Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Масоны, Страница 12

Писемский Алексей Феофилактович - Масоны



девяти, с числа линий кривой. Без сомнения, никому не покажется нескладным представить себе окружность, как нуль, ибо какая фигура может быть более подобна окружности, как нуль? Тем паче не должно казаться нескладным принять центр за единицу, потому что в окружности нельзя быть более одного центра. Всякому же известно, что единица, совокупленная с нулем, составляет десять. Итак, можем целый круг вообразить себе якобы десять, окружность с центром вместе".
  "Приступим теперь к доводам, почему число четыре есть число прямой линии: прежде всего скажу, что сие слово - прямая линия, принимаю здесь не в общепринятом смысле, означающем то протяжение, которое кажется глазам нашим ровною чертою, а яко начало токмо. Но видели ль мы, что естественный круг растет вдруг, во все стороны, и что центр его вдруг мещет из себя бессчетное и неистощимое множество лучей? Каждый сей луч не почитается ли, по вещественному смыслу, прямою линией? Да и воистину, по видимой прямизне его и по способности продолжаться до бесконечности, он есть линия; но поставляю и антитезу сему положению: мы видим, что самый круг есть собрание треугольников, которые все, по своей вещественной тройственности, трехсторонни и, будучи приведены в союз их с центром, представляют нам совершеннейшую идею о нашей невещественной четверице".
  На последнем слове Сусанна прекратила чтение. Егор Егорыч некоторое время тер себе лоб, но потом отнесся к ней:
  - Мне будет трудно вам это объяснить... Вы, вероятно, имеете слабое даже представление о треугольнике, но как же я вам растолкую, что собственно круга нет, а это есть многоугольник с микроскопическими сторонами. Впрочем, существенно вы одно запомните, что ни линии, ни точки в вещественном мире нет; первая есть четвероугольник, а вторая все-таки круг, многоугольник, и он в чистом виде существует только в нашем уме; это - прирожденное нам понятие из мира духовного, и Сен-Мартен главным образом хочет показать в этих цифрах, как невещественные точка и линия сливаются с вещественными треугольником и кругом, хотя то и другие никогда не утрачивают своих различий. Впрочем, как бы там ни было, всей этой части учения Сен-Мартена я никогда не придавал особенного значения. - Остроумия, если хотите, много, но и только.
  - Кабалистика! - заметил Сверстов.
  - По-моему, кабалистические цифры имеют глубокое значение, это уж я знаю по собственному опыту! - произнесла gnadige Frau.
  - А именно? - спросил ее Егор Егорыч.
  - Именно: тринадцатого числа умерла мать моя, тринадцатого по новому штилю скончался мой первый муж... восемнадцатого мы получили указ о переводе нас из Ревеля.
  - Эти цифры собственно апокалипсические! - перебил gnadige Frau Егор Егорыч.
  - Да, я это знаю, - продолжала та, - и говорю только, что эти цифры были роковые для меня в моей жизни.
  Начавшиеся таким образом беседования стали повторяться каждодневно, а время между тем шло своим порядком: жаркое и сухое лето сменилось холодною и ненастною осенью. В одно утро, когда дождь ливмя лил и когда бы хороший хозяин собаки на двор не выгнал, Антип Ильич, сидевший в своей комнатке рядом с передней и бывший весь погружен в чтение "Сионского вестника"{223}, услыхал вдруг колокольцы, которые все ближе и ближе раздавались, и наконец ясно было, что кто-то подъехал к парадному крыльцу. Антип Ильич оставил свое занятие и вышел навстречу к приехавшему гостю, который с виду оказался молодым человеком и уже всходил по лестнице, будучи весь закидан грязью. Антип Ильич, вероятно, знал этого гостя, потому что, поклонившись вежливо, отворил перед ним дверь в переднюю.
  - Егор Егорыч и Юлия Матвеевна у себя? - спросил тот.
  - У себя-с!.. Как вас всего измочило!.. Пожалуй, простудитесь! - произнес старик с участием.
  - Во всю жизнь мою еще никогда не простуживался, - отвечал, усмехаясь, молодой человек, сбрасывая шинель и калоши, причем оказалось, что он был в щеголеватом черном сюртуке и, имея какие-то чересчур уж открытые воротнички у сорочки, всей своей наружностью, за исключением голубых глаз и некрасивого, толстоватого носа, мало напоминал русского, а скорее смахивал на итальянца; волосы молодой человек имел густые, вьющиеся и приподнятые вверх; небольшие и сильно нафабренные усики лежали у него на губах, как бы две приклеенные раковинки, а также на подобную приклеенную раковинку походила и эспаньолка его.
  - А тут я ничего? - продолжал молодой человек, показывая на платье свое.
  - Тут франты! - говорил Антип Ильич, спеша обтереть немного загрязнившееся платье у гостя.
  Опрятность Антип Ильич ставил превыше многих добродетелей человеческих.
  Когда молодой человек, отпущенный, наконец, старым камердинером, вошел в залу, его с оника встретила Муза, что было и не мудрено, потому что она целые дни проводила в зале под предлогом якобы игры на фортепьяно, на котором, впрочем, играла немного и все больше смотрела в окно, из которого далеко было видно, кто едет по дороге к Кузьмищеву.
  - Ах, это вы!.. Вот кто приехал! - произнесла как бы с удивлением Муза, но вряд ли она искренно удивилась. - Подождите тут, я предуведомлю об вас мамашу и Сусанну! - присовокупила она, но и тут ей, кажется, предуведомлять было не для чего, - по крайней мере Сусанну, - потому что та, услыхав от сестры, кто приехал, не выразила никакого недоумения касательно приезда неожиданного гостя, а сейчас же и прежде всего пошла к Егору Егорычу.
  - К вам приехал наш общий с вами знакомый Лябьев; он так хорошо знаком со всем нашим семейством, - объявила она тому.
  - Я рад, я рад! - забормотал Егор Егорыч и торопливо пошел гостю навстречу.
  Лябьев начал с извинения, что он явился.
  - Что за извинения, к чему! - перебил его с первых же слов Егор Егорыч. - Я рад всякому, а вам в особенности: ваш музыкальный талант делает честь каждому, кого вы посетите!
  В ответ на это Лябьев слегка ему поклонился.
  Сусанна потом пошла и сказала матери, что Лябьев приехал. Старуха неимоверно обрадовалась и потребовала, чтобы к ней тоже привели гостя. Сусанна сообща с Музой привели ей того.
  - Вот я какая стала! - сказала старуха, показывая на себя.
  Лябьев постарался выразить на лице своем сожаление.
  - А Людмила у нас уехала... - рассказывала старушка, желавшая, конечно, сказать, что Людмила умерла.
  Лябьев и на это выразил молчаливой миной сожаление.
  Перед тем как сесть за стол, произошло со стороны Егора Егорыча церемонное представление молодого Лябьева доктору Сверстову и gnadige Frau, которая вслед за тем не без важности села на председательское место хозяйки, а муж ее принялся внимательно всматриваться в молодого человека, как будто бы в наружности того его что-то очень поражало.
  После обеда Муза и Лябьев, по просьбе хозяина, стали играть в четыре руки, и хотя Лябьев играл секондо, а Муза примо, но gnadige Frau хорошо поняла, как он много был образованнее и ученее в музыкальном смысле своей соигрицы. Gnadige Frau втайне чрезвычайно желала бы сыграть с Лябьевым что-нибудь, чтобы показать ему, как и она тоже была образована в этом отношении, но, отстав столь давно от музыки, она не решалась высказать этого желания.
  Вечером масонские разговоры в присутствии нового лица, конечно, не могли начаться, а дождь между тем хлестал в окна. Музыка тоже утомила несколько играющих.
  - В бостон надобно засесть! - подал мысль Сверстов, знавший, что его gnadige Frau до страсти любит эту игру.
  - Хорошо! - одобрил Егор Егорыч. - А вы играете в бостон? - спросил он Лябьева.
  - Играет! - отвечала за него Муза.
  - Я играю во все игры, - повторил за нею Лябьев.
  Игроки уселись в большой гостиной.
  Партия собственно составилась из Сверстова, gnadige Frau, Егора Егорыча и Лябьева; барышни же уселись около играющих: Муза возле Лябьева, а Сусанна близ Егора Егорыча.
  - По маленькой мы, разумеется, играем! - поставила gnadige Frau своим условием.
  - Конечно! - подхватил Егор Егорыч.
  - По какой только угодно вам цене, - отозвался с усмешкою Лябьев.
  Сверстов весьма дурно и редко играл в карты и даже тасовал их в натруску, как тасуют лакеи, играя в свою подкаретную, вследствие чего, может быть, он и обратил невольно внимание на ловкость и умелость, с какой молодой человек, когда ему пришла очередь сдавать, исполнил это. Затем в самой игре не произошло ничего особенного, кроме разве того, что Лябьев всех обыграл, что, впрочем, и сделать ему было очень нетрудно, потому что Егор Егорыч кидал карты почти механически и все взглядывал беспрестанно на Сусанну; Сверстов, как и всегда это было, плел лапти; что же касается до gnadige Frau, то она хоть и боролась довольно искусно с молодым человеком, но все-таки была им побеждена.
  После ужина, когда все разошлись по своим спальням, между gnadige Frau и ее супругом произошел разговор, имеющий некоторое значение.
  - Какой прекрасный и серьезный музыкант Лябьев! - произнесла gnadige Frau, улегшись на свою отдельную от мужа постель и закидывая костлявые руки себе под голову.
  - Он, по-моему, еще больший музыкант в картах, - отвечал ей с совершенно несвойственным ему озлоблением Сверстов.
  - Это ты почему думаешь? - спросила его с недоумением gnadige Frau.
  - Потому что физиономия его мне не нравится: в ней есть что-то неприятное, как это бывает иногда у шулеров! - проговорил Сверстов и отвернулся к стене, чтобы не сказать какой-нибудь еще большей резкости.
  В последовавшие затем два - три дня началось в кузьмищевском доме какое-то всеобщее шушуканье. Прежде всего шушукала Муза с Сусанной, шушукала Сусанна с Егором Егорычем, шушукала gnadige Frau с супругом своим, причем доктор заметно выражал неудовольствие, a gnadige Frau что-то такое старалась втолковать ему, но доктор не убеждался; шушукали затем Муза и Лябьев, начавшие все время гулять вдвоем, несмотря на холодную погоду, в длинной аллее сада; шушукались наконец Фаддеевна с Антипом Ильичом, который после того напролет начал промаливаться все ночи, как бы испрашивая чему-то благословение божие.
  В результате всего этого на четвертый же день Егор Егорыч за обедом, за которым ради чего-то появилось шампанское, разлитое Антипом Ильичом по бокалам, вдруг встал с своего места и провозгласил с поднятием бокала:
  - Позвольте вас просить, друзья мои, выпить тост за здоровье жениха и невесты, Музы Николаевны и Аркадия Михайлыча, которым сегодня Юлия Матвеевна дала согласие на вступление в брак!
  Gnadige Frau первая и с заметным удовольствием выпила свой бокал; она очень любила, когда сочетавались брачными узами талант с талантом, что и было ею высказано жениху и невесте. Выпил также и доктор, но только совершенно молча, так что это заметил Егор Егорыч.
  - Отчего вы такой недовольный? - сказал он своему другу, когда встали из-за стола и разошлись по разным углам.
  - Так себе, и сам не знаю почему, - отвечал Сверстов сначала уклончиво.
  - Может быть, вам не нравится предстоящий брак Музы с Лябьевым? - допытывался Егор Егорыч.
  - Не нравится! - ответил ему уже откровенно Сверстов.
  - По каким, собственно, соображениям?
  - Ни по каким особенно, - больше по предчувствию, - проговорил Сверстов.
  Сколь ни мало были определенны слова друга, но они, видимо, обеспокоили Егора Егорыча, так что он отыскал Сусанну и сказал ей:
  - Сверстову не нравится брак Музы с Лябьевым.
  Сусанна нахмурилась.
  - Не нравится? - спросила она.
  - Да, и не нравится по предчувствию, - отвечал ей Егор Егорыч.
  - Все в воле божией, - на предчувствие нельзя вполне полагаться, - возразила она, хоть, кажется, и самой ей не безусловно был по вкусу выбор сестры: то, что Лябьев был такой же страстный и азартный игрок, как и Ченцов, знала вся губерния, знала и Сусанна.
  Все хлопоты по свадьбе в смысле распоряжений пали на gnadige Frau, а в смысле денежных расходов - на Егора Егорыча. Жених, как только дано ему было слово, объявил, что он Музу Николаевну берет так, как она есть, а потому просит не хлопотать об туалете невесты, который и нельзя сделать хоть сколько-нибудь порядочный в губернском городе, а также не отделять его будущей жене какого-либо состояния, потому что он сам богат. Когда эти слова его были переданы Сусанной матери, старуха вдруг взбунтовалась.
  - Я не могу этого, не могу! - заговорила она уже очень чисто и внятно. - У меня состояние все не мое, а детское, хоть муж и оставил его мне, но я теперь же хочу его разделить между дочерьми.
  - Это и разделится! - хотел было успокоить ее Егор Егорыч, присутствовавший при этом разговоре.
  - Бумагу, бумагу дайте мне написать!.. Музе отдаю подмосковное имение, а Сусанне - прочее! - опять так же ясно и отчетливо выговорила Юлия Матвеевна: инстинкт матери, как и в назначении дочерям имен, многое ей подсказал в этом ее желании.
  Егор Егорыч, поняв, что старухи в этом случае не переубедишь, на другой день послал в город за секретарем уездного суда, который и написал на имя Музы дарственную от Юлии Матвеевны, а на имя Сусанны - духовную. Юлия Матвеевна, подписав эти бумаги, успокоилась и затем начала тревожиться, чтобы свадьба была отпразднована как следует, то есть чтобы у жениха и невесты были посаженые отцы и матери, а также и шафера; но где ж было взять их в деревенской глуши, тем более, что жених, оставшийся весьма недовольным, что его невесту награждают приданым и что затевают торжественность, просил об одном, чтобы свадьба скорее была совершена, потому что московский генерал-губернатор, у которого он последнее время зачислился чиновником особых поручений, требовал будто бы непременно его приезда в Москву. Приняв последнее обстоятельство во внимание на семейном совещании, происходившем между Егором Егорычем, Сусанной, gnadige Frau и Сверстовым, положено было обмануть старуху: прежде всего доктор объявил ей, что она, - ежели не желает умереть, - никак не может сходить вниз и участвовать в свадебной церемонии, а потом Егор Егорыч ей сказал, что отцы и матери посаженые и шафера есть, которые действительно и были, но не в том числе, как желала старушка. Посаженой матерью у Лябьева была gnadige Frau, посаженым отцом у невесты - Сверстов; Егор же Егорыч был шафером у Музы и держал над нею венец, а жених обошелся и без поддержки, надев сам крепко на голову брачную корону.
  На другой день после свадьбы молодые уехали прямо в Москву.

    X

  С отъездом Музы в кузьмищевском доме воцарилась почти полная тишина: игры на фортепьяно больше не слышно было; по вечерам не устраивалось ни карт, ни бесед в гостиной, что, может быть, происходило оттого, что в последнее время Егор Егорыч, вследствие ли болезни или потому, что размышлял о чем-нибудь важном для него, не выходил из своей комнаты и оставался в совершенном уединении. Сусанна между тем все более и более сближалась, или, точнее сказать, дружилась с gnadige Frau: целые вечера они ходили вдвоем по зале, которая иногда не была даже и освещена. Сначала gnadige Frau рассказывала Сусанне свою прошлую жизнь, описывая, как она в юных летах была гувернанткою, как вышла замуж за пастора, с которым так же была счастлива, как и с теперешним своим мужем.
  - А с Егором Егорычем вы давно знакомы? - спросила ее однажды Сусанна.
  - Близко я его узнала недавно, - отвечала gnadige Frau, - но много слышала о нем от мужа моего, Сверстова, с которым Егор Егорыч лет двадцать дружен.
  - Где же они подружились? - интересовалась Сусанна.
  Gnadige Frau на первых порах затруднилась несколько ответить.
  - Как мне вам это сказать! - заговорила она с осторожностью. - Они подружились потому, что, если вы только это знаете, Егор Егорыч был масон.
  - Да, знаю, - это мне говорила maman и покойная сестра Людмила! - подхватила с живостью Сусанна.
  - Сверстов также был масон! - продолжала gnadige Frau все-таки с осторожностью. - С этого и началась их дружба. И я тоже масонка! - присовокупила она после некоторого молчания и немножко улыбаясь.
  - А разве женщины могут быть масонками? - полувоскликнула Сусанна.
  - Отчего ж им не быть? - воскликнула, в свою очередь, с некоторым удивлением gnadige Frau. - Я даже была в Геттингене, по поручительству моего первого мужа, принята в ложу.
  - Стало быть, есть и женские ложи? - расспрашивала с возрастающим любопытством Сусанна.
  - Есть, но только смешанные, состоящие из мужчин и женщин и работающие в двух лишь степенях: учениц и товарок, - хоть покойный муж мне говорил, что он знал одну даму, которая была даже гроссмейстером.
  Сусанна слушала, как бы не совсем понимая то, что говорила ей gnadige Frau. Та заметила это и спросила:
  - Вам, может быть, неизвестно, что у масонов три степени: ученик, товарищ и мастер, и из числа последних выбирается начальник всей ложи, который носит титул великого мастера.
  - В первый раз слышу об этом! - призналась Сусанна. - Но что же они обыкновенно работали? - прибавила она.
  - В первой, ученической, степени масонам преподавались правила любви и справедливости, которыми каждому человеку необходимо руководствоваться в жизни; во второй их учили, как должно бороться со своими страстями и познавать самого себя, и в третьей, высшей степени мастера, они подготовлялись к концу жизни, который есть не что иное, как долженствующее для них вскоре настать бессмертие.
  - Но откуда же произошли эти названия: ученик, товарищ, мастер?
  - Ах, эти названия я могу вам объяснить, но для этого должно начать со слова "масон"! - воскликнула с одушевлением gnadige Frau. - Вы, конечно, понимаете, что по-русски оно значит каменщик, и масоны этим именем назвались в воспоминание Соломона{231}, который, как вы тоже, вероятно, учили в священной истории, задумал построить храм иерусалимский; главным строителем и архитектором этого храма он выбрал Адонирама; рабочих для постройки этого храма было собрано полтораста тысяч, которых Адонирам разделил на учеников, товарищей и мастеров, и каждой из этих степеней он дал символическое слово: ученикам Иоакин, товарищам Вооз, а мастерам Иегова, но так, что мастера знали свое наименование и наименование низших степеней, товарищи свое слово и слово учеников, а ученики знали только свое слово. Сделал он это затем, чтобы, расплачиваясь с рабочими, не ошибиться как-нибудь, и когда те получали от него плату, то каждый должен был шепнуть Адонираму свое наименование, сообразно которому он и выдавал, что следовало. Догадавшись об этом, три жадные ученика: Фанор, Амру и Мафусаил, желавшие получать больше денег, решились выпытать у Адонирама слово мастеров. Воспользовавшись тем, что по вечерам Адонирам ходил осматривать в храме работы, первый из них, Мафусаил, остановил его у южных ворот и стал требовать от него, чтобы он открыл ему слово мастеров; но Адонирам отказал ему в том и получил за то от Мафусаила удар молотком; потом то же повторилось с Адонирамом у северных ворот, где Фанор ударил его киркой. Несчастный Адонирам бросился спасаться, но едва он успел кинуть в колодезь золотой священный треугольник, чтобы он не достался кому-либо из непосвященных, как был встречен у восточных ворот Амру, которому он тоже не открыл слова мастера и был им за то заколот насмерть циркулем. Тело Адонирама убийцы тайно вынесли из храма и вместе с этим телом куда-то скрылись. Соломон очень разгневался по этому случаю и, выбрав девять старейших мастеров, велел им непременно отыскать труп Адонирама и изменить свое символическое слово Иегова, ибо, по своей великой мудрости, Соломон догадался, что ученики убили Адонирама, выпытывая у него слово мастера. Избранники сии пошли отыскивать труп и, по тайному предчувствию, вошли на одну гору, где и хотели отдохнуть, но когда прилегли на землю, то почувствовали, что она была очень рыхла; заподозрив, что это была именно могила Адонирама, они воткнули в это место для памяти ветку акации и возвратились к прочим мастерам, с которыми на общем совещании было положено: заменить слово Иегова тем словом, какое кто-либо скажет из них, когда тело Адонирама будет найдено; оно действительно было отыскано там, где предполагалось, и когда один из мастеров взял труп за руку, то мясо сползло с костей, и он в страхе воскликнул: макбенак, что по-еврейски значит: "плоть отделяется от костей". Слово это и взято было мастерами вместо слова Иегова.
  Сусанна прослушала эту легенду с трепетным вниманием. В ее молодом воображении с необыкновенною живостью нарисовался этот огромный, темный храм иерусалимский, сцена убийства Адонирама и, наконец, мудрость царя Соломина, некогда изрекшего двум судившимся у него матерям, что ребенок, предназначенный им к рассечению, должен остаться жив и принадлежать той, которая отказалась, что она мать ему.
  В следующие затем вечера, а их прошло немалое число, Сусанна начала уж сама заговаривать об масонстве и расспрашивать gnadige Frau о разных подробностях, касающихся этого предмета.
  - Но где же и кто учит учеников? - пожелала она знать.
  Gnadige Frau несколько мгновений, видимо, колебалась, но потом, как бы сообразив pro и contra*, сказала Сусанне:
  ______________
  * за и против (лат.).
  - Вот видите, прелесть моя, то, что я вам уже рассказывала и буду дальше еще говорить, мы можем сообщать только лицам, желающим поступить в масонство и которые у нас называются ищущими; для прочих же всех людей это должно быть тайной глубокой.
  - Ах, я готова быть ищущей! - проговорила почти умоляющим голосом Сусанна.
  - Это я предчувствовала еще прежде, что меня и вызвало на нескромность, - продолжала gnadige Frau с чувством, - и я теперь прошу вас об одном: чтобы вы ни родным вашим, ни друзьям, ни знакомым вашим не рассказывали того, что от меня услышите!.. Даже Егору Егорычу не говорите, потому что это может быть ему неприятно.
  - Никому в мире не скажу того! - воскликнула, но почти шепотом Сусанна.
  - Верю вам! - произнесла gnadige Frau и, поцеловав с нежностью свое "прелестное существо", приступила к ответам на вопросы. - Вы интересовались, где и кто учил учеников масонских?.. Это делалось обыкновенно в ложах, при собрании многих членов и под руководством обыкновенно товарища, а иногда и мастера.
  - И как же их учили? - любопытствовала Сусанна.
  - А так же вот, как и Егор Егорыч начал вас учить: им указывали книги, какие должно читать, и когда они чего не понимали в этих книгах, им их риторы растолковывали.
  - Я не знаю, что такое ритор, - произнесла с наивностью Сусанна.
  - О, ритор - лицо очень важное! - толковала ей gnadige Frau. - По-моему, его обязанности трудней обязанностей великого мастера. Покойный муж мой, который никогда не был великим мастером, но всегда выбирался ритором, обыкновенно с такою убедительностью представлял трудность пути масонства и так глубоко заглядывал в душу ищущих, что некоторые устрашались и отказывались, говоря: "нет, у нас недостанет сил нести этот крест!"
  - Чего ж они больше устрашались?.. Совести, что ли, своей?.. - спросила Сусанна.
  - Конечно, прежде всего совести своей; а кроме того, тут и обряды очень страшные: вас с завязанными глазами посадят в особую темную комнату, в которую входит ритор. Он с приставленною к груди вашей шпагою водит вас по ужасному полу, нарочно изломанному и перековерканному, и тут же объясняет, что так мы странствуем в жизни: прошедшее для нас темно, будущее неизвестно, и мы знаем только настоящее, что шпага, приставленная к груди, может вонзиться в нее, если избираемый сделает один ложный шаг, ибо он не видит пути, по которому теперь идет, и не может распознавать препятствий, на нем лежащих. "Вас, - говорит ритор, - ведет рука, которой вы тоже не видите; если вы будете ею оставлены, то гибель ваша неизбежна. Страсти и слабости, обыкновенно затмевая внутренний свет, ведут нас в ослеплении по неизвестным путям, и если бы невидимая рука не путеводствовала нас, мы бы давно погибли". Знаете, как послушаешь эти слова, то у кого на душе не совсем чисто и решение его не очень твердо, так мороз пробежит по коже.
  - Неужели же с вами все это делали, и вы не испугались? - проговорила с удивлением Сусанна.
  - Решительно все это исполнили и со мной!.. Конечно, я чувствовала сильное волнение и еще больше того - благоговейный страх; но ритору моему однако отвечала с твердостью, что я жена масона и должна быть масонкой, потому что муж и жена в таком важном предмете не могут разно мыслить!
  - А разве масонками могут быть только жены масонов? - заметила Сусанна.
  - То есть в ложу вступить может только жена масона.
  Сусанна при этом печально потупила головку.
  - Но что такое сама ложа представляет? - спросила она.
  - Это обыкновенная комната!.. В Геттингене, где я была принимаема, она находилась в бывшем винном погребе, но превосходно отделанном... В восточной стороне ее помещался жертвенник, на котором лежала раскрытая библия; на полу расстилался обыкновенный масонский ковер... К этому алтарю надзиратель подвел меня. Великий мастер сказал мне приветствие, после чего я стала одним коленом на подушку, и они мне дали раскрытый циркуль, ножку которого я должна была приставить к обнаженной груди моей, и в таком положении заставили меня дать клятву, потом приложили мне к губам печать Соломона, в знак молчания, и тут-то вот наступила самая страшная минута! Я была брезглива с рождения, и никогда не была в то же время пуглива и труслива; но, признаюсь, чуть не упала в обморок, когда приподняли немного повязку на моих глазах, и я увидала при синеватом освещении спиртовой лампы прямо перед собою только что принятую перед тем сестру в окровавленной одежде.
  - Кто же это ее и зачем окровянил? - воскликнула Сусанна, даже дрожавшая от рассказа gnadige Frau.
  - Это, как впоследствии я узнала, - продолжала та, - означало, что путь масонов тернист, и что они с первых шагов покрываются ранами и кровью; но, кроме того, я вижу, что со всех сторон братья и сестры держат обнаженные шпаги, обращенные ко мне, и тут уж я не в состоянии была совладать с собой и вскрикнула; тогда великий мастер сказал мне: "Успокойтесь, gnadige Frau, шпаги эти только видимым образом устремлены к вам и пока еще они за вас; но горе вам, если вы нарушите вашу клятву и молчаливость, - мы всюду имеем глаза и всюду уши: при недостойных поступках ваших, все эти мечи будут направлены для наказания вас", - и что он дальше говорил, я не поняла даже и очень рада была, когда мне повязку опять спустили на глаза; когда же ее совсем сняли, ложа была освещена множеством свечей, и мне стали дарить разные масонские вещи.
  - Ах, я видала эти масонские вещи! - перебила ее Сусанна.
  - Где? - спросила gnadige Frau с некоторым удивлением.
  - Вот здесь, у Егора Егорыча, в Кузьмищеве! - объяснила Сусанна, покраснев в лице.
  - Он вам сам показывал их? - продолжала gnadige Frau с прежним недоумением.
  - Нет, - отвечала Сусанна, - но мы в тот год целое лето гостили у него, а покойная сестра Людмила была ужасная шалунья, и он с ней был всегда очень откровенен, - она меня тихонько провела в его комнату и вынула из его стола какой-то точно передник, белый-пребелый!..
  - Это запон! - поясняла ей gnadige Frau. - Он из твердой замши делается и действительно всегда очень бел, в знак того, что всякий масон должен быть тверд, постоянен и чист!..
  - Но потом Людмила мне гораздо уже позже показывала белые женские перчатки, которые Егор Егорыч ей подарил и которые тоже были масонские.
  - Стало быть, он сватался к ней? - воскликнула gnadige Frau.
  - Да, - отвечала Сусанна, потупляя глаза, - он ее очень любил!..
  - А она? - спросила gnadige Frau.
  - Нет, она его уважала, но любила другого! - объяснила Сусанна и поспешила переменить тяжелый для нее, по семейным воспоминаниям, разговор. - И этим кончилось ваше посвящение?
  - Почти, - сказала gnadige Frau, - потому что потом мне стали толковать символические изображения ковра, который, впрочем, у масонов считается очень многознаменательною вещью.
  - Почему же многознаменательною?
  - Теперь, моя прелесть, довольно поздно, - сказала в ответ на это gnadige Frau, - а об этом придется много говорить; кроме того, мне трудно будет объяснить все на словах; но лучше вот что... завтрашний день вы поутру приходите в мою комнату, и я вам покажу такой ковер, который я собственными руками вышила по канве.
  Сусанна до глубины души обрадовалась такому предложению и на другой день, как только оделась, сейчас же пришла в комнату gnadige Frau, где и нашла ковер повешенным, как ландкарта, на стену, и он ее первоначально поразил пестротой своей и странными фигурами, на нем изображенными. Она увидала тут какие-то колонны, солнце, луну, но gnadige Frau прежде всего обратила ее внимание на другое.
  - Видите ли вы эту рамку кругом? - начала она.
  - Да, и какая она красивая! - отвечала Сусанна.
  - Красоты особенной в ней нет, - возразила gnadige Frau, - но она важна по символу.
  Сусанна принялась слушать с напряженным вниманием.
  - Рамка эта, заключающая в себе все фигуры, - продолжала gnadige Frau, - означает, что хитрость и злоба людей заставляют пока масонов быть замкнутыми и таинственными, тем не менее эти буквы на рамке: N, S, W и О, - выражают четыре страны света и говорят масонам, что, несмотря на воздвигаемые им преграды, они уже вышли чрез нарисованные у каждой буквы врата и распространились по всем странам мира.
  - А эта веревка с кистями что такое? - спросила Сусанна.
  - Это жгут, которым задергивалась завеса в храме Соломона перед святая святых, - объяснила gnadige Frau, - а под ней, как видите, солнце, луна, звезды, и все это символизирует, что человек, если он удостоился любви божией, то может остановить, как Иисус Навин{237}, течение солнца и луны, - вы, конечно, слыхали об Иисусе Навине?
  - О, да, меня батюшка-священник в институте очень любил за то, что я отлично знала катехизис и священную историю.
  - Это я вижу теперь! - сказала gnadige Frau и продолжала толковать. - Эти фигуры изображают камни: один, неотесанный и грубый, представляет человека в его греховном несовершенстве, а этот, правильный и изящный, говорит, каким человек может быть после каменщицкой работы над своим сердцем и умом... Прямоугольник этот, отвес, циркуль, молоток - обыкновенные орудия каменщиков; но у масонов они составляют материальные феномены: циркуль выражает, что бог этим далеко распростертым циркулем измеряет и разыскивает работу масонов!.. Отвес и прямоугольник указывают, чтобы мы во всех поступках нашей жизни поступали по требованию нашей совести!.. Молоток предписывает послушание и покорность масонам, потому что великий мастер одним нешумным и легким ударом побуждает все собрание к вниманию.
  - А это какое изображение? - показала Сусанна на кирку.
  - Это лопаточка каменщиков, которая повелевает масонам тщательно заравнивать расселины и ямки сердца нашего, производимые в нас высокомерием, гневом, отчаянием...
  - Господи, как все это хорошо! - воскликнула Сусанна, уже садясь на стул и беря себя за голову.
  - А эти столбы и мозаический пол взяты в подражание храму Соломона; большая звезда означает тот священный огонь, который постоянно горел в храме... - начала было дотолковывать gnadige Frau, но, заметив, что Сусанна была очень взволнована, остановилась и, сев с нею рядом, взяла ее за руку.
  - Вас заняло все это, мое прелестное существо? - сказала она растроганным голосом.
  - Ужасно, ужасно!.. - воскликнула Сусанна. - Я чрезвычайно бы желала быть масонкой.
  - Надеюсь, что в этом случае вами руководит не одно только любопытство? - допрашивала ее, как бы ритор, gnadige Frau.
  - Видит бог, нет!.. Клянусь в том моей матерью, тенью моей умершей сестры!..
  - Если в вас это душевное состояние продолжится, то ваше желание исполнится, и вы будете масонкой! - произнесла с торжественностью gnadige Frau.
  - Но как же это?.. Я должна быть женой масона?
  - Исполнится! - повторила еще раз с торжественностью gnadige Frau. - А теперь пока довольно: вы слишком утомлены и взволнованы, - добавила она, - подите к себе, уединитесь и помолитесь!
  Сусанна повиновалась ей и ушла.
  Gnadige Frau между тем об этих разговорах и объяснениях с прелестным существом в непродолжительном времени сообщила своему мужу, который обыкновенно являлся домой только спать; целые же дни он возился в больнице, объезжал соседние деревни, из которых доходил до него слух, что там много больных, лечил даже у крестьян лошадей, коров, и когда он таким образом возвратился однажды домой и, выпив своей любимой водочки, принялся ужинать, то gnadige Frau подсела к нему.
  - Я очень начинаю любить Сусанну и много говорю с ней о разных разностях, - начала она издалека.
  - Отлично это делаешь!.. Ты совершенно справедливо прозвала ее прелестнейшим существом!.. - отозвался доктор.
  - Но известно ли тебе, - продолжала gnadige Frau после короткого молчания, - что Сусанна жаждет быть масонкой?
  Доктор даже встрепенулся от удовольствия и удивления.
  - Превосходно! Какая же может быть помеха тому? - проговорил он с обычным ему оптимистическим взглядом.
  - Помеха есть!.. Ты забываешь, - возразила ему предусмотрительная gnadige Frau, - что для того, чтобы быть настоящей масонкой, не на словах только, надо вступить в ложу, а где нынче ложа?
  При этом замечании доктор почесал у себя в затылке.
  - Это так! - согласился он.
  - Потом, - развивала далее свое возражение gnadige Frau, - если бы и была ложа, то у нас существует строгое правило, что всякая женщина, которая удостоивается сделаться масонкой, должна быть женой масона.
  - Правда! - согласился и с этим доктор. - Но погоди, постой! - воскликнул он, взяв себя на несколько мгновений за голову. - Егор Егорыч хотел сделать старшую сестру Сусанны, Людмилу, масонкой и думал жениться на ней, а теперь пусть женится на Сусанне!
  - Что ты такое говоришь, какие несообразности! - сказала gnadige Frau с оттенком даже некоторой досады!.. - Людмилу он любил, а Сусанны, может быть, не любит!
  - Не любит?.. Не любит, ты говоришь? А разве ты не видишь, как он на нее взглядывает? - произнес, лукаво подмигнув, Сверстов.
  - Взглядывать он, конечно, взглядывает... - не отвергнула того и gnadige Frau.
  - Значит, все и кончено! - воскликнул доктор, хлопнув при этом еще рюмку водки, к чему он всегда прибегал, когда его что-либо приятное или неприятное поражало, и gnadige Frau на этот раз не выразила в своих глазах неудовольствия, понимая так, что дело, о котором шла речь, стоило того, чтобы за успех его лишнее выпить!..
  - Еще далеко не все кончено и едва только начато! - возразила gnadige Frau. - Теперь вот что мы должны делать: сначала ты выпытай у Егора Егорыча, потому что мне прямо с ним заговорить об этом никакого повода нет!
  - Конечно, разумеется! - согласился доктор.
  - Я же между тем буду постепенно приготовлять к тому Сусанну! - добавила gnadige Frau.
  - Optime!* - воскликнул доктор и хотел было идти лечь спать, но вошел, сверх всякого ожидания, Антип Ильич.
  ______________
  * Прекрасно! (лат.).
  - Вас Егор Егорыч просят к себе! - проговорил он своим кротким голосом.
  - Зачем?.. Болен, что ли, Егор Егорыч? - спросил доктор, несколько встревоженный таким поздним приглашением.
  - Нет-с, ничего, кажется!.. - отвечал Антип Ильич. - Там чей-то дворовый человек привез им письмо от ихнего знакомого.
  Доктор пошел и застал Егора Егорыча сидящим в своем кресле и действительно с развернутым письмом в руках.
  - Вот какого рода послание сейчас получил я! - проговорил Егор Егорыч и начал читать самое письмо:
  
  
   "Многоуважаемый Егор Егорыч!
  Беру смелость напомнить Вам об себе: я старый Ваш знакомый, Мартын Степаныч Пилецкий, и по воле божией очутился нежданно-негаданно в весьма недалеком от Вас соседстве - я гощу в усадьбе Ивана Петровича Артасьева и несколько дней тому назад столь сильно заболел, что едва имею силы начертать эти немногие строки, а между тем, по общим слухам, у Вас есть больница и при оной искусный и добрый врач. Не будет ли он столь милостив ко мне, чтобы посетить меня и уменьшить хоть несколько мои тяжкие страдания.
  Принося извинение, что беспокою Вас, остаюсь Вашим, милостивый государь, покорнейшим слугою - Мартын Пилецкий".
  - Так я сейчас и поеду; мне все равно спать - что в постели, что в тарантасе! - объяснил Сверстов.
  - Поезжайте! - не стал его отговаривать Егор Егорыч, и едва только доктор ушел от него, он раскрыл лежавшую перед ним бумагу и стал писать на ней уже не объяснение масонское, не поучение какое-нибудь, а стихи, которые хотя и выходили у него отчасти придуманными, но все-таки не были лишены своего рода поэтического содержания. Он бряцал на своей лире:
  
   Как в ясной лазури затихшего моря
  
   Вся слава небес отражается,
  
   Так в свете от страсти свободного духа
  
   Нам вечное благо является.
  
   Но глубь недвижимая в мощном просторе
  
   Все та же, что в бурном волнении.
  
   Дух ясен и светел в свободном покое,
  
   Но тот же и в страстном хотении.
  
   Свобода, неволя, покой и волненье
  
   Проходят и снова являются,
  
   А он все один, и в стихийном стремленьи
  
   Лишь сила его открывается.
  Кончив и перечитав свое стихотворение, Егор Егорыч, видимо, остался им доволен и, слагая его, вряд ли не имел в виду, помимо своего душевного излияния, другой, более отдаленной цели!

    XI

  Доктор возвратился в Кузьмищево на другой день к вечеру и был в весьма веселом и возбужденном настроении, так что не зашел даже наверх к своей супруге, с нетерпением и некоторым опасением, как всегда это было, его поджидавшей, а прошел прямо к Егору Егорычу.
  - Вы мне ничего не сказали, к какого сорта господину я еду... - начал он.
  - И забыл совсем об этом, - отвечал Егор Егорыч, в самом деле забывший тогда, так как в это время обдумывал свое стихотворение.
  - Он сосланный сюда, оказывается, - продолжал доктор.
  - Да, эта высылка его произошла при мне, когда я в последний раз был в Петербурге.
  - Он мне говорил, что его сослали за принадлежность к некой секте, название которой я теперь забыл.
  - К секте Татариновой, - подсказал доктору Егор Егорыч.
  - Нет, иначе как-то, - возразил тот.
  - Ну, так Никитовской, должно быть, - отозвался Егор Егорыч.
  - Это вот так! Но почему же она Никитовской называется?
  - Она собственно называется Татарино-Никитовское согласие, и последнее наименование ей дано по имени одного из членов этого согласия, Никиты Федорова, который по своей профессии музыкант и был у них регентом при их пениях.
  - Но сама Татаринова что за особа? Я об ней слыхал... Она, говорят, аристократка?
  - Ну, какая же аристократка! - отвергнул Егор Егорыч. - Она урожденная Буксгевден, и мать ее была нянькой при маленькой княжне, дочери покойного государя Александра Павловича; а когда девочка умерла, то в память ее Буксгевден была, кажется, сделана статс-дамой, и ей дозволено было жить в Михайловском замке... Дочь же ее, Екатерина Филипповна, воспитывалась в Смольном монастыре, а потом вышла замуж за полковника Татаринова, который был ранен под Лейпцигом и вскоре после кампании помер, а Екатерина Филипповна приехала к матери, где стала заявлять, что она наделена даром пророчества, и собрала вкруг себя несколько адептов...
  - В числе которых был, конечно, одним из первых Мартын Степаныч Пилецкий?
  - Да, он, деверья ее - Татариновы, князь Енгалычев, Попов, Василий Михайлыч... - перечислял Егор Егорыч.
  - Но какая же собственно это секта была и в чем она состояла? - спросил доктор.
  - Разно их понимают, - отвечал неторопливо Егор Егорыч, видимо, бывший в редко ему свойственном тихом и апатичном настроении. - Павел Петрович Свиньин, например, доказывал мне, что они чистые квакеры{242}, но квакерства

Другие авторы
  • Якубовский Георгий Васильевич
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович
  • Ратманов М. И.
  • Быков Александр Алексеевич
  • Борн Иван Мартынович
  • Теннисон Альфред
  • Гейнце Николай Эдуардович
  • Перцов Петр Петрович
  • Крузенштерн Иван Федорович
  • Михайлов Михаил Ларионович
  • Другие произведения
  • Воровский Вацлав Вацлавович - У работоспособных
  • Линден Вильгельм Михайлович - В Тихом океане
  • Немирович-Данченко Василий Иванович - Степан Груздев
  • Мопассан Ги Де - Мужчина-проститутка
  • Герцен Александр Иванович - Мимоездом
  • Тургенев Андрей Иванович - Тургенев А. И.: Биобиблиографическая справка
  • Шекспир Вильям - Цимбелин
  • Вяземский Петр Андреевич - Заметка о записке Карамзина, представленной в 1820 году, Императору Александру I касательно освобождения крестьян
  • Писемский Алексей Феофилактович - Ипохондрик
  • Буданцев Сергей Федорович - Литературные письма
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 91 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа