Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Масоны, Страница 17

Писемский Алексей Феофилактович - Масоны



вас люблю - к чему лукавить? - но я другому отдана и буду век ему верна!", еще жил в сознании читающего общества. Конечно, дело обходилось не без падений, и если оно постигало павшую с человеком, равным ей по своему воспитанию и по своему положению в свете, то принимаемы были в расчет смягчающие обстоятельства; но горе было той, которая снизошла своей любовью до мужчины, стоявшего ниже ее по своему рангу, до какого-нибудь приказного или семинариста, тем паче до своего управляющего или какого-нибудь лакея, - хотя и это, опять повторяю, случалось нередко, но такая женщина безусловно была не принимаема ни в один так называемый порядочный дом. Екатерина Петровна, хорошо знавшая законы и обычаи дворянского сословия, жила безвыездно в своем Синькове. Она даже за обедню не ездила к приходу своему, опасаясь, чтобы тамошний священник, очень дерзкий на язык, не сказал чего-нибудь в проповеди насчет ее поведения, тем более, что он был зол на Екатерину Петровну за скудость приношений, которые она делала церкви и причту. Впрочем, Катрин вовсе не скучала своей уединенной жизнью. Тулузов окончательно заменил для нее Ченцова и даже превосходил того тем, что никогда ничем не заставлял страдать Катрин, а, напротив, всегда старался успокоить ее и сгладить неровности собственного ее характера.
  За одним из обедов Тулузов, сидя, по обыкновению, с глазу на глаз с Катрин, проговорил с небольшой улыбкой:
  - Я получил первый офицерский чин.
  - А!.. - воскликнула радостно Катрин. - Вы поэтому теперь дворянин?
  - Какой еще дворянин!.. Личный, как определено в законах, или лычный, как чиновники называют.
  - Но что же это значит по закону: личный дворянин?
  - Значит, что если бы я женился, то детям моим не передам дворянства своего!
  - А когда же вы можете передать это дворянство?
  - Когда сделаюсь потомственным дворянином!
  - А этим скоро ли вы сделаетесь? - расспрашивала Катрин.
  - Думаю, что не скоро!
  - Неужели же никакого нет средства ускорить это... попросить, что ли, кого... губернатора, что ли?..
  - Губернатор тут ни при чем, - возразил, нахмурившись и потупляясь, Тулузов.
  - Ну, подкупить, что ли, от кого это зависит? Покойный отец часто при мне говорил, что деньгами у нас все можно сделать!
  - Разумеется, что многое можно сделать, - отвечал Тулузов, по-прежнему держа глаза устремленными в тарелку. - Для меня, собственно, - продолжал он неторопливо и как бы соображая, - тут есть один путь: по происхождению моему я мещанин, но я выдержал экзамен на учителя уездного училища, следовательно, мне ближе всего держаться учебного ведомства.
  - Вы и держитесь его! - воскликнула Катрин.
  - Держаться этого ведомства я теперь не могу, потому что числюсь в другом ведомстве, по министерству внутренних дел; но здесь открывается другое обстоятельство, которое уже прямо зависит от денег. Вам, вероятно, не известно, что года два тому назад в учебном ведомстве произошли большие перемены: гимназии вместо четвероклассных стали семиклассными; учеников поэтому прибавилось втрое. В нашем же губернском городе помещение для гимназии небольшое, и вот мне один знакомый чиновничек из гимназической канцелярии пишет, что ихнему директору секретно предписано министром народного просвещения, что не может ли он отыскать на перестройку гимназии каких-либо жертвователей из людей богатых, с обещанием награды им от правительства.
  Катрин, хоть и женщина была, но очень хорошо поняла, что говорил Тулузов и даже ради чего он это говорил.
  - Поэтому и вы можете быть таким жертвователем? - спросила она.
  - Могу! - отвечал ей лаконически Тулузов.
  - А чем же вас за это наградят?
  - Дадут, может быть, даже Владимира, а с ним и потомственное дворянство.
  - И что же мешает это сделать?
  - Мешает, что у меня денег нет, чтобы пожертвовать значительную сумму.
  - А у меня, Василий Иваныч, как вы думаете, есть настолько денег, чтобы их достало на ваше пожертвование, за которое бы дали вам дворянство?
  - Без сомнения, для этого всего надобно тысяч тридцать!
  - И как же вы говорите, что у вас нет денег? Я думаю, что мои деньги и ваши, при наших отношениях, одно и то же!
  - Я вот и прошу вас одолжить мне эту сумму! - сказал Тулузов.
  - Вам не просить следовало этой суммы, а просто сказать мне, что вам нужна такая-то сумма и именно на то-то! Какой вы скрытный человек!.. Мне очень не нравится эта черта в вашем характере!
  - Как же я мог говорить вам об этом, когда я вчера только сам узнал и сообразил, что посредством пожертвования могу получить даже дворянство потомственное.
  - Но когда вы должны сделать это пожертвование?
  - Чем скорее, тем лучше!
  - Вам надобно ехать куда-нибудь для этого?
  - Да, в наш губернский город непременно, чтобы видеться с директором гимназии, а может быть, и в Петербург придется съездить.
  - Ну, вот видите ли, Василий Иваныч, - начала Катрин внушительным тоном, - мне очень тяжело будет расстаться с вами, но я, забывая о себе, требую от вас, чтобы вы ехали, куда только вам нужно!.. Ветреничать, как Ченцов, вероятно, вы не станете, и я вас прошу об одном - писать ко мне как можно чаще!
  - Каждую почту буду писать, но и вас прошу о том же; мне тоже нелегка будет разлука с вами!
  - Верю вам! - ответила ему сентиментальным голосом Катрин.
  Тулузов на другой день, после трогательно-печального прощания с Катрин, происшедшего, разумеется, втайне от прислуги, уехал в губернский город. Слепая фортуна сильно благоприятствовала всем его начинаниям. По случаю ходивших по городу бесспорных слухов об его отношениях к m-me Ченцовой, завись его дело от какого-нибудь другого начальствующего лица, а не от Ивана Петровича Артасьева, Тулузов вряд ли бы что-нибудь успел. В то время еще обращали некоторое внимание на нравственную сторону жизни господ жертвователей, но простодушнейший Артасьев, вероятно, и не слыхавший ничего о Тулузове, а если и слыхавший, так давно это забывший, и имея в голове одну только мысль, что как бы никак расширить гимназическое помещение, не представил никакого затруднения для Тулузова; напротив, когда тот явился к нему и изъяснил причину своего визита, Иван Петрович распростер перед ним руки; большой и красноватый нос его затрясся, а на добрых серых глазах выступили даже слезы.
  - Душа моя! - воскликнул он. - Вы нам истинное благодеяние оказываете! Позвольте мне познакомить вас с моим другом Пилецким!
  И добряк хотел было Тулузова ввести в комнату к Мартыну Степанычу, до сих пор еще проживавшему у него и тщетно ждавшему разрешения воротиться в Петербург. Тулузов уклонился от этого приглашения и сказал, что он просит это дело вести пока конфиденциально.
  - Извольте, извольте, душа моя, но чем же вы желаете, чтобы вас вознаградило правительство? Я на это имею такого рода бумагу! - говорил Иван Петрович все с более и более краснеющим и трясущимся носом и с торжеством выкладывая перед глаза Тулузова предложение министра, в котором было сказано: отыскать жертвователей с обещанием им награды.
  - Я желаю получить одну милость от правительства, - стал отвечать Тулузов, - я личный дворянин, и так как у меня могут быть дети...
  - О, без сомнения, бог благословит вас этим! - перебил его Иван Петрович.
  - Да-с, и потому хотелось бы, чтобы они наследовали от меня дворянство.
  - Да как же им и не наследовать, когда вы для чужих детей делаете столько добра! - восклицал Иван Петрович.
  - Способ для этого такой: чтобы дали мне Владимира хоть третьей степени, - толковал ему Тулузов.
  - Конечно, конечно! - соглашался Иван Петрович.
  - Я бы попросил вас записать о моем желании! - добавил Тулузов.
  - Сию же секунду! - говорил Иван Петрович, торопливо записывая в свою памятную книжку желание Тулузова.
  - А кому деньги прикажете мне представить? - спросил тот.
  - Мне, если только доверяете! - сказал Иван Петрович.
  - О, помилуйте, ваше превосходительство!.. - подхватил Тулузов, хотя и знал, что Артасьев был только еще статский советник, и потом, вынув из кармана безыменный билет, на котором внушительно красовалась цифра: тридцать тысяч, почтительно подал его Ивану Петровичу.
  - Святые эти денежки, святые! - говорил тот, смотря на билет. - Кто внушил вам эту благую мысль, я не знаю!
  - Собственное мое сердце, ваше превосходительство: я сам вышел из людей бедных и знаю, что образование нам необходимее даже, чем богатым людям, и если на мои деньги хоть десять мальчиков получат воспитание, так бог и за то меня вознаградит.
  - Сторицею вознаградит и еще более изольет на вас благодати, которую вы и без того уже издавна в душе вашей имели!
  - Благодаря бога, имею склонность к добрым делам! - произнес с чувством Тулузов и, получив квитанцию в представленных им Артасьеву тридцати тысячах, раскланялся с ним и уехал.
  Добряк Артасьев, не медля ни минуты, поспешил прийти к другу своему Пилецкому, чтобы передать ему, какие есть в русской земле добрые и великодушные люди. Мартына Степаныча тоже обрадовала и умилила эта новость.
  - Слава всевышнему! - сказал он, поднимая глаза к небу. - Его волей вселяется в сердца людей маловедомых великое изречение: "Блюдите, да не презрите единого от малых сих!"
  Собственно на любви к детям и была основана дружба двух этих старых холостяков; весь остальной день они сообща обдумывали, как оформить затеянное Тулузовым дело, потом сочиняли и переписывали долженствующее быть посланным донесение в Петербург, в котором главным образом ходатайствовалось, чтобы господин Тулузов был награжден владимирским крестом, с пояснением, что если он не получит столь желаемой им награды, то это может отвратить как его, так и других лиц от дальнейших пожертвований; но когда правительство явит от себя столь щедрую милость, то приношения на этот предмет потекут к нему со всех концов России. Последняя мысль была изобретена Мартыном Степанычем, который был бесконечно выше Артасьева как по уму своему, так и по известного рода хитрости. Донесение в таком виде и полетело в Петербург. Тулузов, получив от знакомого гимназического чиновничка с этого донесения копию и видя, как оно веско было написано и сколь много клонилось в его пользу, счел преждевременным ехать в Петербург и отправился обратно в Синьково, которого достигнул на другой день вечером. Прежде всего он спросил бывшего камердинера Валерьяна Николаича, а теперь у него находящегося в услужении, здорова ли Катерина Петровна?
  - Здоровы-с! - отвечал тот. - У них теперь стоит мужик из Федюхина.
  - Какой мужик из Федюхина? - проговорил Тулузов.
  - Сын Власия!
  Тулузов не расспрашивал далее и пошел к Екатерине Петровне в боскетную, где она по большей части пребывала. Здесь я не могу не заметить, что Тулузов в настоящие минуты совершенно не походил на того, например, Тулузова, который являлся, приехав из губернского города после похорон Петра Григорьича, то был почти лакей, а ныне шел барин; походка его была смела, важна; вид надменен; голову свою он держал высоко, как бы предвкушая Владимира не в петлице, а на шее.
  Катрин вскрикнула от радости, увидав его.
  - Какое счастие, что вы приехали! - сказала она. - Вы мне очень нужны!
  Перед ней действительно стоял сын Власия, Савелий Власьев, малый лет тридцати, с лицом корявым и ясно показывающим, что печенка у него порядком подгнила. Он имел очень жиденькую бороду и был одет в длиннополый, но из довольно тонкого сукна сюртук, в сапоги выростковые чищенные; на указательном пальце его правой руки виднелся позолоченный перстень; словом, Савелий скорее походил на мещанина, чем на мужика. По мастерству своему он был маляр, но маляр чистый, то есть он расписывал потолки по трафарету, занимался очисткою и убранством церквей, был часто нанимаем иконописцами и даже академическими художниками приготовлять для них полотно, закрашивать фон и тянуть, где им нужно было, филенки. Сверх того, Савелий умел подводить белые двери под слоновую кость, что тогда было в большой моде. Таким образом он зарабатывал много денег, но все их проживал, потому что любил играть на бильярде и вдобавок к тому имел возлюбленную в лице одной, тоже чистой, кухарки. О жене и родителях своих он нисколько не думал и отпихивался от них деньгами. Когда же до Савелья дошел слух, что жена его убежала с барином, он вдруг вознегодовал и дал себе слово разыскать жену... Имея в Петербурге большие знакомства, Савелий... Но предоставим лучше ему самому рассказывать об этом.
  Когда первый пыл радости от свиданья с Тулузовым позатих в Катрин, то она ему сказала, указывая на Савелья:
  - Это сын Власия и муж Аксиньи.
  Тулузов гордо взглянул на Савелья и ничего не проговорил.
  - Он отыскал свою жену и привез ее сюда с собой! - присовокупила Катрин.
  - Где ж ты отыскал ее? - проговорил Тулузов Савелью весьма неприветливым тоном.
  - В Петербурге-с, - отвечал тот не очень подобострастно.
  - Она жила у Ченцова на его квартире, - дообъяснила Катрин.
  Тулузов некоторое время соображал.
  - А как же ты разыскал Валерьяна Николаича? - спросил он.
  - Разыскал я, почесть, и сам не знаю как, - отвечал Савелий не совсем охотно.
  - Ты, пожалуйста, говори Василию Иванычу все, что и мне говорил, - сказала ему Катрин.
  - Говорить тут, сударыня, особенно нечего, - продолжал Савелий. - Я, слышучи, что Аксинья сбежала из дома и приехала в Петербург, первоначально пошел к генералу Сквозникову...
  - К какому это генералу Сквозникову? - остановил его Тулузов.
  - К генерал-ахитектору, - отвечал, не запнувшись и не без важности, Савелий.
  - Что же это за должность такая генерал-архитектор? - поинтересовался Тулузов.
  - По дворцовой части они служат... Я им доложил, что вот так и так!.. "Ах, говорит, братец, на тебе записку, ступай ты к частному приставу Адмиралтейской части, - я теперь, говорит, ему дом строю на Васильевском острову, - и попроси ты его от моего имени разыскать твою жену!.." Господин частный пристав расспросил меня, как и что, и приказал мне явиться к ним дня через два, а тем временем, говорит, пока разыщут; туточе же, словно нарочно, наш один мужик встретился со мной в трактире и говорит мне: "Я, говорит, Савелий, твою жену встретил, идет нарядная-пренарядная!.. Знать, у кого-нибудь в кормилицах живет!" - "Ты где же, говорю, ее встретил?" - "На Песках, говорит, вышла из дома, что супротив самых бань"!.. Я опять к господину приставу Адмиралтейской части, объяснил ему. "Ну, говорит, значит, мы ее найдем!.. Приходи ты опять дня через два!" Я пришел. "Жена твоя, говорит, живет в квартире отставного поручика Ченцова, и мы по твоему прошению заарестовали ее: она призналась, что твоя жена... Хочешь, ты ее возьми на поруки; хочешь, мы ее отправим по этапу!" Я пожелал ее себе взять.
  - А Валерьяна Николаича ты видел? - спросил Тулузов.
  - Никак нет-с! Я к ним даже и на квартиру не ходил, - отвечал Савелий, - а привез только сюда хозяйку мою, и теперь я ожидаю защиты от вашей господской власти!.. Где ж нам ее стеречь?
  - Стеречь и мы ее не можем! - проговорила Катрин.
  - Как же нам, сударыня, быть после того? - произнес явно грубым тоном Савелий.
  - Ты там как знаешь будь, - перебил его строго Тулузов, - а мы вот повидаем твоего отца, который поумнее тебя, и с тем рассудим, как лучше распорядиться.
  - Это-с как вам угодно, а я только к тому говорю, что при жене жить не стану, чтобы ее беречь; пусть тот же родитель мой будет ее стражем!
  - Устережем и без тебя! - отозвался Тулузов.
  - Сделайте милость! - сказал Савелий и, по приказанию Екатерины Петровны, удалился.
  Она же, оставшись с Тулузовым вдвоем, сообщила тому боязливым голосом:
  - Кроме этого грубияна, я от Валерьяна получила письмо, которое я не знаю в какое ставит меня положение. Нате, прочтите!
  Тулузов стал было про себя читать письмо.
  - Читайте вслух, тут каждое слово важно!
  Тулузов начал читать письмо вслух:
  - "Катрин! Вы когда-то говорили мне, что для меня способны пожертвовать многим, - Вы не лгали это, - я верил Вам, и если, не скрою того, не вполне отвечал Вашему чувству, то потому, что мы слишком родственные натуры, слишком похожи один на другого, - нам нечем дополнять друг друга; но теперь все это изменилось; мы, кажется, можем остаться друзьями, и я хочу подать Вам первый руку: я слышал, что Вы находитесь в близких, сердечных отношениях с Тулузовым; нисколько не укоряю Вас в этом и даже не считаю вправе себя это делать, а только советую Вам опасаться этого господина; я не думаю, чтобы он был искренен с Вами: я сам испытал его дружбу и недружбу и знаю, что первая гораздо слабее последней. На днях Тулузов сыграл со мной ужасную вещь: он напустил на меня мужа Аксиньи, которую я, каюсь, чтобы спасти от ссылки, увез с собою при отъезде моем в Петербург".
  - Я напустил Савелья, тогда как я и не знал ничего! - произнес Тулузов, остановившись на мгновение читать, и потом снова продолжал:
  "Муж Аксиньи отнял ее у меня, а это все равно, что отнять жизнь у меня! Вы сами, Катрин, знаете и испытали чувство любви и, полагаю, поймете меня, если я Вам скажу, что во взаимной любви с этой крестьянкой я очеловечился: я перестал пить, я работаю день и ночь на самой маленькой службе, чтобы прокормить себя и кроткую Аксюту. Мне еще в молодости, когда я ездил по дорогам и смотрел на звездное небо, казалось, что в сочетании звезд было как бы предначертано: "Ты спасешься женщиной!" - и прежде я думал найти это спасение в моей первой жене, чаял, что обрету это спасение свое в Людмиле, думал, наконец, что встречу свое успокоение в Вашей любви!"
  - Вот уж я уверена, что от любви моей он никогда ничего не ожидал, кроме денег, - заметила грустным голосом Катрин.
  - Конечно, - подтвердил с усмешкою Тулузов, - и вообще все письмо есть пустословие и ложь.
  - Нет, тут не одно пустословие, - возразила Катрин, - дальше вы увидите, есть и более серьезные вещи.
  Тулузов снова стал продолжать чтение письма:
  - "В Аксюше для меня явилось это спасение, и неужели же, Катрин, Вы захотите этого ангела-хранителя моего, а для Вас совершенное ничто, отнять у меня? Как помещица, Вы всегда можете отпустить ко мне Аксюшу в Петербург, дав ей паспорт; а раз она здесь, супругу ее не удастся нас разлучить, или я его убью; но ежели и Вы, Катрин, не сжалитесь надо мною и не внемлете моей мольбе, то против Вас я не решусь ничего предпринять: достаточно и того, что я совершил в отношении Вас; но клянусь Вам всем святым для меня, что я от тоски и отчаяния себя убью, и тогда смерть моя безраздельно ляжет на Ваше некогда любившее меня сердце; а мне хорошо известно, как тяжело носить в душе подобные воспоминания: у меня до сих пор волос дыбом поднимается на голове, когда я подумаю о смерти Людмилы; а потому, для Вашего собственного душевного спокойствия, Катрин, остерегитесь подводить меня к давно уже ожидаемой мною пропасти, и еще раз повторяю Вам, что я застрелюсь, если Вы не возвратите мне Аксюты".
  Последние слова в письме были подчеркнуты два раза.
  - Что вы думаете обо всех этих обещаниях и угрозах? - спросила Катрин.
  Тулузов еще раз прочитал про себя окончание письма: рысьи глаза его, несколько налитые кровью, как будто бы в эти минуты окаменели и были неподвижно уставлены на письмо.
  - Такое же пустословие, - проговорил он, - как и в начале письма.
  - Ну, я вижу, вы мало знаете Валерьяна! - произнесла с ударением Катрин и кивнула многознаменательно головой.
  - Очень хорошо я его знаю! - сказал надменным и насмешливым тоном Тулузов. - Он и мне кричал, когда я его запер в кабинете, что разобьет себе голову, если я буду сметь держать его взаперти, однако проспал потом преспокойно всю ночь, царапинки даже себе не сделав.
  - То другое дело: тогда у Валерьяна оставалась некоторая надежда; а когда мы отнимем у него Аксинью, у него будет все потеряно в жизни.
  - Много еще у него разных надежд останется! - продолжал насмешливо Тулузов. - Потом-с, вы хоть и помещица, но не имеете права нарушать брак и принадлежащую вам крестьянку, отняв у мужа, отдать вашему супругу; и зачем, спрашивается, вы это делаете? Ответ для каждого прост.
  - Какой же это простой ответ? - спросила Катрин, несколько удивленная столь смелым тоном, который принял в разговоре с ней Тулузов: она, без сомнения, не могла догадаться, что тут говорил в нем ожидаемый Владимир.
  - Такой ответ, - объяснил он ей, не понижая тона, - что вы способствуете Валерьяну Николаичу затем, чтобы и он вам не мешал.
  Катрин покраснела.
  - Василий Иваныч, - произнесла она с явной досадой, - вы этими словами хотите как будто бы сказать, что я какая-то совершенно потерянная женщина.
  - Не я-с говорю это, я во сне бы никогда не посмел подумать того, - отвечал ей немного уже опешивший Тулузов, - но это могут сказать другие, и, главное, может таким образом понять правительство, которое зорко следит за подобными отношениями и обеспечивает крепостных людей от подобного самоуправства: сын этого Власия, как вы сами видели, не из смирных; грубиян и проходимец великий; он найдет себе заступу, и вам может угрожать опасность, что у вас отберут ваше имение в опеку.
  - Тогда я покажу правительству письмо Валерьяна, в котором он говорит, что убьет себя, если я разлучу его с Аксиньей! - воскликнула Катрин.
  - А вам скажут на это, что в письме тоже значится, что Валерьян Николаич убьет сына Власа, когда тот будет требовать у него жены своей! - возразил Тулузов и затем уже принялся успокоивать Екатерину Петровну. - На самом деле ничего этого не произойдет, а будет вот что-с: Аксинья, когда Валерьян Николаич будет владеть ею беспрепятственно, очень скоро надоест ему, он ее бросит и вместе с тем, видя вашу доброту и снисходительность, будет от вас требовать денег, и когда ему покажется, что вы их мало даете ему, он, как муж, потребует вас к себе: у него, как вы хорошо должны это знать, семь пятниц на неделе; тогда, не говоря уже о вас, в каком же положении я останусь?
  - В таком случае что же мне написать Валерьяну? Я совершенно растерялась и готова ума рехнуться!
  - Написать вам следует, но, впрочем, я и сам до такой степени утомился с дороги и с хлопотами по моему делу, что теперь вдруг и сказать не могу!
  - Но что же ваше дело? - воскликнула Катрин. - Я с моими тревогами и не спросила вас об этом.
  - Дело мое, - отвечал, уже зевая, Тулузов, - находится в отличнейшем положении: приношение мое принято, и я, вероятно, получу за него дворянство!
  - Я это предчувствую, и вы совершенно достойны ваших успехов, - проговорила Катрин.
  - Завтрашний день-с я все хорошенько обдумаю и напишу вам, что вы должны отвечать Валерьяну Николаичу.
  - Да, да, напишите! - заключила Катрин нежным голосом.
  Тулузов, взяв с собой письмо Ченцова, ушел в свое отделение, где снова прочитал это письмо и снова главным образом обратил свое внимание на последние строки. "Может быть, и в самом деле застрелится!" - произнес он тем же полушепотом, как прежде сказал: - "Пойдут теперь истории, надобно только не зевать!"
  Явившись поутру к Екатерине Петровне пить чай, Тулузов принес заготовленный им ответ.
  - Вы написали? - спросила она, увидав в руке его четвертушку бумаги.
  - Написал!
  - Прочитайте!.. Меня так мучит это, что я всю ночь не спала!
  - Ответ очень короткий, какой только вы и можете написать! - объяснил Тулузов и начал чтение:
  
   "Милостивый государь Валерьян Николаич!
  Вы, надеюсь, понимаете, что наши отношения после того, что произошло между нами, суть отношения людей совершенно посторонних. Об разных укорах и намеках, которые Вы мне пишете, я не хочу и говорить, потому что все они несправедливы; но что касается до высылки к Вам крестьянки Аксиньи, то я по закону никакого права не имею этого сделать: мы можем наших крестьян отчуждать из своего владения, а нарушать их браки не в нашей власти; муж Аксиньи, который ее привез теперь сюда, очень хорошо это знает, и мне очень странна показалась Ваша просьба: неужели Вы думали, что я позволю себе высылать Вам ваших любовниц? Занимайтесь сами этим, а я тут умываю руки и даже считаю неприличным для себя более говорить об этом!"
  Прослушав письмо, Екатерина Петровна осталась недовольна им.
  - Письмо ужасное! - проговорила она.
  Тулузов усмехнулся.
  - Тогда не угодно ли вам самим написать! - сказал он.
  - Да, я сама напишу Валерьяну, - произнесла, подумав, Катрин, полагавшая, что Тулузов из ревности сочинил нарочно такое колкое письмо к Ченцову.
  Оставшись одна, она действительно принялась сочинять ответ мужу, но оказалось, что в ответе этом наговорила ему гораздо более резких выражений, чем было в письме Тулузова: она назвала даже Ченцова человеком негодным, погубившим себя и ее, уличала его, что об Аксюте он говорил все неправду; затем так запуталась в изложении своих мыслей и начала писать столь неразборчивым почерком, что сама не могла ни понять, ни разобрать того, что написала, а потому, разорвав с досадой свое сочинение, сказала потом Тулузову:
  - Дайте мне ваше письмо, я перепишу его: у меня голова так расстроена, что ничего не могу придумать!
  Тулузов подал заготовленное им письмо, которое Катрин почти целый день переписывала, как будто бы ей каждое слово начертить было тяжело, грустно и страшно.

    VII

  Было двенадцать часов дня. Аггей Никитич сидел в губернской почтовой конторе и принимал денежные отправки, с напряженным вниманием пересчитывая бумажки и серебро. Вся фигура его была красива и представительна; бакенбарды плотно прилегали к щекам, как издавна приученные к тому; усы, которых он не сбривал, по праву вышедшего в отставку с мундиром, были воинственно-внушительны; на груди Аггея Никитича из-под форменного жилета виднелась чистейшая, приготовленная под личным наблюдением Миропы Дмитриевны, коленкоровая манишка, на которой покоился орден Станислава; но собственно главною гордостью для Аггея Никитича служили две болтающиеся медали турецкой и польской кампаний, по поводу которых он всегда говорил:
  - Кресты не то-с! Они часто даются несправедливо!.. А что я был в двух кампаниях, это уж святая истина!
  Часу во втором вошел в контору высокий старик, несколько согбенный, в длинном из серо-немецкого сукна сюртуке и с Анной на шее. Аггей Никитич сразу же подумал, что это какой-нибудь ученый человек.
  - Я статский советник Урбанович-Пилецкий и, по распоряжению правительства, возвращаюсь в Петербург обратно! - проговорил заискивающим голосом Мартын Степаныч, подходя к Аггею Никитичу.
  - Вы поэтому имеете казенную подорожную? - спросил тот с приличным к службе вниманием.
  - Да, имею казенную подорожную и получил вместе с тем прогоны от казны, - отвечал Пилецкий.
  - Вы изволите служить где-нибудь? - полюбопытствовал Аггей Никитич.
  - Нет, но я прислан был в здешний город на временное житье, а теперь мне снова разрешено возвратиться в Петербург, - объяснил не совсем определенно Мартын Степаныч.
  Но Аггей Никитич догадался.
  - Понимаю!.. - произнес он глубокомысленным тоном. - И вы, может быть, - присовокупил он с заметно уже большим уважением, - желаете, по преклонности ваших лет, получить проходной экипаж вплоть до Петербурга, чтобы не тревожить себя перекладкою на станциях?
  - Благодарю вас, перекладка меня не затруднит, потому что со мной всего один небольшой чемодан, и я даже боюсь отчасти проходных экипажей, в одном из коих раз уже и приехал сюда, - проговорил, несколько ядовито усмехнувшись, Мартын Степаныч.
  - Понимаю и это! - подхватил опять-таки глубокомысленно Аггей Никитич.
  - Я прошу вас, - продолжал Пилецкий, - об одном лишь: мне предстоит проезжать невдалеке усадьбы одного моего друга, Егора Егорыча Марфина, то не дозволите ли вы свернуть почтовым лошадям с большой дороги и завезти меня к нему на именины? Расстояние всего десять верст, за каковые я готов заплатить хотя бы двойные прогоны.
  Аггей Никитич при этом вопросе прежде всего воскликнул:
  - Вы друг Егора Егорыча и хотите заехать к нему на именины?!.
  - Непременно, во что бы то ни стало! - отвечал утвердительно Мартын Степаныч.
  - Почтеннейший господин Урбанович, - заговорил Аггей Никитич, - вы мне сказали такое радостное известие, что я не знаю, как вас и благодарить!.. Я тоже, если не смею себя считать другом Егора Егорыча, то прямо говорю, что он мой благодетель!.. И я, по случаю вашей просьбы, вот что-с могу сделать... Только позвольте мне посоветоваться прежде с женой!..
  Проговорив это, Аггей Никитич встал и немедля ушел в свою квартиру, находившуюся в одном доме с почтовою конторою.
  - Мира! - сказал он, войдя в комнату супруги своей и застав ту что-то вычисляющею на бумажке, на которой значилось: станция Вязниковская - шесть пар, станция Антипьевская - восемь пар...
  Аггей Никитич, конечно, ничего этого не подметил и продолжал:
  - У меня тут в конторе сидит один сосланный, Пилецкий; он едет, вообрази, Мира, к Егору Егорычу на именины! И я с ним поеду! Ведь надобно мне когда-нибудь видеться с Егором Егорычем.
  - Но зачем же тебе, губернскому почтмейстеру, ехать с каким-то сосланным?! - первое, на что ударила Миропа Дмитриевна.
  - Это уж мое дело!.. Он ближайший друг Егора Егорыча!.. Но я спрашиваю о том, как я должен ехать?.. Не отпуска же мне испрашивать?.. И черт его знает, когда он еще придет ко мне!..
  Миропа Дмитриевна при этом не то что задумалась, а только подумала и сообразила; все служебные отношения мужа она знала и понимала в тысячу раз подробнее и точнее, чем он сам.
  - Зачем тебе просить отпуска? - возразила она. - Ты явись к губернатору и доложи ему, что поедешь ревизовать уездные почтовые конторы, а там и поезжай, куда хочешь!
  - Спасибо за совет! - проговорил Аггей Никитич и пошел обратно в контору.
  - Но только ты непременно должен обревизовать конторы! - крикнула ему вслед Миропа Дмитриевна.
  - Обревизую, что тут говорить! - отозвался Аггей Никитич.
  Собственно какой-нибудь существенной пользы для службы Миропа Дмитриевна совершенно не ожидала от ревизии Аггея Никитича, но она все-таки, по некоторым своим соображениям, желала, чтобы Аггей Никитич, по крайней мере, попугал своей наружностью уездных почтмейстеров, которые, очень порядочно получая на своих должностях, губернского почтмейстера почти и знать не знали.
  Возвратясь в место своего служения, Аггей Никитич сказал:
  - Мартын Степаныч, вы едете к Егору Егорычу, и я тоже еду с вами... Позволите мне это?
  При таком вопросе Аггея Никитича Мартын Степаныч призадумался несколько: ему помстилось, что не шпион ли это какой-нибудь, потому что так к нему навязывается; но, взглянув на открытую и простодушную физиономию Аггея Никитича, он отвергнул это предположение и отвечал:
  - С великим удовольствием готов разделить с вами этот вояж.
  - В какой же день и в какой час дня вы прикажете, чтобы я заехал за вами? - спросил его, почти как бы своего начальника, Аггей Никитич.
  - Да я просил бы вас завтра часов в семь вечера выехать, чтобы нам не опоздать на именины; живу я у директора гимназии Ивана Петровича Артасьева, - проговорил Мартын Степаныч.
  - Явлюсь! - подхватил Аггей Никитич и на другой день действительно к семи часам вечера явился.
  Мартын Степаныч, с своей стороны, тоже был совсем готов к отъезду, каковой несколько замедлился тем, что Иван Петрович, прощаясь с другом своим и вообразив, что это, может быть, навсегда, расчувствовался и расплакался, как женщина, а потом, неизвестно почему, очень долго целовался с Аггеем Никитичем, с которым и знаком был весьма мало. Впрочем, целоваться со всеми было страстью этого добряка: он целовался при всяком удобном случае с подчиненными ему гимназистами, целовался со всеми своими знакомыми и даже с лицами, видавшимися с ним по делам службы.
  Распрощавшись наконец, путники мои едва только выехали за город, как сейчас же вступили между собою в довольно отвлеченный разговор, который был начат Аггеем Никитичем издалека.
  - Я вот теперь еду к Егору Егорычу и, признаюсь, побаиваюсь, - проговорил он.
  - Чего? - спросил Пилецкий.
  - Да того именно, что Егор Егорыч мне еще в Москву прислал несколько масонских книг, а также и трактат о самовоспитании, рукописный и, надо быть, его собственного сочинения. Я прочел этот трактат раз десять... Кое-что понял в нем, а другое пришлось совершенно не по зубам.
  - Пришлось не по зубам? - повторил Мартын Степаныч. - А что именно?
  - Да вот тут слово мистицизм на каждой почти строке повторяется, а что оно значит - черт его знает, я никогда такого слова и не слыхивал. Не можете ли вы растолковать мне его?..
  - С великим удовольствием! - произнес, слегка улыбнувшись, Мартын Степаныч. - Мистицизм есть известного рода философско-религиозное учение, в котором поэтому два элемента: своя философия и свое вероучение.
  - А какая разница между этими двумя элементами? - бухнул Аггей Никитич.
  При таком странном вопросе своего собеседника Мартын Степаныч потупился, но продолжал:
  - Такая же, как между всякой философией и религией: первая учит познавать сущность вещей посредством разума, а религия преподает то, что сказано в божественном откровении; но путь в достижении того и другого познания в мистицизме иной, чем в других философских системах и в других вероучениях, или, лучше сказать, оба эти пути сближены у мистиков: они в своей философии ум с его постепенным ходом, с его логическими выводами ставят на вторую ступень и дают предпочтение чувству и фантазии, говоря, что этими духовными орудиями скорее и вернее человек может достигнуть познания сущности мирового бытия и что путем ума человек идет черепашьим шагом, а чувством и созерцанием он возлетает, как орел.
  Аггей Никитич, инстинктивно понявши, что он в первом своем вопросе что-то такое проврался, уже молчал и только с глубоким вниманием слушал Мартына Степаныча, который ему далее толковал:
  - При созерцании необходимо полное отрешение от всего чувственного мира, дабы созерцающий совершенно вышел из пределов ограниченного бытия своего и достигнул так называемого экстаза.
  Тут Аггей Никитич снова не совладел с собой и спросил:
  - А что такое значит экстаз?
  - Экстаз, - объяснил ему Пилецкий, - есть то возбужденное состояние, когда человек, под влиянием духовно-нравственного движения, ничего не сознает, что происходит вокруг него; так, он не слышит боя часов, не ощущает ни света, ни темноты, ни даже тепла и холода: он как бы умертвил тело свое и весь одухотворился, - понимаете?
  - Понимаю! - отвечал Аггей Никитич, и он в самом деле понял: с ним самим даже случалось нечто в этом роде, когда, например, бывал в сражениях или увлекался какой-нибудь хорошенькой...
  - В этом состоянии, - продолжал поучать Мартын Степаныч, - мистики думают созерцать идею мира прямо, непосредственно, как мы видим глазами предметы мира внешнего.
  - Мартын Степаныч, вы извините меня, что я вас все перебиваю! - воскликнул на этом месте Аггей Никитич. - Но я не знаю, что значит слово идея.
  Мартын Степаныч провел у себя за ухом и, видимо, постарался перевести известное определение идеи, что она есть абсолютное тожество мысли с предметностью, на более понятный для Аггея Никитича язык.
  - Идеей называется, когда человек угадает главную причину какого бы то ни было бытия. Представьте вы себе, что дикари смотрят на часы; они видят, что стрелки движутся, но что их движет - им непонятно. Влекомые чувством любознательности, они разломали часы, чтобы посмотреть, что внутри их заключается, и видят там колеса, маятник и пружину, и вдруг кому-либо из них пришла на ум догадка, что стрелки двигает пружина, значит, в его уме явилась идея часового устройства... Я беру для выяснения моей мысли весьма узкий и ограниченный предмет, но при этом главным образом обращаю ваше внимание на то, что дикарь догадался; он понял суть посредством вдохновения. Словом, мистики признают, что все великие идеи - чудо, озаряющее головы людей, по преимуществу наклонных к созерцательному мышлению.
  Тут опять-таки Аггей Никитич спутался в своем вопросе.
  - Значит, и бога можно понять, как часовую пружину? - проговорил он почти с каким-то азартом.
  - Бога вы, пожалуйста, еще оставьте в покое! Я говорил вам о способах мышления нашего разума... До бога нельзя дойти этим путем; его нужно любить; он токмо путем любви открывается и даже, скажу более того, нисходит в нас!
  - Я бога люблю больше всего в мире, - воскликнул Аггей Никитич, - и пламенно желаю, чтобы он открылся мне, но не знаю, что для этого нужно делать!.. Как об этом говорят мистики?
  На этот вопрос Мартын Степаныч не вдруг отвечал и, прежде сообразив несколько, проговорил наконец:
  - По мнению мистиков, для уразумения бога, кроме откровения, существует в человеке внутреннее сознание божества, которое каждый из нас может развивать в себе силою созерцательного чувствования: русские масоны по преимуществу избрали для себя путь уединения, путь жизни аскетов; но, по-моему, это - путь слишком аристократический и вместе с тем мрачный; он пригоден для людей, нежно и деликатно воспитавших свое тело; тогда как есть еще гораздо большая масса людей, у которых тело могучее духа...
  - Это так! - подхватил Аггей Никитич, припомнивший, как Егор Егорыч и ему самому говорил о преобладании плоти.
  - Для этих людей нужно умерщвление плоти посредством физического движения... Пусть тело их утомится и воспрянет дух!
  - Что же для этого нужно? - спросил Аггей Никитич.
  - Танцевать, петь и веселиться, и дух господень в вас снизойдет так же, как он нисходит на людей в общем церковном поклонении.
  Мысль эта ужасно афраппировала Аггея Никитича.
  Мартын Степаныч поспешил прямее объяснить ему:
  - Припомните слова царя Давида, который сказал: "Пойте господеви, в гуслех и гласе псаломсте: в трубах кованных и гласом трубы рожаны, вострубите пред царем господем!"
  - Да-с, но чтобы после танцев нисходил на нас дух господень, - это непонятно! - возразил Аггей Никитич, знавший по собственному опыту, что если после танцев иногда и приходят в голову некоторые поэтические мысли, то никак уж не богомольного свойства.
  - Нисходит! - повторил свое Мартын Степаныч. - И я сам отчасти был свидетелем тому.
  - Но как же вы могли быть свидетелем тому? - воскликнул Аггей Никитич.
  - Я видел плоды, которые были последствием этого наития: одна дама, после долгого радения в танцах, пении и музыке, весьма часто начинала пророчествовать и очень многим из нас предсказывала будущее... Слова ее записывались и потом в жизни каждого из нас повторились с невероятною точностью.
  - Что же это в обществе, что ли, каком происходило?
  - Да, то есть в одном очень дружественном кружке...
  - А этакий кружок всего только один и есть?
  - Нет, таких кружков много и у нас и в Европе!
  - А как они называются?
  - Их всех называют, - отвечал, немного подумав, Мартын Степаныч, - общим именем скачущих, прыгающих.
  Аггей Никитич при этом только уж пожал плечами. "Бог знает что такое? После этого каждого скачущего улана может осенить дух святой!" - подумал он; но тут, как нарочно, пришел ему на память апостол Павел, который тоже ехал на коне, когда услышал глас с небеси: "Савле, Савле, что мя гониши?" - "Удивительно и непонятно", - повторял мысленно Аггей Никитич, а вместе с тем ему ужасно хотелось спросить, что неужели и Мартын Степаныч участвовал в этом кружке; но, по деликатности своей, он не сделал того и погрузился в грустные размышления о своих скудных знаниях и о своем малопонимании. Мартын Степаныч тоже впал в созерцательное состояние, и трудно сказать, что в эти минуты проносилось перед его старческим умом: размышлял ли он о грядущей судьбе скачущих, или только вспоминал об обожаемой им Екатерине Филипповне.
&nb

Другие авторы
  • Цебрикова Мария Константиновна
  • Политковский Николай Романович
  • Коринфский Аполлон Аполлонович
  • Бескин Михаил Мартынович
  • Гершензон Михаил Абрамович
  • Гастев Алексей Капитонович
  • Антоновский Юлий Михайлович
  • Гумберт Клавдий Августович
  • Бородин Николай Андреевич
  • Циммерман Эдуард Романович
  • Другие произведения
  • Цомакион Анна Ивановна - Александр Иванов. Его жизнь и художественная деятельность
  • Мошин Алексей Николаевич - Из воспоминаний о Чехове
  • Шекспир Вильям - Страстный пилигрим
  • Шекспир Вильям - Цимбелин
  • Фофанов Константин Михайлович - Волки
  • Горчаков Михаил Иванович - Церковные наказания
  • Репин Илья Ефимович - Критикам искусства
  • О.Генри - Феба
  • Аксаков Иван Сергеевич - Об отношении православия к русской народности и западных исповеданий к православию
  • Станюкович Константин Михайлович - Блестящее назначение
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 176 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа