Главная » Книги

Эртель Александр Иванович - Гарденины, их дворня, приверженцы и враги, Страница 8

Эртель Александр Иванович - Гарденины, их дворня, приверженцы и враги



, Веденеич, ржаного хлеба звания не слыхать. Все пирог, все пирог... каша с салом, а ежели масло в сухие дни, так невпроворот масла нальют, окромя того - ветчина, водкой поят которые... Одно слово - казак, в рот ему дышло! Ну, скажешь, стой, Гаврюшка! Ну, сошла трава, стога пометали, убрались, что тогда-то мы станем делать?..
  Ах, разудалая твоя голова! А пшеничка-то матушка? Мы траву подваливаем, а она зреет, колышется, разбегается, конца-краю не видно. Жни, коси, молоти вплоть до самого успенья... да что до успенья - хоть до заговенья работы найдется. Набивай кошель - и шабаш.
  - Ана и на Графской, случается, хорошие бывают заработки, - нерешительно возражал Андрон.
  - У, обдумал! У, елова голова, слово высидел! Там, понимаешь ты, кто? Там ты прямо - барин. Ну-ка, скажи мне казак грубое слово... я прямо, господи благослови, наплюю ему в морду и пойду себе в другое место. Али хлеб не хорош, али пшено не чистое... Да за всякий пустяк я на него холоду нагоню. А что касательно, как в наших местах, в рыло залезать, да там и не слыхано такого озорства. Там прямо это считается за разбой.
  - Купцы и у нас мало дерутся, - сказал Андрон, - это у господ точно есть привычка: наш управитель первым долгом по зубам норовит... А купцы не так чтоб драчуны.
  - Рассказывай! Вот ты мне будешь рассказывать, елова голова, когда у меня и посейчас рубец на спине: купца Мягкова приказчик нагайкой полыхнул. Ну, да что об этом толковать!.. Ну, ладно, будь по-твоему - выпадет урожайный год, и здесь заработки найдутся. Так? Ладно. Но вот что я тебе, паря, скажу: и-их, да и опостылела же своя сторона! Я правду скажу: меня тянет в казаки. Воля, братец ты мой! Развязка!.. Ты смекни, запиши: правду говорит Гаврюшка. Что набилось народу в наших местах, что деревень, что тесноты... Куда ни повернись - чужое, да не твое, да господское, да суседское... Ой, кабы кому на ногу не наступить! А какой ты есть человек в своей деревне?
  Захотели тебя выпороть - выпороли, захотели по морде съездить - съездили, волостной катит - пужаешься, барин мчится - поджилки трясутся со страху. Ну что за жисть? Братнин телок намедни в барском пруду напился, - штрах, руп-целковый! Да провались он с целковым, - скучно, слова грлова! Вот я о чем говорю. И-и, такая-то, братец мой, скука - смерть!.. Ну, поработал ты на Графской, - ну, хорошо... Да ведь поработал неделю - опять в деревню воротишься... ну, дом проведать, хлеба взять...
  А тут волостные, а тут сборщики, сотские, десятские... Ах, тоска! Ах, скука! Глянешь в поле - межнички да межнички, да кабы, сохрани господи, барский овес не потравить...
  - У нас этого нету, у нас вольготно насчет кормов.
  - Погоди, нажмут и вам холку! Это вот пока управитель-то бога помнит...
  - Помнит он, разрази его душу! - внезапно озлобясь, сказал Андрон.
  - Ну, вот! Ну, вот! О чем же я и говорю, слова твоя голова?.. Но завались ты на низы - ты и думать забыл, какой такой барин и какая потрава. Шапки не ломаешь, колокольцев не слышишь. Ходи браво, добрый молодец, гляди весело! Коли хочешь - кланяйся, запрет не положен, - кланяйся синему морю, бойся высокой травы, опасайся, - камыш шумит, гуси, утки гогочут в низинных местах. Эй, собирайся, слова голова, уламывай родителя! Принесешь к Кузьме-Демьяне сотенный билет... Запиши: Гаврюшка сказал.
  - Уломаешь его, дожидайся! У нас в дому - сапог не справишь, а не то что отпустить в казаки. Вот четвертый год оболонки-то ношу, - и Андрон выставил из-под стола запльтанный порыжелый сапог и презрительно поглядел на него.
  - Ой ли? Строг родитель?.. Ну, уж не знаю. Мой тоже куды был строг покойник, но я по-свойски с ним разделался. Не хочешь отпускать по добру? - Нет. - Отделяй, коли так! Туда-сюда, иди, говорит, на все четыре стороны в чем из матери вылез... Ой ли, старый кобель?
  А нука, сбивай сход, - ну-ка, старички, рассудите побожьему... Да прямо, слова голова, старикам ведро в зубы.
  И рассудили: Гаврюшке - клеть рубленую, Гаврюшке - мерина да стрыгуна, Гаврюшке - пяток овец, ржи на посев, кладушку овса. Ничего, я по-свойски разделался с родителем.
  - Ну, у нас эдак не выгорит. У нас и слухом не слыхать, чтоб от отца самовольно отделяться.
  - А ты попытай. Отделишься, вот и будет слышно.
  Выгонит, старики не возьмут твою руку - наплевать!
  У тебя что: парнишка один, говоришь? Бабу на хватеру своди, а сам - айда в казаки. Воротишься - сразу избу справишь. Запиши: Гаврюшка сказал - избу справишь.
  - На дорогу-то наколотишь трешницу?
  - Гляди наберется, - нехотя сказал Андрон. - У меня, признаться, с мясоеда пятишница в портках зашита:
  от овса, признаться, утаил.
  - Ну, вот и дуй разудала голова! Развязывай свои дела, да ко мне. Только как ни можно скорей: в середу беспременно выходить надо. И так, шут ее дери, к поздней траве придем: заворошились у меня кое-какие дела - не поспел я вовремя артель сбить. Ну, не беда, на пшеничке заработаем... Так как, Андрон Веденеев, говори толком, идешь?
  - Ты постой. Ты мне расскажи все по порядку: как собираться, что брать, нужно ли билет выправить из волостной...
  - А первое дело, слова голова, бери ты с собой косу... - И Гаврюшка начал обстоятельно, по пальцам, перечислять Андрону, что требуется, чтобы идти "в казаки".
  Андрон слушал, не отводя глаз, разгоряченный пивом, чаем, едою, а еще того больше речами Гаврюшки, протяжным завыванием машины, народом, снующим туда и сюда, и неясным, но соблазнительным привольем где-то далеко, далеко... у синего моря.
  Перед вечером, купивши вместо трех только одну, но зато удивительно хорошую косу, Андрон воротился домой.
  Хмель от вина совершенно прошел в нем, но зато хмель того, о чем он думал и что собирался делать, туманил и мутил его голову.
  Веденей был поставлен сельским старостой еще с того времени, как вводилось "Положение". Когда были крепостные, он находился в милости у Мартина Лукьяныча, случалось, и тогда хаживал в старостах и барские интересы наблюдал строго. А с виду казался ласковым, добродушным старичком, шамкал хорошие слова, приятно улыбался. По старой памяти он и теперь чуть что - схватывал свой посошок и бежал торопливою рысцой за советом к управителю, и что управитель приказывал ему, то он и делал.
  Подъехав к воротам, Андрон слез, ввел кобылу на двор, спутал ее и выпустил на гумно, на траву. Потом взял подмышку косу, взял связку кренделей и пошел к себе в клеть.
  Дверь была отворена в клети, там Андронова баба возилась в сундуке, перебирала холсты. Андрон спрятал косу, положил бублики на кровать, сел, начал болтать ногами Баба вполоборота посмотрела на него.
  - Что долго ездил? - спросила она.
  - Не твоего ума дело, - сказал Андрон и, помолчавши, спросил: - Где батюшка-то?
  - А кто его знает. Поди, с стариками на бревнах сидит. Делов-то им немного.
  - А брат Агафон?
  - К сватам ушел с невесткой. Повадились, шляются каждый праздник.
  - А Микитка где?
  - На барском выгоне, за телятами батюшка свекор услал. Что я тебе хотела поговорить, Веденеич, ты погутарь с батюшкой свекром. Вот только что дядя Ивлий ушел:
  выдумали моду два раза на неделе полы мыть. Нам это непереносно. Чтой-то на самом деле?.. И так загаяли, на улицу стало нельзя показаться. Нонче солдатка Василиса так прямо и обозвала управителевой сударкой... Ты, чать, муж.
  - Ну, ты помолчала бы. Ведь только языком виляешь, сволочь, а сама небось до смерти рада.
  Баба выпрямилась, стала креститься и клясться:
  - Да разрази меня гром... да провалиться мне в тартарары... да чтоб мне не видать отца с матерью...
  - Ладно, ладно. Замолчи.
  Но баба уже всхлипывала:
  - Чтой-то на самом деле?.. Батюшка свекор понуждает, люди смеются. Василиска проходу не дает - лается...
  а тут и ты взводишь напраслину.
  - Замолчи, говорю.
  - Чего молчать? Не стану молчать. Я за тебя из честной семьи шла. Я думала, ты путевый... А ты за жену заступиться не можешь. Какой ты мне, дьявол, муж?.. Старый кобель распоряжается, а вы рта не смеете разинуть...
  Маленькие жеребцы! Сука невестушка в гости повадилась... ей все ничего, все ничего!.. Аль я слепа... аль я не вижу - Агафошка глаза себе прикрывает, будто не видит, - беззубый шут к Акульке подлаживается...
  Андрон не спеша встал и ударил жену по уху. Свалился повойник, баба с причитаниями нагнулась подымать его, другою рукой собирала растрепавшиеся косы. Андрон сел и смотрел на бабу равнодушным оком. Та оправилась и, всхлипывая, бормоча невнятные слова, принялась вновь перебирать холсты.
  - Ты вот что, - сказал Андрон, - завтра на барский двор не ходи.
  Баба так и выпрямилась и большими глазами посмотрела на мужа.
  - Ты очумел? - выговорила она. - А батюшка-то?
  - Зто уж не твое дело. Я сказал - и кончено. А там не твое дело! - и, помолчав, добавил: - Завтра в волостную пойду, билет надо выправить. - И еще помолчавши, сказал: - В казаки уйду, на заработки.
  - Да ты во хмелю, Андрошка!
  - Ишь не во хмелю, а ты слушай, что говорят. Чтоб прямо к авторнику были бы чистые портки, рубаха, онучи... да лепешек напеки пОболе. В середу, господи благослови, выходить надо.
  - Ей-богу, ты натрескался! Да он те, батюшка свекор, такие казаки задаст - до новых веников не забудешь!
  Аль не знаешь его ухватку?
  - Не отпустит, скажешь?
  - Ну, посмотрю на тебя - дурак ты, Андрон! Да какой же полоумный отпустит?
  - А отчего, спросить у тебя?
  - Оттого - отродясь не слыхано! - Баба еще хотела прибавить, отчего не отпустит, но рассердилась. - Тьфу, да оттого, что ты дурак! - крикнула она.
  - Поговори, поговори, может я тебе еще шлык-то сшибу, - и Андрон сделал вид, что приподымается. Тогда баба испугалась и опять захныкала:
  - Чтой-то, господи .. аль я сиротинушкой на свет родилась!.. На кого ж ты меня покидаешь, Андрон Веденеич?.. Ведь Акулька-то меня поедом съест. Куда мне притулиться? Куда деться?.. Занесет тебя в дальнюю сторонушку - воротишься ли, нет ли., ни я - вдова, ни я - Мужняя жена! Как мне будет жить-то без тебя, как мне горе-то горевать? И с мужем тошнехонько, а уж одна останусь - прямо топиться впору.
  - Овдотья, - строго сказал Андрон, - ей-богу, изволочу как собаку! Замолчи!
  Авдотья, подавляя охоту поголосить, опять наклонилась к сундуку.
  - Ты слушай, коли в своем уме, - продолжал Андрон, - я с тобой не токмо лаяться - совет желаю держать. Я так порешил: идти на заработки. Гараська Арсюшкин идет, зять его из Тягулина - чать, знаешь Гаврилу, двое прокуровских, воровской один, тягулинских еще трое, окромя Гаврилы, - артель человек десять. Поняла?
  Заработки, одно слово, вот какие: подставишь подол - казак тебе полон подол серебра насыплет. Это уж верно.
  Теперь что мы живем? Не то в батраках, не то в полону у родителя... А приду я с заработков - свои деньги, свой и разговор начнется.
  - Это хоть так, - сказала Авдотья и закрыла сундук, села, с оживленным и повеселевшим лицом стала слушать Андрона.
  - А не отпустит - прямо отделяться. Нечего тут с ним груши околачивать.
  - Ох, Андроша, непутевое ты задумал! Отделиться - это что говорить, это хорошо. С ними, чертями, жить - только надорвешься... А уж страшно что-то! Ну-кася в чем мать родила выгонит?
  - Ну, это еще как старики, - и Андрон рассказал ей случай с Гаврюшкой. - А иное дело наплевать. Прямо ты ступай с Игнаткой к родительнице. Лето проживешь, а я ворочусь - избу справим.
  Авдотья задумалась: мысль о том, чтобы жить своим хозяйством, и ранее представлялась ей, но теперь соблазняла ее все более и более.
  - Это хоть так, - роняла она по словечку, - я у мамушки сколько хочешь проживу... Брат Андрей до меня желанен... К чему дело доведись, пожалуй, и пеструю телку отдадут... Буду наниматься вязать, на жнитво, может на Графскую уйду, - все, глядишь, заработаю какую копейку, - и вдруг решительно закончила: - Ох, Андрон Веденеич, и опостылела мне жисть в батюшкином дому!
  Авось, бог даст, справимся. Все равно - ты уйдешь, мне тут не жить... загают, запрягут в работу - доймут!
  - Теперь пот какое дело, - сказал Андрон, - надо будет стариков попоить Гараська с отцом, знаю, и без РОДки потянет на нашу руку... Ну, батюшка тесть... Ну, ежели положить Нечаева Сидора - он за сестру, за Василису, здорово серчает на родителя. А тех беспременно надо попоить. У тебя есть деньги-то?
  Авдотья потупилась.
  - Какие же у меня деньги, Андрон Веденеич? Разве что за ярлыки?.. Ярлыков-то, гляди, целковых на шесть наберется, да вот когда по ним расчет? Да ты, никак, был ономнись навеселе, говорил, от продажного овса...
  - Тсс! - цыкнул на нее Андрон и боязливо посмотрел, нет ли кого около клети. - Мало ли что во хмелю нахвастаешь! Ты вот что, девка, не сходить ли тебе ноне в контору, не попросить ли расчету по ярлыкам? Ну, скажешь, нужда, то да сё, авось разочтут. А то и такое еще дело: завозимся мы с родителем, нажалуется он управителю, гляди, и совсем пропадут твои ярлыки. Им ведь, чертям, это ничего не стоит.
  - Я схожу... Я, пожалуй, схожу, Андрон Веденеич.
  Только я вперед тебе говорю: напраслину не возводи.
  Я тебе чем хошь поклянусь... Лопни мои глаза... разрази мне утробу... чтоб мне ни дна ни покрышки не было, ежели я пред тобой виновата. Чья душа чесноку не ела, та не воняет, Андрон Веденеич.
  - Ну, да ладно, ладно. Смерть я не люблю, как ты почнешь языком петли закидывать!
  Заскрипели ворота, пришел младший брат Никита (еще холостой), пригнал телят.
  - Невестка, Авдотья!.. А, невестка! - закричал он. - Иди телят поить! - и подошел к клети. - Аль приехал, - сказал он Андрону, - косы купил? Ну-кась, покажи.
  Андрон лениво поднялся с места.
  - Одноё купил, - сказал он, почесываясь.
  - Что так?
  - Да чего зря тратиться? Старые послужат.
  - Ну, малый, смотри, кабы тебя батя-то того... вожжами! - Никитка присел на порог клети, оглянулся туда и сюда и закурил трубку. Авдотья пошла выносить пойло телятам... - Ты бы, брат, уладил как-нибудь насчет бабы, - сказал Никитка, - давеча сцепились с Василисой - стыда головушке! Неладно эдак-то. И Акульку попрекает и твою. Да и взаправду, какую моду обдумали: только из нашего двора и гоняют управителю полы мыть. Кому не доведись - нехорошо. Чать, я жених. Намедни на улице ввернул было словечко Груньке Нечаевой, а она, сволочь, как меня ошарашила: я, говорит, полы мыть не горазда, у нас - земляные. Стыдобушка!
  - Ведь при тебе говорил батюшке, аль не помнишь, что было...
  Никитка вздохнул и сказал сквозь зубы:
  - Н-да, нравный старик, - и, помолчавши, сказал: - Меня давеча ни за что ни про что за виски оттрепал. Посыкнулся я было про шапку ему сказать, про крымскую. [Посыкнулся - возымел намерение; крымская шапка - шапка из сизого курпяка. (Прим. А. И. Эртеля.)] Ну, сам посуди: собирается женить, а у меня крымской шапки нету. Где это видано? Ну, я и скажи. Чем бы, мол, Акулине новый полушубок справлять, ты бы мне крымскую шапку купил. Авось от двух целковых не пойдешь по миру... Только всего и слов моих было. Как он вцепится в виски... да ведь что - насилу отодрался. Эка, подумаешь, счастье наше какое! Вон у Гараськи отец - пух! Иного и слова не подберешь, что пух. Чего Гараське захочется, то он и творит. А у нас поди-ка...
  - Что ж Агафон-то не вступился?
  - Агафон-то? Я бы те рассказал об Агафоне, да не хочется... Агафон вилять мастер, вот что. Он тебе так запутает языком, того наплетет - и не разберешь: то ли направо клонит, то ли налево... Самый скрозьземельный человек.
  - Ты говоришь - шапку, - сказал Андрон и, выставив ногу, презрительно посмотрел на сапог, - вот четвертый год донашиваю... Сколько заплат! Сколько прорех на голенищах! Но у него на это один ответ - вожжи.
  Никитка промолчал, крепко затянулся и сплюнул сквозь зубы.
  - Ты вот что, Микитка, - вдруг решительным голосом выговорил Андрон, - я отделяться хочу. Берешь мою руку аль нет?
  Но не успел Никитка опомниться от этих неожиданно ошеломивших его слов, как скрипнула дверь с улицы и старческий голос Веденея задребезжал: "Приехал, что ль, Андронушка? Ну-кася, покажи, косы-то!" Никитка сунул трубку за голенище, вскочил, закричал на телят, побежал к Авдотье, стал помогать выносить пойло. Андрон для чего-то подтянул пояс, медлительно переступил через высокий порог клети, остановился, не подходя близко к старику, и сказал:
  - Косы я не купил.
  - Как так не купил?
  - Да так, не купил, и все тут. Старые хороши.
  - Э! Да ты, никак, налопался? Подь-ка сюды!
  - А чего я там позабыл? Коли есть что говорить, говори: я отсюда услышу.
  - Ах, идолов сын! Да ты что ж это задумал?.. - Тщедушный старичишка со всех ног бросился к Андрону. Но тот только того и ждал: он оборотился спиною к отцу и, громыхая сапожищами, мешкотно побежал в отворенные ворота на гумно. Старик позеленел от злости.-Подь, говорят, сюды! - кричал он. - Тебе говорят аль нет? - и оборотился к Никитке: - Ты чего зенки выпялил?.. Беги, волоки его сюды! - Никитка бросил выливать из лохани и с деловым видом отправился на гумно. Веденей накинулся на Авдотью: - Это ты, паскудница, подбила Андрошку?.. Это ты все смутьянишь, кобыла лупоглазая?..
  Говори, чего нашептала?.. Сейчас у меня говори!..
  - Чтой-то, батюшка!.. Да лопни мои глаза... да вывернись у меня утроба... да чтоб мне отца с матерью не видать...
  Никитка показался в воротах.
  - Разве с ним совладаешь? - сказал он, не подходя к отцу и почесывая в затылке. - Он уперся, его народом не стащишь с места, - и добавил, махнув рукою: - Э-эх, стыдобушка!
  - Ты что сказал? Ты что, щенок, сказал? - заголосил старик и заметался. - Да вы что ж это, душегубцы, задумали?.. Где у меня тут вожжи-то?.. Дунька! Подай вожжи из амбара... Ах, ах... чего это пес Агафошка запропастился!.. Веди, я тебе говорю! Силком тащи!.. Бей чем не попадя!..
  - Чего меня тащить, я и сам вот он, - сказал Андрон, показываясь в воротах. - Я тебе прямо, батюшка, говорю:
  Авдотья мыть полы не пойдет. Шабаш!
  Веденей взвизгнул и с вожжами в руках побежал к Андрону. Андрон опять поворотил спину и мешкотно загромыхал сапожищами по направлению к огородам. Никитка крякнул, еще раз почесал в затылке, насупился и стал загонять телят в закуту. "На всю деревню сраму наделаем, - прошептал он Авдотье, - какая теперь за меня пойдет?" Авдотья ничего не ответила; каждая жилка в ней дрожала; мигом она скользнула в клеть, схватила шушпан, схватила ярлыки, завязанные в уголке платка, и, не оборачиваясь на пронзительный Веденеев голос, перебежала сени, выскочила на улицу, потрусила рысцою на барский двор. Веденей возвращался с гумна сам не свой, - Андрона он, конечно, не догнал и кашлял, брызгался слюнями, с трудом переводил дыхание. Никитка пасмурно, исподлобья посмотрел на него, стоя у закуты. Старик так и взбеленился от этого взгляда. Он затопал ногами, закричал на Никитку: "Ты, щенок, заодно с Андрюшкой...
  Сговорились!.. Порешить меня хотите... кхи, кхи... Не биты... не драты на барской конюшне!.. Погоди, погоди...
  узнаешь ужо кузькину мать... кхи, кхи..- узнаешь!.. Дунька!.. Где Дунька? Нырнула, псица!.. Ахти, живорезы окаянные... кхи, кхи, кхи..." Он совсем закашлялся и присел на опрокинутую вверх дном лохань. В это время в воротах опять показался Андрон; лицо его было озлобленно и налито кровью. "Коли на то пошло - отделяй, - заорал он грубым голосом, - подавай мою часть! Не хочу с тобой жить... Достаточно на тебя хрип-то гнули... Отделяй!"
  Старик, как уязвленный, вскочил с лохани. Андрон снова застучал сапожищами, припускаясь бежать на огороды. Но с улицы послышались голоса, воротился из гостей Агафон с женой. Старик пошел к ним навстречу.
  "Бьют, Агафонушка, - зашамкал он плачущим голоском, - убить сговорились разбойники... Вдвоем, Агафонушка!.. - и вдруг мимоходом сшиб с Никитки шапку и ухватил его за волосы. - А!.. Убить-., родителя убить? - визжал он, мотая туда и сюда Никиткину голову. - Я тебе покажу!.. Я тебе задам... я тебе покажу!"
  Агафон остановился в дверях, раздвинул ноги и улыбался:
  он был навеселе. "Так его! Эдак его!.. - приговаривал он в лад с тем, как моталась Никиткина голова. - Как можно супротив родителя? Родитель, примерно, сказал - ты завсегда должен повиноваться. Эдак-то!.. Так-то!"
  Наконец Никитка вырвался, поднял шапку и заплакал.
  Андрон же тем временем пребывал у тестя и рассказывал охающей и негодующей Авдотьиной семье, как произошло дело.
  Вечером, сначала в Старостиной избе, а потом и на улице, на соблазн и потеху всей деревни случилась большая свара. Андрон требовал отдела, старик выгонял его вон и грозился отдать "за непокорство" в солдаты. Андронову руку держала Авдотьина родня: старик отец, брат Андрей. Они, впрочем, пока еще не особенно вступались и только осторожными, приличными словами урезонивали Веденея. Но Веденей окончательно впал в бешенство; он во что бы то ни стало хотел побить Андрона и так и ходил вокруг него, как разъяренный петух.
  Однако Андрон, стоя посреди избы и зуб-за-зуб выкладывая свои претензии, пристально следил за стариком и всякий раз успевал отводить его руки. Один только раз старику удалось прицелиться в Андронову бороду, подпрыгнуть и рвануть ее... Андрон ухватил отцовскую руку И внушительно закричал: "Не тронь, батька, отойди от греха!" Тем не менее в крючковатых пальцах Веденея очутился клок красно-рыжих Андроновых волос. Вид этих волос точно взорвал Авдотью. С бранью, с клятвами, с криком: "Чтой-то такое? Ты, старый пес, уж при людях лезешь драться?" - она вмешалась в ссору. И пошло! Агафонова жена заступилась за свекра. Авдотья накинулась на Агафонову жену. Кричали о полушубке, о каких-то поярках, о краснах, об управителе, о том, что свекор "подлаживается" к Акулине, об опоенной пестрой телушке, о подковке, потерянной в прошлом году Андроном... Ребята плакали, хватались за матерей.
  - Бей их, Агафошка! - голосил старик. - Колоти в заслонку, Акулька!.. Провожай со срамом на всю деревню!
  Напрасно в общем шуме раздавалось трезвенное слово Авдотьина отца: "Сват... а сват! Неладно. Уймись! Не гневайся. Брось, Дуняшка!.. Потише, Андрон!" - его никто не слушал.
  - Что ж, - проговорил Агафон на отцовские слова, - коли человек, например, стоит, отчего его и не побить?
  Кто чего стоит, тот стоит, - и хладнокровно, с обдуманным заранее намерением, опустил свой волосатый кулак прямо в лицо Андрону. Андрон отшатнулся, думал стерпеть, - ему ужасно не хотелось доводить дело до драки:
  он надеялся, если не будет драки, старики скорее станут на его сторону. Но в это время Авдотья завизжала и, как кошка, прыгнула на Агафона. Акулина сбила повойник с Авдотьи... Этого никак не мог стерпеть Андрон. Завязалась драка. Веденей бегал вокруг сцепившихся сыновей и снох и совал своим костлявым кулачишком то в Авдотью, то в Андрона. Авдотьин брат посмотрел, посмотрел - бросился и сам в драку. Все сплетенною грудой вывалились сначала в темные сени, потом на крыльцо, на улицу. Ребятишки давно уже смотрели в окна и оповестили на все концы, что у Старостиных драка. Теперь и взрослые сбежались на шум. Акулинина родня тотчас же вмешалась в дело; у Авдотьи, кроме брата Андрея, тоже нашлись заступники. Впрочем, драться скоро перестали, а стояли Друг против друга в разорванных рубахах, с синяками, с подтеками на лицах, с разбитыми в кровь носами, бабы с криво и наскоро повязанными повойниками, - стояли и размахивали руками, горланили, хватались "за-пельки", попрекали, ругали друг друга всяческими словами.
  Кругом стоял народ. Судили, делали шутливые замечания, пересмеивались. Можно было приметить, что глумились больше над старостою, чем над Андроном и Авдотьей: Веденея недолюбливали в деревне. Забравшись в самую тесноту толпы, стоял и Никитка. Девки смеялись ему: "Ты чего ж, Микитка, зеваешь? Вон брательнику твоему рожуто как искровянили!" - "Пущай, - говорил Никитка с видом постороннего человека, - мы эфтим делам не причастны".
  Поздно ночью Андрон с женою и парнишкой, захватив кое-какую худобишку - дерюги, зипуны, - ушел к тестю.
  VIII
  За чаем в доме Рукодеева. - Степной миллионер, исправник и Филипп Филиппыч Каптюжников. - Невинные беседы, в том числе - о государственном преступнике Мастакове, и как строится земская дорога. - "Постучим, господа!" - Явление Николая. - "Прибежище горьких дум". - Стуколка, Анна Евдокимовна, таинственные прогулки и скандал. - Исповедь. - Счастливый Николай и благополучный Федотка.
  В столовой дома, по убранству и расположению комнат схожего с господскими домами средней руки, сидели и пили утренний чай: Косьма Васильич Рукодеев; жена его - чопорная и некрасивая, с проницательным выражением в умных, узко прорезанных глазах; исправник из соседнего уезда, добродушный толстяк, низенький, коренастый, с брюшком, трясущимся от непрерывного смеха, и в расстегнутом мундире; молодой человек с прыщами на лице, с клочковатою рыженькою бородкой, сын небогатого помещика, и широкий в кости, обросший волосом арендатор с Графской степи, в поддевке и сапогах бураками. Наливала чай гувернантка - долгоносая, долголицая, мучнисто-белая особа с талией как у осы. Поближе к самовару сидели дети: три девочки и мальчик. Взрослые, кроме гувернантки, недавно встали, потому что вчера поздно легли: до четырех часов играли в стуколку. Говорили о Тьере, о казнях коммунаров, о том, что лен поднялся в цене, о том, как наживается подрядчик недавно начатой железной дороги и какая будет выгода земству, взявшему концессию на эту дорогу, а главным образом о том, как вчера ловко подвел Исай Исаич, арендатор, исправника, Сергея Сергеича. "Я вижу, у него, шельмы, туз и дама, - с оживлением рассказывал Косьма Васильич, - так сказать, по физиономии примечаю.
  Уж в этом случае я - Лафатер! И вдруг у тебя (к исправнику) король и валет, и ты ходишь с валета. Ну, думаю, сумеет ли Исай произвесть анализ? А Филипп Филиппыч (молодой человек с прыщами) сидит в трансе, трясется с своими козыришками. Бац! Исай выкладывает даму, и вам обоим ремиз". - "Ха, ха, ха! - раскатывался исправник, придерживая руками живот. - Именно - произвел анализ! Именно - химик Исай Исаич!" - "Хе, хе, хе|" - подвизгивал арендатор, плутовски подмигивая Сергею Сергеичу на молодого человека в прыщах. Тот хмурился и презрительно кривил губы: он проиграл тридцать два с полтиной и теперь притворялся, что подобный разговор его нимало не интересует. Хозяйка любезно обратилась к нему:
  - Вы, Филипп Филиппыч, вероятно, редко играете в стуколку? Вы очень горячитесь.
  - Странно было бы, Анна Евдокимовна, ежели бы я играл часто, - язвительно ответил молодой человек с прыщами, - я, кажется, приготовляюсь в университет.
  Эксплуатировать человечество посредством картежной игры, кажется, не входит в задачи высшего образования.
  - Ну, не знаю, во что оно там входит, но я отлично себя чувствую... Ха, ха, ха! - Исправник похлопал себя по карману.
  - Надо полагать, полусотенный билетик заработали, Сергей Сергеич? - умильно спросил Исай Исаич.
  - В деревне, голубчик Филипп Филиппыч, поневоле станешь играть, - как бы извиняясь за себя и за компанию, сказал Косьма Васильич, - конечно, я беру в рассуждение наши идеальные порядки. Позвольте узнать, как тут будешь служить прогрессу вот с этакими, так сказать, башибузуками? - Он шутливо ткнул в исправничий живот.
  Исправник так и покатился.
  - Ха, ха, ха!.. Именно - башибузуки: именно - ловко сказал! Я, батенька, сижу на днях в клубе, - пулька долго не собирается, - дай, думаю, посмотрю "Голос".
  У нас в полицейском управлении "Московские" получаются... Ну, батенька, я тебе скажу - пальчики расцеловал!
  Ах, разбойник, как он ловко подъехал под нашего брата.
  То есть с грязью смешал! Именно с грязью... Ха, ха, ха!
  - Как же вы... так критически относитесь к полицейскому институту, а сами носите эти эмблемы? - и молодой человек кивнул на золотые жгуты исправника. Но слова молодого человека уж были совершенно непереносны для толстяка: он затрясся, закашлялся, замахал рукою на молодого человека. Все поневоле расхохотались, и даже сам молодой человек не мог сдержать самодовольной и снисходительной улыбки.
  Отдохнув от смеха, Сергей Сергеич хлебнул из стакана и, наивно-хитрою улыбкой давая понять, что собирается уязвить молодого человека, сказал:
  - А что, Филипп Филиппыч, какие вы имеете доходы от вашего собственного труда?.. Никаких? Чем же, осмелюсь полюбопытствовать, живете? Папенькиным?.. А тем не менее презираете помещичий институт! Аи, аи, аи, как же это так?.. Нехорошо, нехорошо-с! - и вдруг покинул притворно-серьезный тон и с громким хохотом воскликнул: - Что, ловко, батенька, подъехал под вас? Уланом был-с, понимаю разведочную службу! Ха, ха, ха!..
  Молодой человек побагровел до самых волос.
  - Это, кажется, сюда не относится, Сергей Сергеич, - сказал он оскорбленным тоном, - это личности. И я удивляюсь, как вы позволяете себе...
  Исправник сконфуженно развел руками:
  - Ну, вот... ну, вот... и - личности, и пошел! Эдак, батенька, слова с вами сказать невозможно. Господа! Рассудите, пожалуйста, чем я мог оскорбить Филиппа Филиппыча?
  Косьма Васильич торопливо вмешался в разговор.
  - Ты всякого можешь оскорбить, Сергей Сергеич, - шутливо сказал он, - такие уж у тебя прерогативы.
  - Хе, хе, хе... руки за лопатки и марш без излишнего разговору, - вымолвил Исай Исаич с тою же целью переменить предмет беседы.
  - Именно - за лопатки, именно - без лишнего разговору, - повторил исправник, по привычке соглашаясь с тем, что казалось говорившему метким и остроумным, и с виноватым видом обратился к молодому человеку: - Нельзя-с, Филипп Филиппыч; живи не так, как хочется, а как судьба велит. А затем, смею доложить, всякое место можно облагородить. - Он с достоинством тряхнул своими жгутами. - Прежде взятки брали, а я уклоняюсь от этой мерзости; прежде дрались, а я же вот третий год исправником и, благодарю моего бога, ни разу рук не пачкал.
  Я, батенька, понимаю молодежь... во многом сочувствую, да! Был и сам молод, и всякие там идеи... с благодарностью вспоминаю, батенька! Но вот третий год исправником и горжусь, что облагородил. Это, осмелюсь вам доложить, прогресс!
  - Прогресс-то прогресс, - посмеиваясь и толкая под столом молодого человека, сказал Косьма Василович, - но ежели я, так сказать, распущу прокламацию насчет эдак социального переворота, ты ведь, пожалуй, не усумнишься в кутузку меня ввергнуть, а?
  - Ну, уж нельзя, батенька, - служба! И рад бы, да не могу! Тут, брат, инструкция, циркуляры, строгости...
  Тут именно ничего не поделаешь. Уж это извини. Скручу, ввергну, не посмотрю, что приятель. Я, батенька, присягу принимал. - Вдруг Сергею Сергеичу представилось что-то смешное, он опять развеселился и захохотал: - Знаете Мастакова? Ведь дурак? Уважаю наших помещиков, но про него всегда скажу, что дурак. Смотрю, что это мой помощник на себя не похож?.. Эдакую таинственность напустил, шепчется с приставом второго стана, в уезд зачем-то отпросился - пропадал три дня. Что, говорю, батенька, волнуетесь? Ну, наконец признался. Мастаков, изволите ли видеть, с мужиками там не ладит, вообще дурак, недоволен эмансипацией. Ну, и какие-то там глупости... При народе... дерзкие слова... одним словом, вздор! Он, говорит, нигилист, непременно надо, говорит, у него выемку сделать.
  Это у нас-то, в эдаком-то медвежьем углу нигилистов разыскал... ха, ха, ха! Ну, говорю, батенька, извините меня, но подите проспитесь - и, признаюсь, рассердился: если, говорю, вам угодно карьеру себе сделать, то это еще не причина ретрограда и дурака в государственного преступника превращать!
  Все смеялись, один только молодой человек с прыщами . хранил на своем лице загадочное и пренебрежительное выражение. Анна Евдокимовна подумала, что ему скучно, и с своею притворно-любезной улыбкой спросила:
  - Когда же вы предполагаете поступить, Филипп Филиппыч?
  - Зоологию теперь прохожу. Кажется, в августе начну держать экзамены.
  - Третий год уж слышу: кажется, в августе начну держать экзамены, - прошептал исправник Косьме Васильичу и прыснул, закрываясь салфеткой. Молодой человек побагровел. - Извините, Анна Евдокимовна, - сказал исправник, давясь от усилия сдержать смех, - поперхнулся сухарем.
  - Ничего, Сергей Сергеич, запейте чаем, пройдет, - тонко и уж непритворно улыбаясь, ответила Анна Евдокимовна и еще с более преувеличенною внимательностью спросила: - Но с какими же пособиями... зоологию?
  Молодой человек пожал плечами.
  - Что ж поделаешь!.. Говорил папа выписать некоторые препараты, - не хочет. Приходится патриархальным способом - лягушек режу.
  - Да? Но какие надо способности?
  Молодой человек сделал вид, что это ему ничего не стоит.
  - А я слышал: у лягушки, наподобие как у человека, невры есть, - вмешался Исай Исаич, - тронешь ее, она и пошевелит неврой, тронешь - и шевельнет.
  Все засмеялись.
  - Ты слышал звон, да не знаешь, где он, - покровительственно сказал Косьма Васильич. - По лягушкам изучают, так сказать, рефлексы: профессор Сеченов обдумал.
  - А шут их... - сказал Исай, отмахиваясь рукою. - Вот хочу Алешку своего за границу отправить. Пущай у немцев ума набирается.
  - А что ж гимназия? - спросила Анна Евдокимовна.
  - Ну уж нет, сударыня, - вдруг рассердившись, скаЗал Исай Исаич, - я Алешку коверкать не намерен. Прошел четыре класса, - шабаш, будя! Помилуйте, скажите:
  я - коммерческое лицо, фирма, поставляю сало в Лондон и вдруг должбн с комиссионерами вожжаться!.. Почему с комиссионерами? Потому родной сын на латынь да на греческий, а что нужно по торговому делу - ни в зуб. Нет, пущай к немцам едет.
  Все с живейшим согласием побранили классицизм и поскорбели о том, что все-таки придется отдавать сыновей в классические гимназии. Особенно кипятился исправник.
  - Некуда-с! - кричал он. - Единственная карьера, единственный путь для молодого человека!
  - Хорошо вам с таким состоянием, Исай Исаич, - завистливо сказала Анна Евдокимовна.
  - И, сударыня, какое же наше состояние! У вас, по крайности, вечность, неотъемлемое, в роды и роды, а мы нынче здесь, а завтра - где будет угодно его графскому сиятельству.
  - Ха, ха, ха! Каков? Сиротой прикидывается!..
  А сколько у тебя, у сироты, земли графской в аренде? - воскликнул исправник, подмигивая слушателям.
  - Хе, хе, хе!.. Да, признаться, побольше трех десятков тыщ.
  - Не угодно ли!.. А бычков много ли отгуливаешь?
  - Пять-шесть тыщ переводим в год.
  - Не угодно ли!.. Ха, ха, ха... А овечек, сиротинушка, сколько "тыщ" переводите?
  - Десятка три-четыре... Хе, хе, хе... Ну уж и насмешник вы, Сергей Сергеич!
  Но Сергей Сергеич пришел в неописанный восторг, вскочил со стула и с хохотом, с криком топтался около Анны Евдокимовны.
  - Нет, можете вообразить, каков! Именно - сирота!..
  Именно - казанская сирота!.. Полтораста тысяч дохода, истину вам говорю - полтораста тысяч. Ха, ха, ха! Смотрите ж на него, - ну, похож ли? Ну, похож ли на миллионера?. Ха, ха, ха!
  На подтянутых сухих щеках Анны Евдокимовны проступили малиновые пятна, ее губы начали вытягиваться в ниточку, глаза на одно мгновение остро и злобно впились в Косьму Васильича. Тот завертелся на стуле.
  - Женщин обыкновенно не имеют привычки слушаться, Сергей Сергеич, - с ударением на особых словах сказала Анна Евдокимовна, - женщины - ретроградны, женщины - мелочны, наконец, женщины стесняют свободу, то есть мешают некоторым про-грес-сив-ным... (опять острый я злобный взгляд на Косьму Васильича) поступкам. Оттого и приходится ограничиваться небольшими средствами...
  И приходится калечить Володю (она кивнула на внимательно слушающего мальчика) классическим образованием.
  - Аннет! Неловко... - умоляющим полушепотом сказал Косьма Васильич, показывая глазами на Володю.
  Анна Евдокимовна вмиг собрала в порядок лицо и уже с обычною своею улыбкой продолжала:
  - Рассудите, господа. Вот строится дорога. Сдаются великолепные подряды. У нас есть некоторая возможность.
  Твержу Косьме: поезжай к строителю, познакомься, тебе это ничего не стоит, у нас дети, имение дает доход все меньше... Мало этого, прямо писали ему, делали намеки.
  Рассудите, пожалуйста.
  Сергей Сергеич, давно уже впавший в смущение от неожиданного тона Анны Евдокимовны и шумно, с деловым видом прочищавший свой мундштук, теперь встрепенулся и забормотал:
  - Да, да, братец, съезди, съезди. Как же это ты, батенька? Именно - съезди! - и вдруг опять что-то вспомнил и с оживленным видом развел руками: - Ну, уж я вам доложу - гра-а-беж! Были у меня кое-какие дела, прожил я там неделю... Да-с, могу сказать, наслушался, насмотрелся. Этот самый строитель, мужик, батенька, представьте, дает бал господам дворянам. Зима, трескучие морозы.
  Ну-с, находят самый большой зал в городе, докладывают...
  как его там звать?., строителю. Жалует, осматривает. Толпа инженеров за спиною. "Быдто тесновато", - говорит...
  как его там звать? Инженеры засуетились, размерили, смекнули в записных книжечках: "Точно так-с, оркестр из Москвы поместить негде-с". Тем не менее приглашения разосланы на завтра. "А как бы вы, поштенные, обдумали эфто дело?" - говорит... как его там звать? И обдумали-с.
  В ночь, с кострами, с освещением, согнали рабочих с железной дороги, соединили залу с холодным помещением, обили войлоками, обставили тропическими растениями.
  Сколько это стоило, можете вообразить... Ха, ха, ха!.. На чей же счет? Ха, ха, ха!.. Или представьте такой казус:
  именинник один из тамошних воротил. Ну, прием, поздравления... Вдруг приносят посылку в рогоже. От кого? От...
  как его там звать?., от строителя. Развернули, глядят - простое железное из вороненой жести ведро. Именно - ничего более, как ведро. Подходят, осматривают - ведро!
  Ха, ха, ха!.. Ну, кто-то догадался поднять, чувствует - какая странность, тяжело. Рассматривают опять - жбан для жженки из чистого серебра, подделка под ведро!
  Умненькая штучка? Ха, ха, ха!.. А между тем этот воротила так себе, из второстепенных. Да что!.. Можете вообразить: весь город ополоумел. Именно - ополоумел! Шампанское, живые цветы, музыка из Москвы с экстренными поездами. Не веришь глазам. Именно - не веришь глазам.
  - Но как же вы странно судите, Сергей Сергеич? - с досадой сказала Анна Евдокимовна; она все время, пока он рассказывал, нетерпеливо кусала себе губы. - Ведь концессия получена законным порядком? Подряды сданы по документам? А там уж его добрая воля давать балы.
  - Именно - по документам, именно - его добрая воля, - торопливо согласился исправник и, сообразив, отчего сердилась Анна Евдокимовна, с живостью повернулся к Косьме Васильичу: - Да, да, батенька, съезди. Как же это ты? Именно - съезди. Можно славный эдакий подрядец ухватить.
  - Так сказать, народное благо дуванить, расхищать? - ответил Косьма Васильич, обращаясь к исправнику, но имея в виду Анну Евдокимовну. - Может, это и целесообразно с точки зрения семейственной основы, но мы с этим пока не согласны. Надеюсь, не согласны будем и впредь!
  Исай Исаич опрокинул стакан, встал, перекрестился на образ, поблагодарил и сказал:
  - Правильно, Косьма Васильич. Разбойники и грабители, одно слово! Чище нашего прасольского и посевного дела нет и не будет. Без обиды. Так, что ль, сударыня? Хе, хе, хе!..
  Анна Евдокимовна не решилась противоречить миллионеру.
  - Я не знала таких подробностей, - сказала она, натянуто улыбаясь. - Если это действительно так, то конечно...
  - Именно - так, именно - разбойники! - с радостью подхватил Сергей Сергеич и, прислушиваясь, неслышно захохотал. - Что он ходит?.. Что он свистит?..
  Оказалось, молодому человеку надоело слушать, и он ушел на балкон.
  Все засмеялись.
  - Вот орепей, - проговорил Исай Исаич.
  - Балбес! - шепотом сказал исправник. - Говорит - готовится, но сам решительно только за бекасами да за купеческими дочерьми. Именно - балбес. Вы заметили - рожу-то скорчил, как я о нигилистах заговорил? Ведь он себя первым заговорщиком считает... Ха, ха, ха!..
  - Ну, зачем же? - уклончиво заметил Косьма Васильич. - Все развитой человек. Почитывает, - и, посмеиваясь, добавил: - зоологию-то... по лягушкам...
  Анна Евдокимовна ничего не говорила и только проницательно улыбалась.
  - Ну, что ж, господа! - громко и будто вспомнив чтото чрезвычайно важное и не терпящее отлагательства, воскликнул исправник. - Постучим?
  - Ишь разлакомился... хе, хе, хе!..
  Хозяева с величайшею готовностью согласились.
  - А то не хотите ли, в рамс вас научу? - предложил исправник. - Инженеры выдумали. Именно - любопытная игра. Сдается пять карт...
  - Ну, ладно, ладно, вы и в старые игры ловко обчищаете... Какой там еще ранц! Хе, хе, хе!..
  Вошел молодой человек с прыщами и, засуну" руки в карманы брюк, мрачно и презрительно посмотрел на сидевших за столом.
  - Ну, господа, что-нибудь одно, - сказал он, - или играть, или не играть. А то ведь первый час.
  Задвигали стульями, стали подниматься. В это время в двери просунулась горничная - старая, некрасивая, под стать к хозяйке и к гувернантке - и сказала:
  - Сударыня, там какой-то человек Косьму Васильича спрашивает.
  - Кто такой? Мужик? Скажи, чтоб после пришел.
  Теперь некогда.
&

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 213 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа