Главная » Книги

Мирбо Октав - Дневник горничной, Страница 4

Мирбо Октав - Дневник горничной


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

sp;  Он стал искать по карманам брюк, сюртука и жилета и, как бы от неожиданности, воскликнул:
  
   - Смотрите! Как раз мелких нет. У меня только эти проклятые тысяче франковые билеты...
  
   И с каким-то искусственным смехом он спросил:
  
   - Пари держу, что вы не разменяете тысячу франков, дедушка Пантуа?
  
   Видя, что хозяин смеется, дедушка Пантуа решил, что и ему нужно засмеяться, и он шутливым тоном ответил:
  
   Ха!.. ха!.. ха!.. Да я никогда не видал этих проклятых билетов!..
  
   Ну тогда, значит, до воскресенья! - заключил хозяин.
  
   Он налил себе стакан сидру и чокался с дедушкой Пантуа, как вдруг хозяйка, приезда которой никто не заметил, вихрем влетела в кухню. Ах, какие у нее были глаза, когда она увидела, что хозяин сидит рядом с бедным стариком и чокается с ним!
  
   - Это что такое? - закричала она побелевшими губами.
  
   Хозяин стал бормотать:
  
   Это шиповник... ты ведь знаешь, моя милая... шиповник... Дедушка Пантуа принес мне шиповник... Все розы замерзли в эту зиму...
  
   Я не заказывала шиповник... Здесь шиповник не требуется...
  
   Это было сказано резким тоном. Затем она повернулась и, хлопнув дверью, ушла. Меня она не заметила.
  
   Хозяин и бедный старик встали. Смущенные, они смотрели на дверь, через которую вышла хозяйка. Затем посмотрели друг на друга, не смея слова сказать. Хозяин первый прервал, тягостное молчание.
  
   Значит, до воскресенья, дедушка Пантуа.
  
   До воскресенья, господин Ланлер.
  
   Будьте здоровы, дедушка Пантуа.
  
   И вы также, господин Ланлер.
  
   Тридцать франков... Я не отказываюсь...
  
   Вы очень добры.
  
   И старик на дрожащих ногах с согнутой спиной вышел и скрылся в темном саду...
  
   Бедный барин! Ему, должно быть, достанется. А дедушка Пантуа вряд ли увидит свои тридцать франков - разве уж очень повезет.
  
   Я не хочу оправдывать хозяйку, но я нахожу, что барин не должен так фамильярничать с людьми, которые гораздо ниже его. Это ниже его достоинства.
  
   Я, конечно, знаю, что ему живется несладко и что он старается помочь своему горю, но это не всегда удается. Когда он поздно возвращается домой с охоты, грязный, мокрый, напевая для храбрости, хозяйка его очень плохо встречает:
  
   Ах! Это очень мило - оставлять меня на целый день одну.
  
   Но, ведь, ты знаешь, моя милая...
  
   Молчи.
  
   Она дуется на него по целым часам. А он ходит за ней повсюду и извиняется.
  
   Но, милая, ты ведь знаешь...
  
   Оставь меня в покое... Надоел...
  
   На следующий день хозяин, понятно, из дому не выходит, и хозяйка кричит:
  
   Что ты здесь все ходишь по комнатам?
  
   Но, милая...
  
   Ушел бы лучше, отправился бы на охоту или черт тебя знает куда! Ты меня раздражаешь. Убирайся!
  
   И он никогда не знает, что ему делать: уходить или оставаться, быть здесь или еще где! Трудная задача... Но так как хозяйка во всех случаях кричит, то он чаще всего уходит. Так он по крайней мере не слышит ее криков.
  
   Ах, право, жаль его!
  
   На другой день утром, развешивая белье на заборе, я увидела хозяина. Он работал в саду. Ночью ветер согнул несколько георгинов и он подвязывал их к древкам.
  
   Он часто работает в саду, если не уходит из дому до завтрака; по крайней мере делает вид, как будто чем-то занимается на этих клумбах. Все же это лучше, чем умирать с тоски сидя в комнатах. Ему тогда никаких сцен не устраивают. Вдали от жены он совершенно другой человек. Его лицо проясняется, глаза светятся, он становится веселым. Право, он недурен... В доме он со мной не разговаривает и, погруженный всегда в свои думы, как будто никакого внимания на меня не обращает, а вне дома никогда не пропустит случая сказать мне какую-нибудь любезность, удостоверившись, впрочем, предварительно, что жена за ним не шпионит. Если ему нельзя со мной заговорить, он на меня смотрит и его взгляды еще более красноречивы, чем слова. Меня очень забавляет поддерживать в нем всеми способами это возбужденное состояние, хотя я еще не решила, стоит ли серьезно кружить ему голову.
  
   Проходя мимо него по аллее, где он работал, наклонившись над своими георгинами, я на ходу сказала ему:
  
   О! Как вы сегодня трудитесь, барин!
  
   Да! - ответил он. - Эти проклятые георгины! Вы понимаете.
  
   Он мне предложил остановиться на минуту.
  
   - Ну как, Селестина? Надеюсь, привыкаете у нас?
  
   Вечная мания! И это неумение завязать какой-нибудь разговор!.. Чтобы доставить ему удовольствие, я ответила, смеясь:
  
   Да, барин, конечно. Я привыкаю.
  
   В добрый час... Это, наконец, не такое уж большое несчастье... не такое большое несчастье.
  
   Он вдруг выпрямился, посмотрел на меня очень нежным взглядом и повторил: 'Не такое большое несчастье', стараясь придумать в это время что-нибудь поумнее.
  
   Расставив ноги, подбоченясь и широко раскрыв глаза, он воскликнул:
  
   - Держу пари, Селестина, что у вас были шалости в Париже! Были шалости!..
  
   Я не ожидала этого и чуть не рассмеялась. Стыдливо опустив глаза, со смущенным видом и стараясь краснеть, как и подобает в таких случаях, я тоном упрека произнесла:
  
   Ах! Сударь!..
  
   Отчего же? - настаивал он. - Такая красивая девушка, как вы... с такими глазами!.. Ах! вы, наверное, шалили!.. И тем лучше. Я стою за то, чтобы наслаждаться жизнью, черт возьми! Я за любовь!..
  
   Хозяин как-то странно воодушевлялся. Во всей его сильной, мускулистой фигуре видно было страстное возбуждение. Он вспыхнул весь, страсть горела в его глазах... И мне захотелось окатить его холодным душем. Очень сухо и с достоинством я сказала:
  
   - Вы ошибаетесь, сударь. Вы думаете, что разговариваете со своими прежними горничными. Вы должны знать, что имеете дело с честной девушкой.
  
   И чтобы доказать, до какой степени я была оскорблена, я прибавила:
  
   - Вы заслужили, сударь, чтобы я все это рассказала нашей супруге.
  
   И я сделала движение, чтобы уйти. Барин быстро схватил меня за руку.
  
   - Нет... нет!.. - лепетал он...
  
   Я и сама не знаю, как мне удалось все это сказать и не расхохотаться.
  
   Он был бесконечно смешон: как-то весь размяк, раскрыл рот, лицо приняло какое-то глупое и трусливое выражение. Он стоял молча и почесывал себе затылок.
  
   Вблизи нас стояло старое грушевое дерево, широко раскинув свои ветви, покрытые лишаями и мхами, несколько груш висело над самой головой. Где-то по соседству насмешливо прокричала ворона. Притаившись у куста, кошка отмахивалась лапкой от шмеля. Молчание становилось все более тягостным для хозяина... Наконец, после невероятных усилий он с какой-то смешной гримасой спросил у меня:
  
   Любите вы груши, Селестина?
  
   Да, барин.
  
   Я не сдавалась и отвечала тоном полного равнодушия.
  
   Из боязни быть замеченным женой он колебался несколько секунд. И вдруг, как маленький воришка, быстро сорвал грушу с дерева и дал ее мне. Ах как он был жалок!.. Его колени сгибались, рука дрожала...
  
   Возьмите, Селестина, спрячьте ее в своем переднике. Ведь вам на кухне никогда не дают груш?..
  
   Нет, барин.
  
   Ну хорошо... я вам еще буду давать... иногда... потому что... потому что... я хочу, чтобы вы были счастливы...
  
   Искренность и пыл его страсти, застенчивость, неловкие движения, смущенная речь и сила, все это привело меня в умиление. Смягчив немного выражение своего лица и улыбаясь, я сказала ему:
  
   - О, Господи!.. Если бы барыня вас увидела!
  
   Он смутился сначала, но, так как нас отделяли от дома густые каштаны, то он скоро оправился и, радуясь тому, что я стала менее сурова, воскликнул:
  
   - Ну что барыня?.. Ну что?.. Смеюсь я над барыней. Надоела она мне... ах как надоела!..
  
   Я строго заметила:
  
   - Вы не правы, барин... вы не справедливы - барыня очень милая женщина.
  
   Он подскочил:
  
   - Очень милая? Она? Ах, Боже мой! Да вы не знаете, что она сделала? Ведь она отравила мне жизнь. Чем я стал из-за нее? Ведь надо мной везде смеются... и все из-за жены... Моя жена?.. Ведь это... это... корова... да, Селестина, корова... корова... корова!..
  
   Я ему стала читать мораль. Лицемерно расхваливала энергию, хозяйственность и все другие добродетели барыни. Он раздраженно прерывал меня:
  
   - Нет, нет!.. Корова... Корова!..
  
   Я, наконец, успокоила его немного. Бедный! Я им играла с удивительной легкостью. Одного моего взгляда было довольно, чтобы он перешел от гнева к умилению.
  
   - О! Вы такая мягкая, - заговорил он, - такая воспитанная... и такая добрая, должно быть!.. А посмотрите на эту корову!
  
   Перестаньте, барин... перестаньте!..
  
   Он снова начал:
  
   Вы такая мягкая... А ведь вы только горничная.
  
   Он подошел ко мне и очень тихо сказал:
  
   Если бы вы хотели, Селестина...
  
   Если бы я хотела... чего?..
  
   Если бы вы хотели... вы сами знаете... вы сами знаете...
  
   - Вы хотели бы, может быть, изменять своей жене со мной?
  
   Он не понял выражения моего лица. Он стоял с выпученными глазами, с раздувшимися венами на шее и влажными губами. Глухим голосом он ответил:
  
   Ну да!.. Ну да, конечно!..
  
   Вы об этом не думаете, барин!
  
   Я только об этом и думаю, Селестина.
  
   Он весь покраснел.
  
   Ах, барин, вы опять начинаете...
  
   Он хотел схватить меня за руки и притянуть к себе.
  
   Ну, да... - бормотал он. - Я опять начинаю. Я опять начинаю... потому что... потому что... я без ума от вас... от тебя, Селестина, потому что я думаю только об этом, потому что я не сплю по ночам, потому что я совсем заболел. И не бойтесь меня. Я не зверь... я... я... вам ребенка не сделаю... клянусь вам. Я... я... мы... мы...
  
   Замолчите, сударь, и на этот раз я все расскажу вашей жене. Что если бы кто-нибудь увидел вас в саду в таком состоянии?
  
   Он остановился, как пришибленный. У него был какой-то сокрушенный, пристыженный, глупый вид, и он не знал, что делать со своими руками, глазами, куда девать свое тело. Он смотрел на землю у своих ног, на старую грушу, на сад и ничего не видел. Наконец, он снова нагнулся над повалившимися георгинами и, вздыхая, заговорил:
  
   - Я вам только что сказал, Селестина. Я вам сказал это... очень просто... Какая я старая скотина!.. Не нужно этого... и барыне не нужно говорить. Ведь правда: что если бы кто-нибудь увидел нас в саду?
  
   Я едва удержалась от смеха.
  
   Да, мне хотелось смеяться, но и еще какое-то чувство шевелилось у меня в груди... что-то - как бы это выразить? - что-то материнское. Правда, удовольствия мало было бы спать с хозяином... К тому же одним больше или меньше, разве это могло иметь значение? Но я могла ему дать счастье, и я была бы рада этому, потому что в любви давать счастье другим, может быть, приятнее, чем получать его. Даже тогда, когда наше тело остается нечувствительным к ласкам, мы испытываем огромное наслаждение, когда в наших объятиях мы видим мужчину, совершенно обессиленного, беспомощно вращающего своими глазами... Забавно также посмотреть, что будет с хозяйкой. Подождем немного.
  
   Хозяин целый день не выходил из дому. Он подвязал свои георгины, а после обеда с ожесточением больше четырех часов колол дрова в сарае. С какой-то гордостью я прислушивалась из прачечной к сильным ударам колуна по железным клиньям.
  
   Вчера барин с барыней весь день после обеда провели в Лувье. Барину нужно было повидать своего поверенного, а барыне свою портниху. Ее портниху!
  
   Я воспользовалась этой передышкой, чтобы побывать у Розы, которую я не видела с того памятного воскресенья. Я была также не прочь познакомиться с капитаном Може...
  
   Вот уж действительно редкий тип, доложу я вам. Представьте себе голову карпа с седыми усами и бородкой. Очень сухой, нервный, подвижный, он никогда на одном месте не сидит; он вечно работает то в саду, то в своей маленькой столярной мастерской, напевая военные песни или подражая полковой трубе.
  
   У него красивый, старый сад, разбитый на четырехугольники, со старомодными цветами, которые можно встретить еще только в захолустных деревнях у очень старых священников.
  
   Когда я пришла, Роза сидела под тенистой акацией за деревенским столом, на котором стояла ее корзинка с работой, и штопала чулки, а капитан, сидя на корточках на одной из лужаек, в какой-то старинной полицейской фуражке на голове, затыкал дыры в старой лейке.
  
   Меня приняли очень радушно. Роза приказала мальчику, который полол грядку с маргаритками, принести бутылку с настойкой и стаканы.
  
   После первого обмена приветствиями капитан спросил у меня:
  
   - Ну что, ваш Ланлер еще не лопнул? Да! Вы можете гордиться, вы служите у знаменитого обжоры. Мне очень жаль вас, моя дорогая.
  
   Он мне рассказал, что раньше они с моим хозяином жили добрыми соседями и неразлучными друзьями. Ссора из-за Розы сделала их смертельными врагами. Мой хозяин упрекал капитана за то, что он унижает свое достоинство, сажая с собою за стол свою прислугу.
  
   Прерывая свой рассказ, капитан как бы призвал меня в свидетели.
  
   С собой за стол! Ну а если я хочу класть ее с собой в постель?.. Что... я и на это права не имею?.. Разве это его дело?
  
   Конечно, нет, господин капитан.
  
   Роза каким-то стыдливым голосом прибавила:
  
   - Совсем одинокий человек, не правда ли?.. Это так естественно.
  
   После этой пресловутой ссоры, которая едва не закончилась дракой, прежние друзья не перестают судиться друг с другом.
  
   - Все каменья из моего сада, - заявил капитан, - я бросаю через ограду в сад Ланлера. Они попадают в парники, в окна... что ж!... тем лучше... Ах, какая это свинья! Впрочем, вы сами увидите.
  
   Заметив камень на аллее, он бросился его поднимать, затем очень осторожно подошел к ограде и изо всех сил бросил камень в наш сад. Мы услышали звук разбиваемого стекла. Торжествуя и задыхаясь от смеха, он подошел к нам и пропел:
  
   - Еще одно окно высажено... чисто сделано...
  
   Роза смотрела на него нежным материнским взглядом. Она была в восхищении от него.
  
   - Какой он проказник! Совсем ребенок! - сказала она мне. - Как он молод для своих лет!
  
   Когда мы выпили по маленькой рюмке настойки, капитан Може предложил мне оказать честь пройтись по его саду. Роза отказалась сопровождать нас, ссылаясь на свою астму, и советовала нам не заставлять себя ждать слишком долго.
  
   - Впрочем, - прибавила она в шутку, - я буду смотреть за вами.
  
   Капитан мне показал все свои аллеи и все клумбы с цветами. Он называл мне наиболее красивые из них, и каждый раз прибавлял при этом, что таких нет у свиньи Ланлера. Вдруг он сорвал маленький, очень красивый и причудливый цветок и, вращая его между пальцами, спросил у меня:
  
   Ели вы его когда-нибудь?
  
   Я так была ошеломлена этим нелепым вопросом, что не нашлась, что ответить. Капитан подтвердил:
  
   А я ел. Великолепный вкус. Я ел все цветы, которые здесь растут... Тут есть и хорошие, есть и похуже. Есть и такие, которые мало чего стоят... Вообще, я все ем...
  
   Он прищурил глаза, прищелкнул языком, потрепал себя по животу и повышенным голосом, в котором звучал какой-то вызов, повторил:
  
   - Да, я все ем!..
  
   Мне захотелось польстить его мании.
  
   И вы правы, господин капитан.
  
   Конечно, - ответил он не без гордости. - И я ем не только растения, но и животных... животных, которых никто не ест... животных, которых никто не знает... Да, я все ем...
  
   Мы продолжали свою прогулку вокруг клумб с цветами, по узким аллеям, где тихо качались на стеблях красивые чашечки, голубые, желтые, красные. Когда я смотрела на эти цветы, мне казалось, что капитан испытывал какие-то радостные ощущения в своем желудке. Он как-то медленно и мягко облизывал языком свои потрескавшиеся губы.
  
   Он еще прибавил:
  
   - И я вам должен сказать: нет таких птиц, насекомых, червяков, которых бы я не ел. Я ел хорьков, ужей, кошек, сверчков, гусениц... Я все ел... Об этом все знают у нас. Когда находят какое-нибудь животное, живое или мертвое, которого никто не знает, тогда говорят: 'Нужно снести капитану Може...'. Мне приносят, и я съедаю... Зимой, в большие холода, пролетает много неизвестных птиц... из Америки, еще из более далеких стран, может быть... Их приносят мне, и я их ем. Я держу пари, что нет такого человека в мире, который ел столько вещей, сколько я. Я все ем...
  
   Вернувшись с прогулки, мы сели под акацией. Я уже хотела уходить, как капитан воскликнул:
  
   - Ах!.. Нужно мне вам показать любопытную штуку, вы, наверное, ничего подобного никогда не видели.
  
   И он громко позвал:
  
   - Клебер! Клебер!
  
   Клебер - это мой хорек, объяснил он мне. Феномен...
  
   И еще раз позвал:
  
   Клебер! Клебер!
  
   Тогда на одной ветви, над нами, из-за зеленых и желтых листьев показалась розовая мордочка и два маленьких, очень живых черных глаза.
  
   - Ах! Я так и знал, что он здесь поблизости. Иди сюда, Клебер! Псстт!..
  
   Животное проползло по ветви и осторожно спустилось по стволу, цепляясь когтями за кору. Оно было покрыто белой шерстью в рыжих пятнах и передвигалось мягко и грациозно, как змея. Оно встало на землю и в два прыжка было уже на коленях у капитана, который очень нежно стал его ласкать:
  
   - Ах! Мой милый Клебер! Ах! Мой прелестный, маленький Клебер!
  
   Он обернулся ко мне:
  
   - Видели ли вы когда-нибудь такого ручного хорька? В саду, повсюду он следует за мной, как маленькая собачка. Мне стоит только позвать его, как он уже здесь, смотрит на меня, виляет хвостом. Он ест с нами, спит с нами. Право, я его люблю больше, чем человека. Мне давали за него триста франков, я отказался, и не отдам его за тысячу, за две тысячи франков. Сюда, Клебер.
  
   Животное подняло голову к хозяину, вскочило к нему на плечи, нежилось, ласкалось и обвилось вокруг шеи капитана, как галстук. Роза ничего не говорила, она казалась рассерженной.
  
   Вдруг адская мысль мелькнула у меня в голове.
  
   - Держу пари, - сказала я, - держу пари, господин капитан, что вы не сможете съесть своего хорька!
  
   Капитан посмотрел на меня сначала с большим удивлением, затем с бесконечной грустью... Глаза его стали совершенно круглыми, губы дрожали.
  
   - Клебера? - бормотал он, - съесть Клебера?
  
   Очевидно, такого вопроса никто ему никогда не предлагал, ему, который ел все... Перед ним как будто открылся новый мир съестного.
  
   - Держу пари, - повторила я с жестокой настойчивостью, - что не сможете съесть своего хорька?
  
   Испуганный, грустный, движимый каким-то таинственным чувством, старый капитан поднялся со скамьи. В нем заметно было какое-то необыкновенное возбуждение.
  
   - Повторите еще раз! - прошептал он.
  
   Резко, отчеканивая каждое слово, я в третий раз сказала:
  
   Держу пари, что вы не сможете съесть вашего хорька!
  
   Я не смогу съесть своего хорька? Что вы сказали? Вы сказали, что я не буду его есть?., да. Вы это сказали? Ну так вы сейчас увидите... Я все ем...
  
   Он схватил хорька, моментально переломил ему позвоночник и бросил на дорожку аллеи бездыханный трупик, крикнув при этом Розе:
  
   - Приготовь мне из него рагу на ужин!
  
   И с какими-то безумными жестами убежал и заперся в комнатах.
  
   Я испытывала в течение нескольких минут невыразимый страх. Вс, е еще подавленная своим ужасным поступком, я поднялась, чтобы уйти. Я была очень бледна. Роза проводила меня. Улыбаясь, она сказала мне:
  
   - Я не сержусь за то, что вы это сделали. Он слишком сильно любил своего хорька. Я не хочу, чтобы он что-нибудь любил. Я нахожу, что и цветы он уж слишком сильно любит...
  
   После короткого молчания она прибавила:
  
   - Он вам этого никогда не простит. Этому человеку верить нельзя... Еще бы!.. Старый солдат!..
  
   Через несколько шагов она опять заговорила:
  
   - Будьте осторожней, моя милая. Про вас уже начинают болтать. Вас, кажется, видели вчера в саду с господином Ланлером. Поверьте мне, это очень неблагоразумно с вашей стороны. Он вас разукрасит, если не постарался уже. Будьте осторожны и помните. С этим человеком шутки плохи. С одного раза... ребенок...
  
   Запирая за мной калитку, она простилась:
  
   - Ну, до свиданья! Пойду теперь готовить свое рагу.
  
   Целый день я видела перед глазами маленький трупик бедного хорька на дорожке аллеи.
  
   Сегодня за обедом, когда я подавала десерт, хозяйка очень строго сказала мне:
  
   - Если вы любите сливы, то вы должны просить у меня. Я уж посмотрю, можно ли вам дать, но я вам запрещаю брать самой.
  
   - Я не воровка, барыня, и не люблю слив, - ответила я.
  
   Хозяйка настаивала:
  
   Я вам говорю, что вы брали сливы.
  
   Если вы считаете меня воровкой, - возразила я, - то
  
   рассчитайте меня.
  
   Хозяйка вырвала у меня из рук тарелку со сливами.
  
   - Барин съел утром пять штук. Всего было тридцать две, теперь осталось только двадцать пять... значит, две украли вы. Чтобы этого больше не было!..
  
   Это была правда... Я съела две... Она их сосчитала! Нет! В жизни таких не видала!
  
  
  

  V
  
  
   28 сентября.
  
   Моя мать умерла. Это известие я получила сегодня по почте. Хотя я от нее ничего, кроме побоев, не видела, меня это опечалило, и я много, много плакала... Застав меня в слезах, хозяйка мне сказала:
  
   Это еще что за манера?
  
   Я ответила:
  
   Моя мать, моя бедная мать умерла!
  
   Своим обычным голосом хозяйка на это заметила:
  
   - Это несчастье, но я тут ничего не могу поделать. Во всяком случае работа от этого не должна страдать.
  
   И это все... Ах, право, какая она добрая!
  
   Меня поразило это совпадение между смертью моей матери и мучительным концом маленького хорька, и я почувствовала себя от этого еще более несчастной. Я подумала, что это мне в наказание послано и что моя мать, может быть, не умерла бы, если бы я не заставила капитана убить бедного Клебера... Сколько я ни повторяла себе, что моя мать умерла раньше хорька, ничего не помогало, и эта мысль меня преследовала целый день, как угрызение совести...
  
   Мне хотелось бы туда поехать... Но Одиерн так далеко... на краю света!.. И у меня денег нет. Когда я получу жалованье за первый месяц, мне придется уплатить в контору, и нельзя будет даже заплатить своих мелких долгов, которые я сделала, когда была без места.
  
   Да и зачем ехать? Брат мой служит на казенном пароходе, в Китае должно быть, потому что от него что-то давно уже никаких вестей не слышно... А где теперь сестра Луиза, не знаю... С тех пор, как она с Жаном-ле-Дюффом уехала от нас, о ней ничего не известно... Черт ее знает, где она шатается!.. Может быть, она где-нибудь служит, а может быть, также умерла. И брат, может быть, тоже умер...
  
   Да и что мне там делать, на родине?.. У меня там никого нет, а от матери, вероятно, ничего не осталось. Ее жалких тряпок и мебели не хватит даже на то, чтобы заплатить, что она задолжала за водку.
  
   Странно, однако... Пока она была жива, я почти никогда не думала о ней, не испытывала желания ее видеть... Я писала ей только, когда меняла место, чтобы сообщить свой адрес. Сколько она меня била... Сколько я настрадалась у нее, у этой вечно пьяной женщины! А после того, как я узнала, что она умерла, у меня душа болит, и я чувствую себя еще более одинокой, чем раньше... Я ясно помню свое детство. Пред моими глазами встают все люди и предметы, среди которых я начала свой трудный жизненный путь... Право, слишком много горя у одних и слишком много счастья у других. Нет на свете справедливости.
  
   Однажды ночью, я вспоминаю - я еще была совсем маленькая, - мы были разбужены звуками рожка со спасательной лодки. О! Как они жалобны, эти звуки ночью, в бурю!.. Еще с вечера дул сильный ветер; в порту все было покрыто пеной от разбушевавшихся волн; только несколько шлюпок вернулось вовремя... остальные, конечно, были в опасности...
  
   Зная, что отец ловил рыбу вблизи острова Сена, моя мать не особенно беспокоилась. Она была уверена, что он приютился в порту острова, как он делал всегда в таких случаях... Однако, заслышав звуки рожка со спасательной лодки, она поднялась, дрожа всем телом, бледная, наскоро завернула меня в большую шаль, и мы пошли к молу... Моя сестра Луиза, которая уже была большая, и мой меньший брат шли за нами, восклицая:
  
   Ах, святая Дева!.. Ах, Боже наш!
  
   И она также причитала:
  
   Ах, святая Дева!.. Ах, Боже наш!
  
   Улицы были полны народу: тут были старики, женщины, дети. На набережной, в тех местах, откуда раздавались крики с лодок, толпились какие-то испуганные тени. На молу трудно было устоять из-за сильного ветра и рева волн, разбивавшихся о каменные глыбы.
  
   Везде было темно, и на берету, и на море, и только время от времени вдали, в лучах света, падавшего с маяка, белели огромные гребни волн... Несмотря на толчки при восклицаниях: 'Ах, святая Дева!.. Ах, Боже наш!..', несмотря на сильный ветер и даже до некоторой степени укачиваемая этими толчками и утомленная шумом, я заснула на руках у матери... Я проснулась в низкой комнате и увидела какие-то темные фигуры, мрачные лица, жестикулирующие руки, я увидела на походной кровати, освещенной двумя свечами, огромный труп... 'Ах, святая Дева! Ах, Иисусе, Боже наш!' Какой это был ужасный труп, длинный, голый, вытянутый; лицо в ссадинах, тело в кровавых шрамах, в синих кровоподтеках... Это был мой отец...
  
   Я его и теперь еще вижу перед своими глазами... Волосы у него прилипли к черепу, а запутавшиеся в них морские водоросли образовали как бы корону на голове... Люди стояли, наклонившись над ним, терли ему кожу горячими суконными тряпками, вдували ему воздух через рот. Тут были мэр, священник, таможенный капитан, морской жандарм... Мне стало страшно, я сбросила с себя шаль и, бегая между ног этих людей по мокрым плитам, стала кричать: 'Папа... Мама...' Наша соседка унесла меня из комнаты.
  
   Начиная с этого времени, моя мать стала пьянствовать. Она, правда, сначала попробовала, было, работать на упаковке сардинок, но так как она всегда была пьяна, то хозяева не хотели ее держать. Тогда она сидела дома, тосковала и пила, а когда напивалась, колотила нас... Не знаю, как я в живых осталась...
  
   При первой возможности я убегала из дома, по целым дням играла на набережной, воровала в садах и шлепала по лужам во время морских отливов... А часто мы уходили с маленькими мальчиками по Плогофской дороге в долину, покрытую травой и густым кустарником и защищенную от морского ветра, и под белыми терновниками предавались всяким грязным забавам. Возвращаясь вечером домой, я заставала свою мать распростертой на полу у порога, с испачканным рвотою ртом, с разбитой бутылкой в руке... Часто я должна была перешагнуть через нее, чтобы войти в комнату... Ее пробуждение было страшно... У нее появлялась страсть к разрушению. Не слушая ни моих просьб, ни моих криков, она стаскивала меня с кровати, гоняла по комнате, била меня о мебель и кричала:
  
   - Я с тебя шкуру сдеру!.. Я с тебя шкуру сдеру!
  
   Сколько раз я уже думала, что моя смерть пришла.
  
   Затем она стала развратничать, чтобы было на что пить. По целым ночам не переставали стучаться в двери нашего дома... Приходил матрос и наполнял комнату сильным запахом морской соли и рыбы... Он ложился, оставался час и уходил. Затем приходил другой, также ложился, оставался час и уходил... Сколько драк и диких криков бывало в эти ужасные ночи и сколько раз в дело должны были вмешиваться жандармы!
  
   Целыми годами тянулась такая жизнь... Нас никто не хотел знать - ни меня, ни сестру, ни брата. Нас избегали на улицах. Честные люди прогоняли нас каменьями от своих домов, когда мы приходили попрошайничать или воровать. В один прекрасный день сбежала от нас моя сестра, которая также стала развратничать с матросами. За ней последовал и брат, который нанялся юнгой. Я осталась одна с моей матерью.
  
   В десять лет я уже не была целомудренной. Узнав, что такое любовь по печальным примерам из жизни матери, развращенная грязными забавами, которым я предавалась вместе с маленькими мальчиками, я очень рано физически развилась... Несмотря на лишения и побои, проводя свое время постоянно на воздухе у моря, свободная и сильная, я так выросла, что в одиннадцать лет у меня уже были первые проявления половой зрелости... Я еще казалась подростком, но была уже почти женщиной...
  
   В двенадцать я уже окончательно стала женщиной... и потеряла свою невинность... Насильно? Нет, ничуть. Добровольно? Да, почти... по крайней мере в такой же степени, в какой был наивен и чистосердечен мой порок, мой разврат. Однажды в воскресенье, после большой обедни помощник мастера из сардиночного заведения, старик, мохнатый и вонючий, как козел, с лицом, заросшим густой бородой и волосами, увел меня на песчаный берег со стороны церкви, св. Иоанна. И там в укромном месте под утесом, в темном отверстии скалы, где чайки вьют свои гнезда и матросы прячут свою найденную в море добычу, там, на ложе из гниющих водорослей он овладел мною... без всякого протеста и борьбы с моей стороны... за один апельсин. Его звали смешным именем: г Клеофас Бискуйль...
  
   И вот что для меня непонятно и ни в одном романе я не находила объяснения этому. Г. Бискуйль был некрасив, груб и отвратителен... К тому же за эти четыре или пять раз, когда он меня таскал в эту темную дыру в скале, я, могу сказать, никакого удовольствия от него не получила; напротив. Тогда почему же при воспоминании о нем - а это у меня бывает часто - у меня с уст не срывается проклятий по его адресу? При этих воспоминаниях, которые для меня приятны, я чувствую большую признательность, большую нежность и даже искреннее сожаление о том, что я никогда не увижу больше этого отвратительного человека таким, каким он был на ложе из водорослей.
  
   Да будет мне позволено по этому поводу почтительнейше внести и свою лепту в материалы для биографий великих людей.
  
   Поль Бурже был интимным другом и духовным руководителем графини Фардэн, у которой я в прошлом году служила горничной. Я всегда знала, что он один познал до недосягаемой глубины сложную натуру женщины. Много раз у меня появлялась мысль описать ему этот психологический случай из области любви... Но я не решалась... Не удивляйтесь моим мыслям по такому поводу. Я готова согласиться, что это совсем не свойственно прислуге. Но в салоне графини только и говорили, что о психологии... А это известный факт, что мы всегда думаем о том, о чем думают наши хозяева, и о том, о чем говорят в салонах, говорят также и в людской. К несчастью, у нас в людской не было Поля Бурже, который мог бы осветить те вопросы женской психологии, которые у нас дискутировались... Даже объяснения самого Жана не удовлетворяли меня.
  
   Однажды хозяйка послала меня отнести 'спешное' письмо знаменитому писателю. Он лично вручил мне ответ. Тогда я решилась изложить ему вопрос, который меня мучил, и объяснила при этом, что вся эта темная и скабрезная история случилась с одной моей подругой... Поль Бурже меня спросил:
  
   - Кто такая ваша подруга? Девушка из народа? Бедная, наверное?..
  
   - Такая же горничная, как и я, уважаемый учитель.
  
  &n

Другие авторы
  • Юшкевич Семен Соломонович
  • Гейнце Николай Эдуардович
  • Уткин Алексей Васильевич
  • Тынянов Юрий Николаевич
  • Башилов Александр Александрович
  • Копиев Алексей Данилович
  • Перцов Петр Петрович
  • Трубецкой Сергей Николаевич
  • Красовский Василий Иванович
  • Поуп Александр
  • Другие произведения
  • Иловайский Дмитрий Иванович - Петр Великий и царевич Алексей
  • Лондон Джек - Путешествие на "Ослепительном"
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Лунные муравьи
  • Бальмонт Константин Дмитриевич - Предисловие к драме "Любовь после смерти"
  • Мертваго Дмитрий Борисович - Д. Б. Мертваго: краткая справка
  • Михайлов Михаил Ларионович - Михайлов М. Л.: Библиография
  • Ясинский Иероним Иеронимович - И. И. Ясинский. Личный фонд рукописного отдела
  • Апухтин Алексей Николаевич - Великосветские произведения
  • Лейкин Николай Александрович - С визитами
  • Добролюбов Александр Михайлович - Из Книги Невидимой
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 184 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа