительную и благородную. Но речь теперь уже не о нем, а о глубокосердечном и родственном Егоре Егорыче. Сколь понимаю я, не по человеческим каким-либо соображениям, а по божьему внушению он так обеспокоился, когда я ему рассказал, что господин Ченцов разошелся с женой, и твердо убежден, что Егор Егорыч по живому предчувствию уже предугадывал, что из того может проистечь, и пусть то же предчувствие скажет ему и ныне, в силу какой правды совершилось и самое столь печальное для всех событие. Бог, может быть, сего не утаит от него".
  По прочтении письма, вызвавшего у дам снова обильные слезы, между ними началось не совсем складное совещание о том, как и когда объявить о семейном несчастии Егору Егорычу.
  - Чем дольше не объявлять, тем лучше! - решила на первых порах gnadige Frau.
  - Как дольше?! Егор Егорыч вдруг может стороной узнать, и что тогда с ним будет! - возразила Сусанна Николаевна.
  - Как он может и от кого узнать? - спросила gnadige Frau.
  - У него много знакомых в Петербурге, которые, пожалуй, ему напишут.
  На это gnadige Frau не нашлась, что и сказать. В первый еще раз в жизни своей она до такой степени растерялась, что у нее все мысли как бы перепутались в голове.
  - Пусть отец Василий объявит Егору Егорычу о смерти Валерьяна, - придумала Сусанна Николаевна.
  - Ах, нет, нет! - отвергнула решительным тоном gnadige Frau. - Эти вещи надобно, чтобы объявляло лицо любящее. Отец Василий, я не спорю против того, человек очень умный и ученый, но не думаю, чтобы он вполне был привязан к Егору Егорычу.
  - Почему? - спросила Сусанна Николаевна, раскрывая в удивлении свои глаза на gnadige Frau.
  - Потому что он русский поп! - ответила gnadige Frau, не могшая преодолеть в себе неприязни к русским попам.
  Сусанна Николаевна при этом невольно покраснела.
  - Он духовник Егора Егорыча, - произнесла она тихо.
  - Понимаю, - начала gnadige Frau, но не успела договорить своей мысли, потому что в это время вошел Сверстов, только что вернувшийся из больницы и отыскивавший свою супругу. Войдя, он сразу же заметил, что обе дамы были на себя не похожи. Растерявшись и сам от того, что увидел, он зачем-то сказал жене:
  - Ты здесь?
  - Здесь, - отвечала та, стараясь смигнуть снова выступившие на глазах ее слезы.
  - А вы больны, вероятно? - отнесся Сверстов к Сусанне Николаевне, у которой действительно лицо имело совершенно болезненное выражение.
  - Да, немножко... или нет, ничего... - проговорила она.
  - Может быть, случилось что-нибудь? - спрашивал Сверстов, не могший понять, что бы такое могло произойти.
  Сусанна Николаевна не отвечала.
  - Случилось! - объяснила за нее gnadige Frau, совладевшая, сколько могла, с собой. - Садись и слушай, не тараторь только, пожалуйста! Сусанна Николаевна получила письмо от Мартына Степаныча Пилецкого, который пишет, что Валерьян Николаич Ченцов от несчастной любви застрелился.
  - К кому от любви? - воскликнул Сверстов, удивленный, опечаленный и испуганный.
  - К крестьянке одной, - сказала gnadige Frau, не совсем верившая, чтобы Ченцов от любви именно застрелился, и относившая это к тому, что он очень развратился и запутался в своих денежных делах.
  - Что же, эта крестьянка не любила его? - допытывался Сверстов.
  - Напротив, вероятно, любила, но жена Валерьяна, которой она принадлежала, отняла ее у него, - объяснила ему Сусанна Николаевна.
  - Ну да-с, да! - произнес на это протяжно-укоризненным голосом доктор. - Этого надобно было ожидать, - я вот тогда хотел ехать к Валерьяну Николаичу, а вы, gnadige Frau, не пустили меня; таким образом малого, который, я убежден, был отличнейший господин, бросили на произвол судьбы.
  - Я сознаюсь, что тогда была не права, - проговорила, вспыхнув в лице, gnadige Frau.
  - Вы тогда все решили, чтобы ждать, ну и дождались! - продолжал тем же укоризненным тоном Сверстов.
  - Довольно уж об этом!.. Будет!.. - остановила его с досадой gnadige Frau. - Мы теперь рассуждаем, как нам объявить Егору Егорычу.
  - Как объявить?! Пойти да и объявить! - решил Сверстов.
  - Мой милый доктор, - отнеслась к нему как бы с мольбой Сусанна Николаевна, - я подумать боюсь, как это подействует на Егора Егорыча.
  Gnadige же Frau просто прикрикнула на мужа:
  - Ты, по своей торопливости, становишься безжалостным! Разве можно человеку сказать про такое несчастие, не подготовив его?!
  - Ну да, ждать, по-твоему! - ответил ей тоже с запальчивостью Сверстов. - Когда человеку, может быть, угрожает антонов огонь, а все-таки жди, подготовляй!.. Как бы мы в операциях ждали, так, пожалуй бы, ни одна из них и не удалась.
  В сущности Сверстов торопился произвести на своим другом нравственную операцию единственно по своей искренней любви к Егору Егорычу и из страха за него. "Ну, - думал он в своей курчавой голове, - решить вопрос, так решить сразу, а там и видно будет, что потом следует предпринять".
  - И почему вы думаете, - заговорил он почти с азартом, - что Егор Егорыч такая старческая и слабая натура? Я видал его в горях посильнее нынешнего; он, конечно, был поражаем, но потом снова ободрялся и становился еще сильнее прежнего.
  - Но ты забываешь, - урезонивала его gnadige Frau, - до какой степени Егор Егорыч встревожился, когда только узнал, что племянник женился на дочери господина Крапчика.
  - То другое дело!.. Другое! - перебил свою супругу доктор. - То находилось в области гаданий и неизвестности, что всегда поражает людей с фантазией, каков Егор Егорыч, больше, чем встреча прямо лицом к лицу с совершившимся горем и несчастием.
  - А это еще больше, разумеется, поразит его, - проговорила печально Сусанна Николаевна.
  - Непременно поразит! - согласилась с ней gnadige Frau. - И ты когда же намерен сказать Егору Егорычу? - отнеслась она к мужу.
  - Сегодня за чаем, - отвечал тот.
  Услыхав такое решение, Сусанна Николаевна затрепетала всем телом, да покоробило оно и gnadige Frau. Что касается до Сверстова, то он нервно потирал себе руки, приготовляясь к труднейшей для него, но необходимой операции. Момент совершения этой операции настал весьма скоро. Егор Егорыч проснулся и, выйдя в гостиную, послал Антипа Ильича собрать свое кузьмищевское общество. Все сошлись к нему и уселись на обычные места свои. Gnadige Frau с великою досадою на себя чувствовала, что у нее наполовину убавилось прежней твердости характера; Сусанна Николаевна старалась об одном, чтобы муж не видел выражения ее лица; Сверстов был неестественно весел; Егор же Егорыч точно нарочно являл во всей своей фигуре полнейшее спокойствие духа. Чай был подан с обычною церемонностью Антипом Ильичом. Доктор, беря свою чашку, подлил в нее значительное количество рому и поспешно выпил ее.
  - Ну-с, - начал он несколько протяжно, - Мартын Степаныч прислал нам известие: Валерьян Николаич покончил с собой!.. Его нет более в живых!
  Егор Егорыч строго взглянул на Сверстова.
  - Каким образом покончил? - спросил он.
  - Застрелился! - объяснил тот.
  - Оставил после себя какую-нибудь записку, почему и для чего он это сделал?
  - Никакой!.. Вероятно, потому, что жизнь надоела.
  - Где и у кого письмо Мартына Степаныча?
  - У меня! - отвечала Сусанна Николаевна и подала мужу письмо Пилецкого.
  Егор Егорыч быстро пробежал его.
  - Пожинаю плоды от дел моих, - произнес он ироническим тоном и стукнув ногой.
  Затем встал вдруг с своего места и довольно быстрыми шагами принялся ходить взад и вперед по гостиной, беспрестанно хватая себя за голову и ероша свои волосы.
  - Вы сядьте!.. Не ходите! Ходьба еще больше усиливает волнение, что при теперешнем вашем душевном настроении нехорошо, - заметил ему доктор.
  - Нехорошо, вы думаете? - переспросил Егор Егорыч.
  - Очень даже! Садитесь! - повторил доктор.
  Егор Егорыч снова сел на диван.
  - Не чувствуете ли вы теперь чего-нибудь особенного? - добавил Сверстов.
  - Я ничего даже теперь не чувствую, - произнес, горько усмехнувшись, Егор Егорыч.
  - А не хотите ли вы воды? - предложила было gnadige Frau.
  - Какой воды!.. Глупости! - отвергнул доктор. - Вина бы, по-моему, следовало выпить!
  - Вина?.. Да, вина я хочу! - подтвердил и Егор Егорыч.
  Gnadige Frau почти со всех ног бросилась и принесла стакан и бутылку красного вина. Сверстов поспешил налить целый стакан, который и подал Егору Егорычу. Тот, с своей стороны, жадно выпил все вино, после чего у него в лице заиграл маленький румянец.
  Во все это время Сусанна Николаевна, сидевшая рядом с мужем, глаз не спускала с него и, видимо, боясь спрашивать, хотела, по крайней мере, по выражению лица Егора Егорыча прочесть, что у него происходит на душе. Наконец он взял ее руку и крепко прижал ту к подушке дивана.
  - Ну, ты мне осталась, - проговорил он.
  - Останьтесь и вы для меня, - сказала Сусанна Николаевна и, не выдержав долее, заплакала.
  - Останусь и я! - отвечал Егор Егорыч и, немедля после этого, подняв голову, сказал, обращаясь к Сусанне Николаевне: - Тут, сколько это видно по письму Мартына Степаныча, мне никаких не следует делать распоряжений!
  - Да какие же распоряжения, я не вижу, - отозвалась она, - может быть, откроются какие-нибудь долги...
  - О, это я немедля же заплачу! - воскликнул Егор Егорыч.
  На этом собственно настоящий вечер и кончился, но на другой день Егор Егорыч начал всем внушать серьезное опасение: он не то чтобы сделался болен, а как бы затих совсем и все прилегал то на один диван, то на другой; ни за обедом, ни за ужином ничего не ел, ночи тоже не спал.
  Сусанна Николаевна стала со слезами умолять доктора сказать ей откровенно, что такое с Егором Егорычем.
  - Ничего особенного, кроме некоторого угнетенного состояния, которое с течением времени пройдет! - уверял ее тот клятвенно.
  - Его надобно развлекать и не давать ему задумываться! - заметила gnadige Frau.
  - Это так, справедливо! - одобрил такое мнение супруги доктор.
  - И я сегодня же заведу с Егором Егорычем разговор, который, я знаю, очень его заинтересует, - присовокупила та, несколько лукаво прищуривая свои глаза, и вечером, с наступлением которого Егор Егорыч стал еще мрачнее, она, в присутствии, конечно, Сусанны Николаевны и доктора, будто бы так, случайно, спросила Егора Егорыча:
  - Скажите, в котором году вы студировали в Геттингене?
  Такой вопрос удивил несколько Егора Егорыча.
  - В начале восьмисотых годов, в восемьсот шестом, седьмом, что-то вот так! - проговорил он без всякого внимания к своему ответу.
  - Значит, - рассчитала gnadige Frau, - я десять лет спустя после вас была в Геттингене и провела там целое лето!.. Не правда ли, что прелестный городок?
  - Город умный и ученый! - сказал Егор Егорыч.
  - И поэтичный! - дополнила с чувством gnadige Frau.
  - Пожалуй, и поэтический, благодаря университету! - заметил Егор Егорыч.
  - Кроме того, и по окрестностям своим!.. Один Гарц чего стоит!.. Он какие-то волшебные картины представляет! - воскликнула gnadige Frau с одушевлением, но так как Егор Егорыч ничего ей на это не ответил, то она продолжала, обращаясь к Сусанне Николаевне:
  - Вообразите, у вас перед глазами целый хребет гор, и когда вы поднимаетесь, то направо и налево на каждом шагу видите, что с гор текут быстрые ручьи и даже речки с чистой, как кристалл, водой... А сколько в них форелей и какого вкуса превосходного - описать трудно. Вот ты до рыбы охотник, - тебе бы там следовало жить! - отнеслась gnadige Frau в заключение к мужу своему, чтобы сообща с ним развлекать Егора Егорыча.
  - Поел бы! - ответил тот ей лаконически.
  Он очень хорошо видел, что разговор gnadige Frau нисколько не занимал Егора Егорыча, который слушал ее почти что дремля.
  Сусанна Николаевна тоже это видела и даже довольна была тем, полагая, что Егор Егорыч, может быть, заснет.
  - Вам бы прилечь теперь! - сказала она.
  - Непременно надобно прилечь и заснуть! - воскликнул доктор.
  - Хорошо! - произнес покорно Егор Егорыч и, встав, пошел в свою спальню. Сусанна Николаевна последовала за ним. Там он прилег на постель. Сусанна Николаевна села около и, взяв его руки, начала их согревать. Егор Егорыч лежал совершенно тихо, но она очень хорошо чувствовала, что он не спит.
  Прошло потом еще несколько таких же печальных дней, и Егор Егорыч по-прежнему оставался в каком-то апатичном состоянии. Сверстов, как врач, окончательно убедился, что друг его страдает меланхолией. Пожалев, что при господских домах перевелись шуты, он задумал, за отсутствием оных, сам лечить Егора Егорыча смехом, ради чего стал при всяком удобном случае рассказывать разные забавные анекдоты, обнаруживая при этом замечательный юмор; но, к удивлению своему, доктор видел, что ни Егор Егорыч, ни Сусанна Николаевна, ни gnadige Frau не улыбались даже; может быть, это происходило оттого, что эти три лица, при всем их уме, до тупости не понимали смешного! Тогда Сверстов решился укреплять нервы своего пациента воздухом и почти насильно заставлял его кататься на тройке в самые холодные и ветреные дни и, всегда сам сопровождая при этом Егора Егорыча, приказывал кучеру нестись во все лопатки и по местам преимущественно открытым, дабы больной как можно более вдыхал в себя кислорода и таким образом из меланхолика снова превратился бы в сангвиника, - но и то не помогало: Егор Егорыч, конечно, возвращался домой несколько бодрее, но не надолго. Наконец Сусанна Николаевна, понимавшая, вероятно, глубже Сверстовых сердце Егора Егорыча, избрала иное средство помочь ему. В одно утро, не сказав никому ни слова, она отправилась пешком к отцу Василию, который, конечно, и перед тем после постигшего Марфиных горя бывал у них почти ежедневно; но на этот раз Сусанна Николаевна, рассказав откровенно все, что происходит с ее мужем, умоляла его прийти к ним уже прямо для поучения и подкрепления Егора Егорыча. Отец Василий, разумеется, изъявил полную готовность и в тот же день вечером пришел к Марфиным. Сусанна Николаевна, нетерпеливо поджидавшая отца Василия, встретила его почти что в передней.
  - А мне можно будет вместе с вами быть у мужа? - спросила она.
  - Отчего же? - отвечал отец Василий. - Вы мне поможете, а я вам - в нашем общем подвиге утешения вашего супруга.
  Затем они пошли и застали Егора Егорыча сидящим против портрета Юнга и как бы внимательно рассматривающим тонкие и приятные черты молодого лица поэта. Вместе с тем на столе лежала перед ним развернутая небольшая, в старинном кожаном переплете, книжка.
  Поздоровавшись с Егором Егорычем и благословив его, отец Василий сел по одну сторону стола, а Сусанна Николаевна по другую.
  - Что это вы почитываете? - первое, что спросил отец Василий.
  - Юнговы Ночи! - сказал отрывисто Егор Егорыч.
  - По-английски? - произнес несколько семинарским акцентом отец Василий.
  - Нет, в переводе Сергея Глинки{380}, - очень дубовом, но верном.
  - Можно взглянуть? - полюбопытствовал отец Василий, беря книжку.
  Егор Егорыч кивком головы разрешил ему это.
  Отец Василий взглянул на развернутую страничку и даже прочел ее вполголоса:
  
   Увы, не может день вместить тоски моей,
  
   И ночь, мрачнейша ночь не может быть сравненна
  
   С страданьем тем, каким душа моя сраженна!
  
   Уже она в сей час, в час общей тишины,
  
   Когда страны небес луной осребрены,
  
   Стопою медленной на мрачный трон вступает;
  
   Простерла жезл, - и ход природа прекращает.
  
   Непроницаемой завесой мир покрыт;
  
   Оцепенели слух и взор, все смолкло, спит,
  
   Все смерти, кажется, объемлется рукою:
  
   Ах! Сколь мятется дух сей общей тишиною!
  
   Так, образ то живой разрушенных миров!
  
   О, день, ужасный день, последний день веков!
  
   Приди! Лишь ты один прервешь мое страданье!
  - А этого бы вам не следовало читать, - произнес отец Василий серьезным тоном и кладя книжку на стол.
  Егор Егорыч вопросительно взглянул на него.
  - Юнг бесспорно велики

Другие авторы
  • Курганов Николай Гаврилович
  • Левитов Александр Иванович
  • Касаткин Иван Михайлович
  • Озеров Владислав Александрович
  • Салиас Евгений Андреевич
  • Чехов Александр Павлович
  • Андреев Леонид Николаевич
  • Собинов Леонид Витальевич
  • Краснов Платон Николаевич
  • Гаршин Всеволод Михайлович
  • Другие произведения
  • Щелков Иван Петрович - Щелков И. П.: биографическая справка
  • Селиванов Илья Васильевич - Опекунское управление
  • Капуана Луиджи - Веризм
  • Кузмин Михаил Алексеевич - Платоническая Шарлотта
  • Гончаров Иван Александрович - Два случая из морской жизни
  • Дмитриев-Мамонов Матвей Александрович - Дмитриев-Мамонов М. А.: Биографическая справка
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Бессловесная
  • Венгеров Семен Афанасьевич - Статья, предваряющая Полное собрание сочинений Шекспира
  • Добролюбов Николай Александрович - Первые годы царствования Петра Великого
  • Коган Петр Семенович - Русская литература в годы Октябрьской революции
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 155 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа