Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Масоны, Страница 16

Писемский Алексей Феофилактович - Масоны



сюшу под руку по задворкам деревни.
  Идти потом в Федюхино пришлось им по небольшому березовому перелеску. Ночь была лунная и теплая. Аксинья, одетая в новый ситцевый сарафан, белую коленкоровую рубаху и с красным платком на голове, шла, стыдливо держась за руку барина. Она была из довольно зажиточного дома, и я объяснить даже затрудняюсь, как и почему сия юная бабеночка пала для Ченцова: может быть, тоже вследствие своей поэтичности, считая всякого барина лучше мужика; да мужа, впрочем, у нее и не было, - он целые годы жил в Петербурге и не сходил оттуда.
  Версты через три Аксинья, слабенькая физически, заметно утомилась.
  - Присядь и отдохни, Аксюша, - сказал, заметивши ее усталость, Ченцов.
  В это время они проходили довольно сухую поляну.
  - Да, барин, уж извините! - проговорила она и опустилась на траву.
  Ченцов уселся рядом с нею; Аксинья немедленно же склонила свою голову на его ноги. Оба они при довольно тусклом лунном освещении, посреди травы и леса, с бегающею около и как бы стерегущею их собакою, представляли весьма красивую группу: молодцеватый Ченцов в щеголеватом охотничьем костюме, вооруженный ружьем, сидел как бы несколько в грозной позе, а лежавшая головою на его ногах молодая бабеночка являла бог знает уже откуда прирожденную ей грацию. Начавшийся между ними разговор тоже носил поэтический характер.
  - Ты меня любишь, Ксюша? - спрашивал Ченцов.
  - Люблю, барин, - отвечала она, не поднимая головы.
  - И я тебя люблю! - произнес трепетно-страстным голосом Ченцов.
  - Я знаю это, барин, - говорила Аксинья, не изменяя своей позы.
  - Но тебя, может быть, беспокоит эта нахальная Маланья? - спросил Ченцов.
  - Нет, барин... Что ж это?.. Нет, нет! - повторила Аксинья. - Только, барин, одно смею вам сказать, - вы не рассердитесь на меня, голубчик, - я к Арине ходить боюсь теперь... она тоже женщина лукавая... Пожалуй, еще, как мы будем там, всякого народу напускает... Куда я тогда денусь с моей бедной головушкой?..
  - Где ж мы будем видаться? К тебе в избу мне приехать нельзя!.. - проговорил Ченцов.
  - Ай, барин, как это возможно! - воскликнула Аксинья. - У нас дом очень строгий!..
  - Так в лесу, что ли, где-нибудь? - спрашивал Ченцов.
  - Нет, в лесу нельзя! Он полнехонек теперь мальчишками и старухами, - все за ягодами ходят!
  - В таком случае где же, милая моя? Неужели мы с тобой и видаться перестанем?
  - Как это возможно не видаться?! - опять воскликнула Аксинья. - А я, барин, вот что удумала: я буду попервоначалу рожь жать, а опосля горох теребить, и как вы мне скажете, в какой день придете в нашу деревню, я уж вас беспременно увижу и прибегу в овины наши, - и вы туда приходите!
  - Но как я узнаю ваш овин? Их там несколько! - заметил Ченцов.
  - Да я вас подожду у нашего-то овина; там теперь николи ни единого человека не бывает.
  - Отлично придумала!.. О, моя милушка, душка моя! - сказал Ченцов и начал целовать Аксюшу так же страстно и нежно, как когда-то целовал он и Людмилу, а затем Аксинья одна уже добежала домой, так как Федюхино было почти в виду!
  Условленные таким образом свидания стали повторяться почти каждодневно, но продолжались они, впрочем, недолго. Маланья, не получившая от родителя ни копейки из денег, данных ему Ченцовым, и даже прибитая отцом, задумала за все это отомстить Аксинье и барину, ради чего она набрала целое лукошко красной морошки и отправилась продавать ее в Синьково, и так как Екатерина Петровна, мелочно-скупая, подобно покойному Петру Григорьичу, в хозяйстве, имела обыкновение сама покупать у приходящих крестьянок ягоды, то Маланья, вероятно, слышавшая об этом, смело и нагло вошла в девичью и потребовала, чтобы к ней вызвали барыню. Катрин вышла к ней. Маланья запросила за свое лукошко очень дорого.
  - Ты, девушка, с ума, я вижу, сошла! - возразила Катрин. - Я покупаю морошку втрое дешевле.
  - Да вы, сударыня, может, покупаете у ваших крестьян: они люди богатые и все почесть на оброках, а нам где взять? Родитель у меня в заделье, господа у нас не жалостливые, где хошь возьми, да подай! Не то, что вы с вашим супругом! - выпечатывала бойко Маланья. - У вас один мужичок из Федюхина - Власий Македоныч - дом, говорят, каменный хочет строить, а тоже откуда он взял? Все по милости господской!
  - Какая же ему особенная милость господская была? - спросила Катрин с некоторым любопытством, так как она вовсе не считала ни себя, ни покойного отца своего особенно щедрыми и милостивыми к своим крепостным людям.
  - Этого не сказывают, а хвастают! - придумывала и врала Маланья, попадавшая, впрочем, безошибочно в цель.
  - А из кого семья Власия состоит? - спросила Катрин; голос ее при этом был какой-то странный.
  - Да у них старик со старухой, сын ихний - питерщик - и сноха.
  - Молоденькая и хорошенькая эта сноха?
  - Женщина очень красивая! - объяснила Маланья.
  Для ревнивого и сметливого ума Катрин было достаточно этого короткого разговора, чтобы заподозрить многое. Купив ягоды и сказав Маланье, что она может идти домой, Екатерина Петровна впала в мучительное раздумье: основным ее предположением было, что не от Валерьяна ли Николаича полился золотой дождь на старика Власия, которого Катрин знала еще с своего детства и вовсе не разумела за очень богатого мужика, - и полился, разумеется, потому, что у Власия была сноха красивая. "Но тогда, - спрашивала себя Катрин, - откуда у Валерьяна могли появиться такие значительные деньги, на которые можно было бы выстроить каменный дом? Может быть, он взял у управляющего?" - пришло на мысль Екатерине Петровне. Пользуясь обычным отсутствием мужа, она, не откладывая времени, позвала к себе Тулузова.
  - Послушайте, Василий Иваныч, - начала она довольно строгим тоном, - не требовал ли от вас Валерьян Николаевич значительной суммы денег?
  - Никак нет-с! - отвечал тот, как бы даже удивленный таким вопросом.
  - И нисколько не требовал? - спросила еще раз Катрин.
  - Нисколько-с! - отвечал управляющий, не мигнувши ни одним глазом, хоть и говорил неправду: Валерьян Николаич брал у него деньги, - конечно, не в такой значительной цифре, как предполагала Катрин.
  - Ну, смотрите же, - сказала она снова строгим тоном, - я буду внимательно рассматривать ваши отчеты, и, наконец, если когда-нибудь муж будет просить у вас денег, то вы должны мне предварительно сказать об том.
  - Я очень хорошо понимаю, кто владелец порученных мне имений! - проговорил на это, слегка улыбаясь, управляющий.
  Катрин, однако, этими распоряжениями не успокоилась. Не высказав мужу нисколько своих подозрений, она вознамерилась съездить в деревню Федюхино, чтобы взглянуть на житье-бытье Власия, с каковою целью Катрин, опять-таки в отсутствие мужа, велела запрячь себе кабриолет и, никого не взяв с собою, отправилась в сказанную деревню. Избу Власия Екатерина Петровна хорошо знала, а потому, подъехав прямо к ней, увидала Власия сидящим на прилавочке около своей хаты. Он был еще старик крепкий, с расчесанной бородой и головой, в синей рубахе и в валяных сапогах, так как у него простужены были ноги.
  Узнав госпожу свою, Власий встал и почтительно поклонился.
  - А я, Власий, приехала к тебе полакомиться твоими сотами! - сказала Катрин, вылезая из своего кабриолета.
  - Великую милость, сударыня, мне тем сделали! - проговорил Власий, беря ее лошадь и привязывая к изгороди.
  Катрин пошла в избу, а Власий сбегал в свой погреб и, положив там на деревянное блюдце сотов и свеженьких огурчиков, принес и поставил все это на стол перед госпожой своей, произнося:
  - Покушайте, сударыня, во здравие!
  Катрин, отломив небольшой кусок сотов и положив его в рот, насильно разжевала и проглотила.
  - Они у тебя стали нынче нехороши! - заметила она и в то же время окидывала быстрым взглядом избу Власия и все ее убранство.
  - Нет бы, кажись, нынче, - толковал ей Власий, - соты не водянистые, а многообильные и крепкие!
  - Скажи, изба у тебя давно строена?.. Она как будто бы даже новая! - продолжала разговаривать Катрин.
  - Что ей сделалось, - изба хорошая, - всего годов десять, как строена! - объяснил Власий.
  - А как же говорят, - продолжала Катрин с перекошенной и злой усмешкою, - что ты хочешь новый каменный дом строить?
  - Господи! - произнес, усмехнувшись, Власий. - Да на что нам здесь каменные дома и на какие деньги их строить?
  - Но у тебя сын есть, сколько я помню! - добиралась далее Катрин. - Он у тебя на чужой стороне живет?
  - Да, сударыня, в Питере пребывает с малолетства.
  - А в деревню часто сходит?
  - Ну, этим не похвастаюсь! - сказал, печально мотнув головой, Власий. - Три года, сударыня, как не бывал в деревне!
  - Как же ты позволяешь это?.. Тем больше, что он женат.
  - Женат, сударыня.
  - Но, может быть, жена с ним в Петербурге?
  - Нет-с, здесь в деревне ее держим, при нас!
  - А она баба хорошая?
  - Хороша, сударыня; женщина кроткая, умная, к работе только маленько слабосильна, но мы ее не нудим, не принуждаем!
  - Я бы очень желала посмотреть на нее, - где она теперь?
  - На полоске!.. С горохом убирается.
  - А ее можно позвать?
  - Для че не позвать! Дмитревна, сходи за Аксютой! - проговорил Власий, обращаясь к перегородке, за которой сидела его жена, старуха бестолковая и ленивая.
  - Где ж ее там сыскать? - отозвалась та недовольным голосом.
  - Ну, ну, ступай! - повторил ей хоть и тихим, но повелительным голосом муж.
  Старуха обряжалась некоторое время за перегородкой и, выйдя оттуда, кивнула только наскоро головой госпоже и ушла, а Екатерина Петровна снова вступила в разговор с Власом.
  - Сноха твоя скучает по муже? - спросила она.
  - Как, сударыня, не скучать? Вы вот изволите говорить, как я позволяю сыну не сходить в деревню, - продолжал Власий, видимо, тронутый за самую слабую струну, - а как мне и что сделать супротив того?.. Я докладывал и покойному вашему родителю и нынешнему господину управляющему жаловался, - от всех одни ответы были: "Что ж, говорят, если он оброк и подушные оплачивает, как же и за что ж его задерживать?.." - "Да помилуйте, говорю, при чем же мы тут, родители его? Нам и взглянуть на него желается, не щенок же он нам подкинутый?.."
  - Ну, вот что, старик! - успокоила его Катрин. - Я через месяц же выпишу к тебе сына.
  - Сделайте божескую милость! - провопиял Власий.
  В это время возвратилась его старая жена.
  - Нетути ее на полосе, не нашла! - проговорила она и прошла за перегородку.
  - О, ворона уховислая! - сказал с досадой Власий. - Ничего путем не сделает.
  - Да ты сам, старик, сходи и отыщи сноху! - приказала ему Катрин.
  - Я-то разыщу ее! - проговорил самонадеянно Власий и ушел.
  Катрин довольно долго ждала его и переживала мучительнейшие минуты. "Что, если ей придется всю жизнь так жить с мужем?" - думалось ей, она любит его до сумасшествия, а он ее не любит нисколько и, кроме того, обманывает на каждом шагу. "Неужели же, - спрашивала себя далее Катрин, - это чувство будет в ней продолжаться вечно?" - "Будет!" - ответила было она на первых порах себе. "Нет, - отвергнула затем, - это невозможно, иначе я не перенесу и умру!"
  Власий наконец возвратился и был смущен.
  - Всамотко нет ее там, убежала, видно, дура, за грибами с другими бабами, - доложил он.
  - Жаль! - проговорила недовольным голосом Катрин и встала. - Я к тебе еще раз заеду взглянуть на твою сноху, которой советую тебе не давать очень воли, а если она не будет слушаться, мне пожалуйся!
  - Это беспременно-с! - отвечал старик, усаживая Катрин в кабриолет и весьма опечаленный тем, что не мог угодить ей на этот раз.
  Катрин, будучи взволнована и расстроена, поехала не по той дороге, по которой приехала, и очутилась невдалеке овинов, где увидала, что в затворенную дверь одного из них тыкалась рылом легавая собака Валерьяна Николаича. Подстрекаемая предчувствием, Катрин остановила лошадь, соскочила с кабриолета и торопливо распахнула дверь овина, в которую быстро кинулась собака и, подбегая к дальнему углу, радостно завизжала. Несмотря на темноту, Катрин ясно усмотрела в этом углу какую-то женщину, а также и мужа своего, который сидел очень близко к той. Оба они, как ей показалось, были перепачканы в золе и саже.
  - Какое приличное место для дворянина! - имела только силы произнести Катрин и, захлопнув дверь в овине, поскакала в Синьково, куда приехав, прошла во флигель к управляющему, которого застала дома.
  - Завтрашний же день, - сказала она тому, - распорядитесь, чтобы сноха мужика Власа из Федюхина была, по моему желанию, сослана в Сибирь.
  Такое приказание удивило и опешило управляющего.
  - Но у ней муж есть! - возразил было он.
  - Пусть сошлют и с мужем, которого извольте немедля же вытребовать.
  Все это Катрин говорила строгим и отчасти величественным голосом, а затем она ушла из флигеля управляющего, который, оставшись один, сделал насмешливую и плутовскую гримасу и вместе с тем прошептал: - "Пойдут теперь истории, надобно только не зевать!"
  Ченцов между тем, желая успокоить трепетавшую от страха Аксюту, налгал ей, что это заглядывала не жена его, не Катерина Петровна, а одна гостившая у них дама, с которой он, катаясь в кабриолете, зашел в Федюхино и которую теперь упросит не говорить никому о том, что она видела. Аксинья поверила, и он, обещав ей прийти на другой же день поутру в их деревню, отправился домой, неся в душе бешеный гнев против супруги своей за ее подсматриванье. В том, что Катрин затеет с ним сцену, Ченцов не сомневался и, чтобы подкрепиться для оной, зашел в стоявший на дороге кабак и выпил там целый полштоф. Катрин он нашел сидящею у него в кабинете. Она имела вид разъяренной тигрицы: глаза ее были налиты кровью, губы пересохли, грудь высоко поднималась при дыхании. Ченцов однако спокойно встретил ее огненный взгляд и проговорил негромко:
  - Прошу вас уйти от меня!
  - Нет, я не уйду прежде, чем не наплюю тебе в глаза! - сказала Катрин со свойственною ей несдержанностью.
  - А тогда я вас угощу пулей! - объяснил ей Ченцов, показывая глазами на свое двуствольное ружье, которое он в это время снимал с плеч.
  - Ах, скажите, какой воин! - произнесла насмешливо Катрин. - Если вы меня пулей угостите, вас сошлют на каторгу за это.
  - Каторги я не боюсь, потому что жить с вами та же каторга.
  - Кто ж вас держит?.. Уезжайте от меня!.. Силой я вас не могу удержать.
  - Да и уеду, конечно!.. Что тут разговаривать об этом! - отозвался презрительным тоном Ченцов.
  - Взяв, разумеется, с собой и свою прелестную Аксинью! - присовокупила Катрин.
  - Да, прелестную Аксинью я возьму с собой!
  - А если я вам скажу, что вы не имеете права этого сделать! - проговорила Катрин с ударением.
  - Я никогда не справлялся, - возразил ей со злым смехом Ченцов, - имею ли я на что право, или нет, а делал всегда, как мне хотелось!
  - Ну, тут вам вряд ли удастся сделать, как вы хотите, потому что я вашу мерзавку Аксинью сошлю на поселенье: она моя, а не ваша крестьянка!
  Как ни отуманена была голова Ченцова, но он дрогнул всем телом от последних слов Катрин и крикнул:
  - Не смейте этого делать!
  - Смею и сделаю! - отвечала на это решительным тоном Катрин.
  - Опомнись, дура ты этакая! - неистовствовал Ченцов и, подняв ружье, направил его на Катрин. - Оно заряжено пулей у меня, пойми ты это!
  - Эй, люди, люди! - закричала Катрин и бросилась было бежать.
  - Не смей ссылать Аксинью!.. - кричал побежавший вслед за нею Ченцов.
  - Не испугаете вы меня ничем, - сошлю! - повторяла свое Катрин.
  Ченцов выстрелил в нее из ружья; провизжавшая пуля ударилась в гостиной в зеркало и разбила его вдребезги.
  - Не смей!.. - ревел на весь дом Ченцов и выстрелил в жену уж дробью, причем несколько дробинок попало в шею Катрин. Она вскрикнула от боли и упала на пол.
  Прибежавшие, наконец, люди и управляющий схватили Ченцова; он пробовал было отбиваться от них прикладом ружья, но они, по приказанию управляющего, скрутили ему руки и, отведя в кабинет, заперли его там.
  Тулузов потом бросился к лежавшей на полу Катрин. Кровотечение у нее из плеча и шеи было сильное. Он велел ее поднять и положить на постель, где заботливо осмотрел ее ранки.
  - Я смертельно ранена? - спросила Катрин слабым голосом.
  - Нет-с, это дробью, пустяки! - успокаивал ее управляющий.
  - Я боюсь, что этот злодей захочет совсем убить меня!
  - Мало ли чего он захочет!.. Кто же ему позволит это?.. Я его запер в кабинет и велел стеречь! - успокоил и насчет этого госпожу свою управляющий.
  На другой день ранним утром Катрин уехала в губернский город; Тулузов тоже поехал вместе с нею в качестве оборонителя на тот случай, ежели Ченцов вздумает преследовать ее; едучи в одном экипаже с госпожою своей, Тулузов всю дорогу то заботливо поднимал окно у кареты, если из того чувствовался хотя малейший ветерок, то поправлял подушки под раненым плечом Катрин, причем она ласково взглядывала на него и произносила: "merci, Тулузов, merci!". Объяснил он ей также, что Валерьяну Николаичу не сдобровать, и что его, может быть, даже сошлют. Катрин, в первом пылу озлобления на мужа, с удовольствием это выслушала и проговорила: "Туда ему и дорога!"

    V

  Случившийся у Ченцовых скандал возбудил сильные толки в губернском городе; рассказывалось об нем разно и с разных точек зрения; при этом, впрочем, можно было заметить одно, что либеральная часть публики, то есть молодые дамы, безусловно обвиняли Катрин, говоря, что она сама довела мужа до такого ужасного поступка с ней своей сумасшедшей ревностью, и что если бы, например, им, дамам, случилось узнать, что их супруги унизились до какой-нибудь крестьянки, так они постарались бы пренебречь этим, потому что это только гадко и больше ничего! "Но позвольте, - возражали им пожилые дамы и солидные мужчины, - madame Ченцова любила своего мужа, она для него пожертвовала отцом, и оправдывать его странно, - что Ченцов человек беспутный, это всем известно!" - "Значит, известно было и madame Ченцовой, а если она все-таки вышла за него, так и будь к тому готова!" - замечали ядовито молодые дамы. - "К чему готова?.. Даже к тому, что он выстрелит в нее два раза из ружья?" - спрашивали тоже не без ядовитости порицатели Ченцова. - "Он сделал это в запальчивости, заступаясь за женщину, которую любил, и потому поступил в этом случае благородно!" - отстаивали молодые дамы романическую сторону события. - "Полноте, пожалуйста, - возражали им их противники. - Ченцов никогда и ни одной женщины не любил, а только развращал каждую для минутной своей прихоти!". При таком раздвоении общественного мнения, собственно городские власти выразили большое участие m-me Ченцовой по приезде ее в губернский город, где она остановилась в гостинице Архипова и почти лежала в постели, страдая от своих, хоть а не опасных, но очень больких ранок. Губернатор, когда к нему явился управляющий Тулузов и от имени госпожи своей доложил ему обо всем, что произошло в Синькове, высказал свое глубокое сожаление и на другой же день, приехав к Екатерине Петровне, объявил ей, что она может не просить его, но приказывать ему, что именно он должен предпринять для облегчения ее горестного положения.
  - Барон, - сказала на это Катрин, потупляя свои печальные глаза, - вы так были добры после смерти отца, что, я надеюсь, не откажетесь помочь мне и в настоящие минуты: мужа моего, как вот говорил мне Василий Иваныч... - и Катрин указала на почтительно стоявшего в комнате Тулузова, - говорил, что ежели пойдет дело, то Ченцова сошлют.
  - Вероятно! - не отвергнул губернатор.
  - Но я, - сколько он ни виноват передо мною, - обдумав теперь, не желаю этого: ссора наша чисто семейная, и мне потом, согласитесь, барон, остаться женою ссыльного ужасно!.. И за что же я, без того убитая горем, буду этим титулом называться всю мою жизнь?
  - Совершенно вас понимаю, - подхватил губернатор, - и употреблю с своей стороны все усилия, чтобы не дать хода этому делу, хотя также советую вам попросить об том же жандармского полковника, потому что дела этого рода больше зависят от них, чем от нас, губернаторов!
  - Я, несмотря на болезнь, готова хоть сейчас ехать к полковнику и умолять его! - произнесла Катрин.
  - Зачем же вам ехать?.. Я ему скажу, и он сам к вам приедет! - обязательно предложил ей губернатор, а затем, проговорив чистейшим французским прононсом: - Soyez tranquille, madame!* - уехал.
  ______________
  * Будьте спокойны, мадам! (франц.).
  Подобно своему родственнику графу Эдлерсу, барон Висбах был весьма любезен со всеми дамами и даже часто исполнял их не совсем законные просьбы.
  Жандармский полковник, весьма благообразный из себя и, должно быть, по происхождению поляк, потому что носил чисто польскую фамилию Пшедавский, тоже не замедлил посетить Екатерину Петровну. Она рассказала ему откровенно все и умоляла его позволить не начинать дела.
  - Я не имею права ни начинать, ни прекращать дел, - пояснил ей вежливо полковник, - а могу сказать только, что ничего не имею против того, чтобы дела не вчинали: наша обязанность скорее примирять, чем раздувать вражду в семействах!
  - Кроме того, полковник, - продолжала Катрин, тем же умоляющим тоном, - я прошу вас защитить меня от мужа: он так теперь зол и ненавидит меня, что может каждую минуту ворваться ко мне и наделать бог знает чего!
  - Защитить вас от этого решительно вне нашей власти!.. Вот если бы от вас была жалоба, тогда господина Ченцова, вероятно бы, арестовали.
  - Я точно то же докладывал Катерине Петровне, - вмешался в разговор опять-таки присутствовавший при этом объяснении управляющий.
  - Дела вести я не хочу - вы это слышали, как я говорила губернатору, и должны понимать, почему я этого не желаю! - сказала тому с оттенком досады Катрин.
  Тогда Тулузов обратился к жандармскому штаб-офицеру.
  - В таком случае, господин полковник, - сказал он, почтительно склонив голову, - не благоугодно ли будет вам обязать, по крайней мере, господина Ченцова подпискою, чтобы он выехал из имения Катерины Петровны.
  - Это скорее может сделать губернатор и губернский предводитель, чем я: мы только наблюдаем, но никогда ничем не распоряжаемся, - ответил ему полковник.
  - О, если так, то я напишу губернатору, которого я считаю решительно своим благодетелем! А губернский предводитель теперь, говорят, князь Индобский?
  - Князь Индобский! - подтвердил полковник.
  - Князь тоже близкий приятель моего отца: он несколько лет служил у него уездным предводителем, а потому, я полагаю, что и он для меня сделает?! - проговорила Катрин, взглянув на Тулузова и как бы советуясь с ним.
  Тот ей ничего не ответил.
  Свидание с жандармским полковником на этом кончилось. Затем Катрин переписала с заготовленных для нее Тулузовым вчерне писем беловые, которые он и разнес по принадлежности.
  Письма Катрин воздействовали: губернатор и губернский предводитель в тот же день приехали к ней. Катрин высказала им свое ходатайство о высылке из Синькова мужа, а также и о том, чтобы эта негодяйка Аксинья была взята от нее, и пусть ее денут куда угодно. Касательно последнего обстоятельства ни губернатор, ни губернский предводитель нисколько не затруднились и сказали Катрин, что она, на основании своей помещичьей власти, имеет полное право требовать этого. Что же касается до высылки из ее имений мужа, то они, впав в некоторое недоумение и разноречие, даже заговорили между собой по-французски, так как в нумер входила иногда горничная Екатерины Петровны и тут же стоял ее управляющий. При этом случилось нечто хоть и неважное, но в то же время весьма странное: когда губернский предводитель, возражая губернатору, выразился, что Ченцова, как дворянина, нельзя изгонять, и в заключение своей речи воскликнул: "C'est impossible!"*, вдруг в разговор их вмешался Тулузов, как бы отчасти понявший то, о чем говорилось на французском языке.
  ______________
  * Это невозможно! (франц.).
  - Я теперь служу у Катерины Петровны, - начал он, - но если Валерьян Николаич останутся в усадьбе, то я должен буду уйти от них, потому что, каким же способом я могу уберечь их от супруга, тем более, что Валерьян Николаич, под влиянием винных паров, бывают весьма часто в полусумасшедшем состоянии; если же от него будет отобрана подписка о невъезде в Синьково, тогда я его не пущу и окружу всю усадьбу стражей.
  - Пожалуйста, господа, возьмите с мужа эту подписку: я совершенно не желаю и боюсь его видеть! - присовокупила к этому и Катрин.
  - Я отберу-с!.. Посоветуюсь еще с жандармским полковником, и мы его вышлем из имений ваших! - сказал ей губернатор и отнесся потом к губернскому предводителю: - Надеюсь, что вы хоть косвенно посодействуете нам!
  - Ни прямо, ни косвенно не могу принять участия в этом щекотливом вопросе! - отказался тот.
  Князь, кажется, имел твердое убеждение, что, будучи выбран дворянами, он должен их отстаивать, что бы они ни творили.
  Покуда происходили все эти обдумывания и споры о мероприятиях, в действительности произошло то, что все это оказалось ненужным. Ченцов уже более недели как уехал из Синькова, а вместе с ним пропала и Аксюша из Федюхина. Сначала все удивились тому и ахали, потом усадебный староста съездил к старику Власию, строго, долго и секретно допрашивал того и, возвратившись в Синьково, нацарапал каракулями длиннейшее донесение управляющему, который при отъезде приказал ему писать немедленно, если что-нибудь в усадьбе случится. Получив это донесение, Тулузов, несмотря на привычку не выражать своих чувств и мыслей, не выдержал и вошел в комнату Екатерины Петровны с сияющим от радости лицом.
  - Все устроилось как нельзя лучше! - проговорил он.
  Екатерина Петровна бросила на него вопросительный взгляд.
  - Валерьян Николаич уехал из Синькова и больше уж недели не возвращается...
  - Куда ж он мог уехать? - спросила Катрин, тоже, как заметно, довольная этой новостью.
  - Неизвестно-с, и староста наш уведомляет меня, что Валерьян Николаич сначала уходил куда-то пешком, а потом приехал в Синьково на двух обывательских тройках; на одну из них уложил свои чемоданы, а на другую сел сам и уехал!
  Катрин при этом грустно улыбнулась.
  "Вероятно, на эти чемоданы с платьем Валерьян теперь и рассчитал свою будущую жизнь, - безумец, безумец!" - подумала она.
  Конечно, у него был очень ценный туалет; одних шуб имелось три, из которых одна в две тысячи рублей, другая в тысячу, третья хоть и подешевле, но у нее бобровый воротник стоил пятьсот рублей. Кроме того, Катрин подарила ему много брильянтовых вещей и очень дорогой хронометр покойного Петра Григорьича. Всего этого она теперь уж и пожалела: знай Катрин, что супруг с ней так поступит, она, конечно бы, никогда не позволила себе быть столь щедрою с ним.
  - А что же Аксинья? - спросила она управляющего. - Вы, кажется, еще до сих пор не сделали никакого распоряжения насчет ее?
  - Аксинья тоже скрылась из своей деревни и не возвращается в нее! - объяснил тот.
  - Значит, она бежала с Валерьяном? - произнесла Катрин.
  - В народе идет другая молва! - ответил управляющий. - Старый свекор ее утверждает, что она, испугавшись вашего гнева, утопилась!
  - Какая чувствительная, скажите! - воскликнула Катрин по наружности насмешливо, хотя в глубине ее совести что-то очень боязливое и неприятное кольнуло ее. - Почему ж старик Власий говорит, что Аксинья утопилась?
  - Да будто бы нашли ее платок с головы и сарафан на берегу тамошней речки.
  - Вздор это! - перебила торопливо Катрин.
  - Конечно, вздор! - подхватил и Тулузов. - Вы совершенно справедливо предположили, что ее увез с собой Валерьян Николаич.
  - Непременно! - сказала Катрин, с одной стороны, с удовольствием подумавшая, что Аксинья не утопилась от ее бесчеловечного распоряжения, а с другой - это мучительно отозвалось на чувстве ревности Катрин. "Таким образом, - думала она, - эта тварь совершенно заменяет теперь меня Валерьяну и, может быть, даже милей ему, чем когда-либо я была!" Но тут уж в Катрин заговорило самолюбие. "Пусть себе живут и наслаждаются, и интересно знать, надолго ли хватит им этого туалета, увезенного Ченцовым на пропитание себя и своей возлюбленной", - прибавила она себе мысленно и кинула довольно странный взгляд на управляющего.
  Тулузов тоже ответил ей странным и весьма проницательным взором.
  Еще с месяц после этой сцены Катрин жила в губернском городе, обдумывая и решая, как и где ей жить? Первоначально она предполагала уехать в которую-нибудь из столиц с тем, чтобы там жуировать и даже кутить; но Катрин вскоре сознала, что она не склонна к подобному роду жизни, так как все-таки носила еще пока в душе некоторые нравственные понятия. В результате такого соображения она позвала к себе однажды Тулузова и сказала ему ласковым и фамильярным тоном:
  - Василий Иваныч, я думаю опять переехать на житье в Синьково.
  - Что ж, это будет даже полезно для вашего здоровья, - отвечал тот.
  - Вероятно!.. - согласилась Катрин. - Но вы сядьте, Василий Иваныч, а то, ей-богу, мне неловко говорить с вами: вы всегда как будто бы слушаете мои приказания, тогда как я желаю советоваться с вами!
  - Я только что вошел и не успел сесть! - ловко вывернулся Тулузов и поспешно опустился на стул.
  Затем продолжалось молчание, прервать которое Катрин как будто бы было неловко, да и Тулузов тоже точно бы не решался и держал свои глаза обращенными в сторону.
  - Кроме уж моего здоровья, - стала продолжать прежний свой разговор Катрин, - где я тут буду жить?.. В нашем городском доме? Но я его скорей желаю отдать внаймы, чем поселиться в нем, потому что он слишком велик для меня, и я должна буду всю мебель и все перевозить опять из Синькова сюда.
  - Разумеется, это будет очень затруднительно, - согласился с ее мнением Тулузов.
  - И потом, для какого удовольствия я буду здесь жить?.. Чтобы в здешнем обществе бывать? Но оно мне давным-давно надоело.
  - Зачем вам жить в здешнем обществе? По вашим средствам вы можете жить во всякой столице, где изберете себе знакомых, каких только пожелаете!.. - проговорил на это Тулузов, уже слегка разваливаясь в кресле и как бы совершенно дворянским тоном.
  - А если я надумаю ехать в Петербург или в Москву, вы поедете со мной? - спросила стремительно Катрин.
  - С удовольствием, если только вы прикажете!
  - Да, непременно, а то я, откровенно вам говорю, без вас буду каждую минуту думать, что муж ко мне нагрянет.
  Тулузов на это промолчал.
  - А в Синьково, как вы думаете, посмеет он возвратиться? - продолжала Катрин.
  Тут уж Тулузов усмехнулся.
  - Пускай попробует!.. - проговорил он. - Собаки у нас злые, сторожа днем и ночью есть, и я прямо объясню господину Ченцову, что губернатор приказал мне не допускать его в ваши имения.
  - Так и сделайте! - разрешила ему Катрин. - Пусть он жалуется губернатору... тот не откажется от своих слов... Но, Василий Иваныч, я прежде всего хочу вам прибавить жалованья... Что же вы с нас до сих пор получали?.. Какую-нибудь тысячу?.. Я желаю платить вам то, что платил вам мой отец!.. Сколько он вам платил? Говорите!
  - Петр Григорьич, когда мне поручал все именья, так назначил три тысячи, - признался, наконец, Тулузов.
  - И я вам такое же назначаю жалованье!.. - сказала Екатерина Петровна и самым любезным образом кивнула ему головой.
  - Это как вам угодно!.. - согласился Тулузов, не обнаружив ни малейшего удовольствия от такого значительного повышения в платимом ему жалованьи.
  В Синькове Катрин по-прежнему повела уединенную жизнь и постоянно видела перед собой одного только управляющего и больше никого. Для развлечения своего Екатерина Петровна избрала не совсем обычное для молодых дам удовольствие и, пользуясь осенней порошей, стала почти каждодневно выезжать со псовой охотой, причем она скакала сломя голову по лугам и по пахотным полям. Тулузов, сопровождавший ее всюду в этих случаях, ни на шаг, как подобает верному оруженосцу, не отставал от своей повелительницы, и однажды, когда он ловким выстрелом убил на довольно далеком расстоянии выгнанного гончими из перелеска зайца, Катрин не утерпела и воскликнула:
  - Браво!.. Вы отлично стреляете?
  - Да, я недурно стреляю, - отвечал Тулузов, молодцевато выпрямляясь на седле.
  Катрин смотрела на него внимательно: он почти напомнил ей в эти минуты Ченцова.
  - Как же муж мне говорил, что вы не охотник, и что он потому не брал вас с собою! - сказала она.
  - Валерьян Николаич ходил, собственно, не за охотой, - заметил, усмехнувшись, Тулузов.
  - Именно, даже охотой нельзя назвать этой гадости, которую он позволял себе, - проговорила Катрин презрительным тоном.
  Возвратясь на этот раз с охоты в каком-то особенно экзальтированном состоянии, она сказала Тулузову, когда он ее ссаживал с лошади:
  - Василий Иваныч, я сегодня проголодалась и буду ужинать; приходите разделить со мной mon souper froid!*
  ______________
  * мой холодный ужин! (франц.).
  - Благодарю вас! - ответил Тулузов.
  - Ну, смотрите же, je vous attends!..* К десяти часам, не позже! - проговорила Катрин.
  ______________
  * я вас жду!.. (франц.).
  Тулузов на это только поклонился и в десять часов был уже в большом доме: не оставалось почти никакого сомнения, что он понимал несколько по-французски. Ужин был накрыт в боскетной и вовсе не являл собою souper froid, а, напротив, состоял из трех горячих блюд и даже в сопровождении бутылки с шампанским.
  - Вы знаете ли, Василий Иваныч, - начала Катрин, усевшись с Тулузовым за стол, - что Валерьян заставил было меня пристраститься к вину, и не тогда, когда я сделалась его женой, нет!.. Еще прежде, когда я была девушкой, он приезжал иногда к нам поздно-поздно ужинать, и я непременно уж с ним беседовала и бражничала.
  - Вы поэтому были очень влюблены в Валерьяна Николаича? - поинтересовался Тулузов.
  - Еще бы! - воскликнула Катрин. - Сколько же я безумств сделала для него!
  - Ну, а теперь, что вы чувствуете к нему? - спросил как бы с некоторою робостью управляющий.
  - Теперь, - отвечала Катрин, - я не то чтобы совершенно разлюбила его, но он раздвоился для меня: прежнего Ченцова я люблю немного, но теперешнего ненавижу и презираю... Впрочем, что об этом говорить? Скажите лучше: вы никогда не пили вина?
  - Никогда! - отвечал Тулузов. - Вредно оно мне; шампанского я, конечно, могу еще выпить стакан или два с удовольствием.
  - Ну, так выпьемте! - проговорила Катрин и пододвинула бутылку к Тулузову, которую он очень умело взял и, налив из нее целый стакан, выпил его.
  - Потом вот что, - продолжала она, хлопнув перед тем стакана два шампанского и, видимо, желая воскресить те поэтические ужины, которые она когда-то имела с мужем, - вот что-с!.. Меня очень мучит мысль... что я живу в совершенно пустом доме одна... Меня, понимаете, как женщину, могут напугать даже привидения... наконец, воры, пожалуй, заберутся... Не желаете ли вы перейти из вашего флигеля в этот дом, именно в кабинет мужа, а из комнаты, которая рядом с кабинетом, вы сделаете себе спальню.
  Проговорив это, Екатерина Петровна на мгновение остановилась, а потом снова продолжала с небольшой улыбкой:
  - Но вам, Василий Иваныч, может быть, это будет неудобно на случай каких-нибудь рандеву, если только вы имеете их в вашем отдельном флигельке.
  - Нет-с, я ни в моем флигельке и нигде никаких рандеву не имею.
  - Ну, полноте, пожалуйста, поверю я вам! - перебила его Катрин. - Бывши таким молодым человеком, вы будете обходиться без рандеву!
  - Совершенно обхожусь без них, - повторил Тулузов, - и в доказательство того я с величайшим восторгом принимаю ваше предложение поселиться в одном с вами доме, чтобы каждую минуту быть защитником вашим, и надеюсь, что скорей лягу костьми, чем что-либо случится неприятное для вас.
  При таком изъяснении Тулузова, Катрин немного покраснела; но, тем не менее, ей, как кажется, было приятно выслушать, что он ей высказал.
  На другой день управляющий со всем своим имуществом, не выключая и окованного железом сундука, переселился в большой дом и расположился там с полным удобством. По поводу сих перемен дворовые и крестьяне Екатерины Петровны, хотя и не были особенно способны соображать разные тонкости, однако инстинктивно поняли, что вот-де прежде у них был барин настоящий, Валерьян Николаич Ченцов, барин души доброй, а теперь, вместо него, полубарин, черт его знает какой и откедова выходец. Слухи о том же самом невдолге дошли и до губернского города, и первая принялась их распространять косая дама, если только еще не забыл ее читатель. Дама сия, после долгого многогрешения, занялась богомольством и приемом разного рода странников, странниц, монахинь, монахов, ходящих за сбором, и между прочим раз к ней зашла старая-престарая богомолка, которая родом хоть и происходила из дворян, но по густым и длинным бровям, отвисшей на глаза коже, по грубым морщинам на всем лице и, наконец, по мужицким сапогам с гвоздями, в которые обуты были ее ноги, она скорей походила на мужика, чем на благородную девицу, тем более, что говорила, или, точнее сказать, токовала густым басом и все в один тон: "То-то-то!.. То-то-то!.."
  Косая дама сейчас принялась эту старицу накачивать чаем, а та в благодарность за то начала ей толковать:
  - Была, я, сударыня, нынешним летом у Егора Егорыча Марфина, - супруга у них теперича молодая, - им доложили обо мне, она позвала меня к себе в комнату, напоила, накормила меня и говорит мне: "Вы бы, старушка, в баню сходили, и имеете ли вы рубашку чистую?" - "Нету, говорю, сударыня, была у меня всего одна смена, да и ту своя же братья, богомолки, украли". - "Ну, так, говорит, нате вот вам!" - и подарила мне отличнейшие три рубахи и тут же приказала, чтобы баню про меня истопили... Добрая, что уж это говорить!.. А тут, на родину-то пришемши, заходила было я тоже к племянничку Егора Егорыча, Валерьяну Николаичу Ченцову, - ну, барыню того нигде и никому не похвалю, - мужа теперь она прогнала от себя, а сама живет с управляющим!
  - Как с управляющим? Со своим крепостным, значит, мужиком? - воскликнула с любопытством косая дама.
  - Может, что и мужик, но ходит стриженый и в дворянском платье.
  - Да кто же вам сказывал, что Катерина Петровна унизилась до какого-то лакея? - продолжала расспрашивать свою гостью косая дама.
  - Кому сказывать, окромя людишек ихних? Известно, кто про нас, бар, говорит - все рабы наши... Я тоже в усадьбу-то прибрела к вечеру, прямо прошла в людскую и думала, что и в дом меня сведут, однако-че говорят, что никаких странниц и богомолок от господ есть приказание не принимать, и так тут какая-то старушонка плеснула мне в чашку пустых щей; похлебала я их, и она спать меня на полати услала... На-ка, почет какой воздали гостейке почтенной! А мое тоже дело старое: вертелась-вертелась на голых-то досках, - не спится!.. Слышу, две горничные из горниц прибежали полопать, что ли, али так!.. Сначала ругмя-ругали все господ своих, а тут одна и говорит другой: "Я, говорит, девонька, вчерася-тко видела, как управляющий крался по коридору в спальню к барыне!" Тьфу, согрешила грешная! - закончила сердито свое токованье старуха и отплюнулась при этом.
  - Ах, это интересно, очень интересно! - воскликнула косая дама. - Недолго же Катерина Петровна грустила по своем муже... скоро утешилась! Впрочем, если рассудить беспристрастно, так все мужчины того и стоят! - проговорила она, припомнив, как сама, после измены каждого обожателя своего, спешила полюбить другого!

    VI

  В описываемое мною время суд над женщинами проступившимися был среди дворянского сословия гораздо строже, чем ныне: поэтический образ Татьяны, сказавшей Онегину: "Я

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 130 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа