Главная » Книги

Эртель Александр Иванович - Гарденины, их дворня, приверженцы и враги, Страница 20

Эртель Александр Иванович - Гарденины, их дворня, приверженцы и враги


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

ем разбирать людей?..
  Столичный человек так увлекся, что даже на мгновение отбежал от фортунки и, вежливо придерживая Николая под локоть, направил его в рогожную будочку около балагана. Николай подчинился, вынул деньги; старушка в заштопанном и полинялом платье протянула ему клочок бумажки.
  "Чтой-то как будто знакомое лицо?" - подумал Николай, но старуха быстро юркнула в будочку. Он подошел к балагану.
  - Варфоломеев, - закричал от фортунки столичный человек, - господина купца впусти! - Из-за занавески высунулось торопливое, испуганно-вкрадчивое лицо с пухом в волосах, с отекшими щеками.
  - Пожалуйте-с... Представление... тово... только зачалось!
  - Батюшки мои, зачем вы сюда, Онисим Варфоломеич? - вскрикнул Николай.
  Мгновенно лицо Онисима Варфоломеича преобразилось: и радость, и стыд, и какая-то ошалелая растерянность промелькнули в нем. Он был в том же голубом сюртуке с буфами, но сюртучок полинял, поизносился, потерся на локтях; знаменитая некогда атласная жилетка вся была в жирных пятнах, с отрепанными краями, с разнокалиберными пуговицами. Публика хлынула к занавеске, совали медяки, билетики.
  - Коловращение-с, Николай Мартиныч... Игра судьбы-с! - успел только пробормотать Онисим Варфоломеич.
  Николай вошел и сел на доску, изображавшую первый ряд. В каком-то ящике плясали куклы, разодетые по-бальному, во фраках, в платьях декольте. Зрители так и гоготали от восторга. Действительно, было смешно. Неведомый распорядитель бала распоряжался весьма бесцеремонно: жантильная барышня отплясывала трепака, уморительно вскидывая ногами; тонконогий щеголь прыгал, как козел, потрясая фалдами фрака; важная толстая дама отжаривала вприсядку; солидный барин в бакенах и с брюшком мелко семенил ножками.
  - Жарь! - орали зрители. - Ходи козырем, шут вас изломай!.. Ого-го-го!.. Вот так барыня! Братцы, ну чистая наша Андросиха, провалиться! А, такие-ся-кие!..
  Мальчик лет восьми с синеватым заостренным носиком, худой, бледный, вертел шарманку; пот лил с него градом.
  Пляска кончилась. Выскочила девочка лет девяти с оголенными костлявыми плечиками: кисейное выше колен платьице, кое-где оборванное и заштопанное, все было усеяно блестками из фольги и золоченой бумаги. Она притворно завела глаза, сложила сердечком губы, раскланялась, приседая, и, прикладывая руки к груди, игриво вскидывая худыми, в заштопанных чулках ногами, подмигивая, приподымая юбку в соответственных местах, запела пронзительно-тонким голосом:
  Всех мужчин люблю завсегда дурачить,
  Правду скажу вам, нисколько не тая!
  Как лавиласов люблю я озадачить,
  За нос водить их - эфто страсть моя!
  Тру-ля, ля, ля, ля, ля!
  Пой, кружись, веселись, - Эфто мой девиз!
  Шарманка подвывала что следует. Николай опустил глаза.
  Вдруг он услыхал шепот:
  - Вы... тово... Николай Мартиныч... обратите полное ваше внимание... все семейство орудует!.. Марфутка-то, а?..
  Тово... она-то и есть девица Марго... Ловко выделывает!
  Вот сейчас патриотический танец, Алешка с Никиткой!..
  Поверите ли, Зинаидка - что ведь она? Сопля! Но и Зинаидка куплетцы разучила. Талант-с, талант даден!..
  - Как это вас угораздило, Онисим Варфоломеич? - шепотом же спросил Николай.
  - Талант-с! - упрямо повторил бывший наездник. - Не иначе как объявился талант в семействе... Дозвольте спросить, каким же бытом я могу воспрепятствовать? Известно, жимши в захолустье, пенькам богу молились...
  Прямо - не понимали своей пользы!.. Коленцо-то, коленцо-то, обратите ваше внимание! - Он вскочил и суетливо побежал отгонять любопытных, заглядывавших в дверь.
  Начался "патриотический танец". Николаю делалось все стыднее и неприятнее. Публика гоготала, обменивалась остротами, плевала друг на друга скорлупой подсолнухов:
  иной раз взвизгивала девка, которой становилось тесно от предприимчивых соседей, одного чересчур предприимчивого "съездили по шее", здоровенный хохот покрыл плачевные звуки шарманки, потряс утлые стены "театра". Представление кончилось; Николай направился к выходу. Онисим Варфоломеич остановил его за рукав.
  - Тово... не желаете ли парочку пивца, Николай Мартиныч, - робко пробормотал он, - как мы старые знакомые... Или побрезгаете?
  - С чего вы взяли? - вспыхнувши, ответил Николай. - Я никогда не брезгаю простым народом. Пойдемте!
  Онисим Варфоломеич радостно засуетился, бросился к столичному человеку, что-то пошептал ему с униженным выражением на лице и отправился с Николаем в ближайший трактир. Николай спросил пива.
  - Что я вам осмелюсь доложить, - умильно сказал Онисим Варфоломеич, - вы... ТОЕО... сделайте милость - водочки... Хе, хе, хе!.. Потому мы водку потребляем... патриотический... тово... напиток-с!
  Подали пиво и водку. К сему, уж по собственной инициативе, Николай приказал сготовить солянку. Онисим Варфоломеич с жадностью набросился на еду, выпил несколько стаканов водки. Робость сбежала с его лица, язык и жесты сделались развязны. Покончивши солянку, он развалился, закурил свою хитро изогнутую трубочку и с важностью йогладил тощий живот.
  - Этта, представляем мы в Тишанке, - говорил он, - и вдруг... тово... влезает купец Мягков. Ну, я мигнул Марфутке - тово, мол... Выкинула она эдак коленцо, свернула листик, будто с нотами, к нему. Он эдак посмотрел, посмотрел, гляжу - вытаскивает синенькую... Пожалуйте-с, потому, говорит, желаю поддержать в рассуждении таланта!.. Каково-с? У иных прочих дети без порток бегают, в бабки, в чехарду... Но у нас не беспокойтесь - все добычники. Что такое Алешка? Клоп! Но, между прочим, вчерась целковый выплясал в трактире. Никитка? В его пору иные возгрей не могут утереть. А Никитка повертелся колесом, и... тово... полтинник! Как это нужно понимать, Николай Мартиныч?.. Не прогневайтесь, у нас хватит!.. Вот маленько погодя в столицах развернемся... Как насчет эфтого? (Он щелкнул по опорожненной бутылке и подмигнул Николаю; тот спросил еще.) Сами не потребляете патриотической?.. По случаю престол-отечества? Слава тебе господи, мы завсегда можем предоставить себе удовольствие. Ну, что у вас, как? Все, как бишь его, Капитон орудует? - он снисходительно улыбнулся. - И цыган все?
  В Хреновое-то поехали? Задаст им там Наум Нефедов!..
  Я сказал... не брать призов... сказал... тово... и шабаш!
  Мне наплевать... как господь вознаградил мое семейство...
  и как такие я вижу таланты в ребятах - мне наплевать!..
  Но Капитон попомнит меня, попомнит!.. Я по своей теперешней судьбе так рассуждаю: валяйся у меня в ногах Капитон Аверьянов, золотом осыпай - и не подумаю идти в наездники!.. К чему? Маменька вроде как кассир, видели, в будочке сидит? Старушка, но, между прочим, ежемесячно огребает красный билет. Марфутка по оперетошной части, Алешка с Никиткой ногами рубли куют...
  Позвольте спросить: ужели я лишусь ума - пойду в гужееды?
  Водка и в другой бутылке близилась к концу. Онисим Варфоломеич быстро пьянел. Николаю совестно было смотреть, и он сидел потупившись, изредка отпивая глоток пива, из приличия роняя слова. Но похвальба Онисима Варфоломеича вывела его из терпения.
  - Ну, что вы толкуете? - сказал он, разгорячаясь. - Приучаете детей черт знает к чему да еще хвалитесь! Их бы грамоте учить, а вы скверность какую-то заставляете петь, колесом вертеться!.. Я не понимаю, - у вас жена была, кажется, порядочный человек, как жена допускает такое безобразие?.. - и с негодованием взглянул на своего собеседника. Того точно прихлопнули. Вмиг смешное высокомерие исчезло с его лица, глазки заморгали, губы сморщились в жалкую улыбку.
  - Скончалась... - прошептал он, - скончалась Анфиса Митревна...
  - Когда? - вскрикнул Николай, охваченный внезапной жалостью к своему собеседнику.
  - В холеру-с... - прошептал тот еще невнятнее, - и тово... и меньшенькие померли... Боречка... Машенька... три гробика упоместили в одной могилке-с...
  Он закрыл руками лицо, начал весь подергиваться, усиливаясь сдержать рыдания. Николай в смущении поднес стакан к губам. Все вокруг них шумело, орало песни, дребезжало посудой, призывая половых, вдали бухал барабан, заливались неистовые скрипицы.
  Наконец Онисим Варфоломеич оправился, смахнул слезы, проговорил: "Эхма-а!", и дрожащею рукой поднес рюмку ко рту.
  - Зачем вы так много пьете? - тихо сказал Николай.
  Онисим Варфоломеич забормотал было какую-то дрянь, потом виновато улыбнулся и отставил рюмку.
  - Тово... тово... не иначе как по случаю сиротства, Николай Мартиныч, - произнес он упавшим голосом. - Ужели я не могу понимать?.. Две полбутылки кряжовского завода... солянка московская... (он всхлипнул), но, между прочим, мне нечем заплатить-с!.. Удар судьбы, Николай Мартиныч!.. Хорошо, согнали меня.. Я на вашего тятеньку не серчаю... Капитон Аверьяныч тоже... И на Капитон Аверьяныча не серчаю!.. Что ж, я бедный человек, Николай Мартиныч, я убитый человек. Сызмальства приставлен к рысистому делу, ну, и тово... и убит. Сделайте такое одолжение - где рысак?.. Дозвольте, сделайте милость, рысистую лошадь! Имею наградные часы... в журналах пропечатан... А вместо того - в шею!.. То, другое, третье, - не угодно ли? Да не умею-с!.. К вожжам приспособлен!.. Способов нет, окромя вожжей!.. Можете вы это понимать?.. Живем, эта, у просвирни... небиль... тувалет...
  комодик красного дерева... все проели! Туда-сюда, нет местов!.. Заводы посократили, господа сжались... как объявится местишко, сядет человек, вцепится зубами - не оторвешь!.. Куда деться? В кучера?.. Ведь срам, Николай Мартиныч!.. Ведь последняя степень, можно сказать!..
  Всплакнули, эта, мы с покойницей, - сем, говорит, Онисим Варфоломеич, в кучера вам определиться?.. Ладно, говорю, Анфиса Митревна, - как вижу я семейство мое в убогом положение, дай наймусь в кучера. Ищу. Но что же вы думаете? Туда-сюда, поглядят эдак на мое обличье: ты, мол, обрати свое внимание, какой ты есть плюгавый человек... Возможйо ли такого человека на козлы посадить?..
  Что ж, и точно - осанка у меня... тово... не вполне. По кучерской части не вполне достаточная осанка. А, между прочим, самовар продали, перину продали, подушечки на муку променяли... Маменька ропщет... каково при ихнем понятии и не иметь чашки чаю?.. В первых домах живали!
  Сколько числились вроде как экономка у своих господ!..
  И тово... и пошло. Ну, я, признаться, сделал тут промашку... нечего таиться, сделал. Случилось раз столкнуться с наездником одним... то да се, вспомнили прежнее... наездник тоже без места, - я и закури!.. Что ж, Николай Мартиныч, горько! Сосет! Имею наградные часы, пропечатан в журналах - и вдруг эдакое унижение... семейство чаю не имеет... маменька... обидно-с!.. А мы тем местом от просвирни удалились... признаться... тово... потасовочка маленькая вышла! Переехали в Тишанку, к мужику... Глядим - мор пошел. Туда-сюда, Анфису Митревну схватило... Боречку... Машечку... все прикончились. Ах, что было, Николай Мартиныч!.. Ну, положим, нищий я человек, положим, не мог пропитать своего семейства... но за что же-с?
  Ползаю на коленках, кричу: прибери и меня туда же!..
  Прибери, владычица!.. - У нас большое уважение к тихвинской... - Прибери, нет моих способов мотаться на белом свете!.. А маменька в голос: на кого же я-то, мол, останусь?.. Ребяты своим чередом: не покидай, мол, сирот неповинных... Ловко? - Онисим Варфоломеич схватил рюмку, выпил и с прискорбием поморщился. Впрочем, несмотря на то, что рюмка была, наверное, двенадцатая, опьянение его скорее уменьшалось, нежели увеличивалось. - Ну, и тово... три гробика. Справили все честь-честью, панихиду, сорокоуст... свояк, признаться, подсобил. Спохватились - куда деваться?.. Что ж, прямо нужно сказать, до такой низости дошли - в конюха хотел наниматься... Одно уж, думаю. Глядь, на ярмарке объявляется Коронат.
  Веду я Марфутку за руку, вижу - фортунка. Дай, думаю, обрадую девчонку, - висят на фортунке бусики, дай, думаю, попытаю счастья. Ну, покружил эдак, слово за слово с фортунщиком... вижу - оченно промысловый человек.
  Туда, сюда, пошли в трактир, разговорились. Вот, говорю, обременен семейством, ищу перекладины, какая потолще...
  Шуткой эдак загнул ему!.. Нет ли каких способов, ежели, например, пробраться в Москву! Имею наградные часы и все такое. А сам вижу - нет-нет и глянет он на Марфутку... Спрашивает то да се. Голос, говорю, необнаковенно звонкий. Пошли на квартеру, раздобылся я чайку, сели чай пить... Ну, видит, каких мы понятий... бедность, но видно же! И на ребят посмотрел... Апосля того - ждите, говорит, через месяц, сделаю я оборот в городе Воронеже, может, и устрою вашу судьбу. - Каким, мол, бытом, Коронат Антоныч? Однако при маменьке не открылся. Вышел я его проводить. "Одно, говорит, господин Стрекачев, внушайте ребятам пляску, а Марфутка чтобы песни играла". - "Но по какому случаю?" - "А по такому, говорит, что в рассуждении судьбы оперетошная часть нонче оченно в уважении". Потолковали. Вижу - и чудно как будто, и тово... местов нету! Ну, вверился в него. Гляжу - не больше недель через пять приходит, и эдакий парень с ним годов семнадцати, по кукольной части... Что такое? - Теятр, представление. Маменька вроде кассирши, ну, и тово... стирать, стиркой чтоб заниматься... Марфутку по куплетошной части... Алешка с Никиткой в плясуны... Что ж, не помирать же... надо же как-нибудь... Поплакали мы с маменькой, что ж, говорит, Онисим, видно тово... видно в бесталанный час родились... Ну, и тово... и принялись муштровать... Ужель я не понимаю, Николай Мартиныч?.. Обратите ваше внимание... Дети возросли в нежности... рукавчики, пояски, костюмчики... ведь праздника без того не проходило, чтоб покойница не обряжала их!.. Там помадки, там воротничок накрахмалит, там бантик какой-нибудь...
  Никакой отлички от господских детей!.. А замест того сиволап выкинет пятак серебра, и ломайся и кланяйся ему!..
  Изволили поглядеть? Мужичье-то - вона как гогочет! Бона пасть-то как разевает!.. Вы говорите - заставляю...
  А чем же пропитаться-то, пропитаться-то каким бытом-с!..
  Коронат мошенник (Онисим Варфоломеич сказал это шепотом), вижу, что мошенник. Меня не проведешь, не-э-эт!..
  Я его достаточно взвесил... Но, между прочим, нечего кушать-с!..
  - Стрекачев! Чего прохлаждаешься, - крикнул, подходя к столу, малый лет семнадцати с характерным лицом карманника или питомца исправительного заведения, - ведьму-то твою публика с ног сбила!.. Поворачивайся!
  Онисим Варфоломеич как-то съежился, испуганно заморгал глазами, потом вскочил, торопливо пожал руку Николаю и с необыкновенным выражением тревоги, стыда и сильнейшего желания поддержать свое достоинство пробормотал:
  - Оченно приятно... за канпанию!.. Нижайший поклон папаше... Капитону Аверьянычу такожде... Их превосходительство не изволили приехать?.. В случае чего, заверну-с...
  и тово... тово...
  - Энтово! - передразнил малый, с дьявольскою насмешливостью искривив губы. - Иди-ко, иди, а то он тебя.
  Коронат-то... энтово!
  Вышедши из трактира, Николай уже не нашел прежнего удовольствия в ярмарочной суете. Все как-то стало раздражать его, за всем ему чудились горе и нищенство с одной стороны, надувательство и "эксплуатация" - с другой. И пыль досадно лезла в ноздри, и солнце пекло, и водкой пахло нестерпимо... С трудом пробираясь сквозь толпу, он вдруг заметил какое-то волнение в народе, все поспешно сторонились, снимали шапки. Впереди показались красные и желтые околыши с кокардами, заблестели пуговицы, засверкали на осанисто выпяченных животах золотые цепочки, печатки, брелоки. "Кто это?" - спросил Николай мещанина, с учтивостью снявшего картуз. "Сонм уездных властей, во главе с предводителем, совершает прогулку по ярмарке". Николай хотел уже скрыться, ему противно было снимать картуз при встрече с властями, а не снять - он чувствовал, что не хватит мужества... Вдруг самая толстая и самая важная власть воскликнула: "Ба, ба, Илья Финогеныч!" Николай с любопытством остановился.
  Высокий, худой старик с ястребиным носом, с козлиною бородкой, с необыкновенно сердитым и как-то на сторону свороченным лицом подошел к властям, перехватил левой рукой своей огромный белый зонтик, независимо обменялся рукопожатиями и желчным голосом проговорил:
  - Мало поучительного, господа, мало-с!
  "Так вот какой Илья Финогеныч! - подумал Николай. - Ну, к этакому не подступишься..." - и еще решительнее оставил первоначально мелькавшее намерение познакомиться с Ильею Финогенычем.
  Ярмарка решительно опротивела Николаю, и он повернул в город. Город начинался в версте от ярмарки. В противоположность ярмарочному шуму и многолюдству там стояла какая-то оцепенелая тишина. Улицы точно вымерли.
  Пыль спокойно лежала толстым, двухвершковым слоем.
  Николай шел и разглядывал, что попадалось на пути. Город ему был мало знаком. Однако же ничего не встречалось интересного. Вырос собор с голубыми маковками; облупленные дома выглядывали со всех сторон, дохлая собака валялась на площади, где-то раскатисто задребезжал старческий кашель, заспанный лик высунулся из окна и бессмысленно уставился на Николая, где-то задушевный голос прохрипел: "Квасу!" Николай остановился посреди "большой" улицы, посмотрел и в ту и в другую сторону ич отчаянно, так что хрястнули челюсти, зевнул. С "большой"
  улицы он направился в другие места. Пошли дрянные, покосившиеся домишки, крыши с заплатами, изрытые тротуары с гнилыми столбиками, ямы на дороге... И та же мертвая тишина. Казалось, все население погружено было в сон или выселилось на ярмарку. Вдруг послышалось дикое, раздирающее мяуканье. "Что такое? - подумал Николай. - Должно быть, кто-нибудь на кошку наступил". Но мяуканье продолжалось, становилось нестерпимо пронзительным, резало ухо. Николай быстро завернул за угол.
  За углом тянулась уже совсем глухая улица. Из ближнего окна высунулся заспанный мещанин.
  - Да будет вам, Флегонт Акимыч, - сказал он, - эдак ведь душу вытянешь у непривычного человека!
  - Что это такое? - спросил Николай, подходя к окну.
  - Ась? Да вон все чиновник Селявкин блажит.
  У соседнего домишка, в тени запыленной рябины, сидел сморщенный, курносый человечек в замасленном халате и картузе с кокардой. От него только что вырвалась и стремглав спасалась через забор пестрая кошка. Курносый человек тихо и самодовольно улыбался.
  - Уж полно бы шутки шутить, Флегонт Акимыч! - укоризненно продолжал мещанин.
  - Ну, что... ну, что пристаешь? - сердито пробормотал курносый человечек. - Трогали, что ль, тебя? Трогали?.. Захотел и придавил... не шляйся, шельма, не шляйся!
  - Что он тут делает? - спросил у мещанина ничего не понимавший Николай.
  - Хорошими делами займается!.. Сидит день-деньской у ворот да приманивает кошек. Как подойдет какаянибудь дура, он ее цап да на хвост и наступит. В этом все его и дела.
  - Рассказывай, рассказывай! - проворчал чиновник, отворачиваясь в сторону. - Я ведь тебя не трогаю.
  - Да ведь, братец ты мой, невперенос! Я как очумелый с кровати-то свалился.
  - А я тебя не трогаю!
  - Ведь ты по целым часам эдак-то... ажио в ушах звенит.
  - А ты не слушай!
  - Ну, что тебе за радость? Вон мужичишки таскаются, некому прошенья написать, глядишь - написал, ан и есть полтинник, ась? А ты с кошками...
  - А я тебя не трогаю!
  - Ну, заладила сорока про Якова... Тоже чиновник называется, кошачий мучитель!.. - Вдруг мещанин толкнул Николая и с живостью указал на беленькую кошечку, подозрительно пробиравшуюся по ту сторону улицы. - Гляди, гляди, - прошептал он, - беспременно приманит! - Чиновник Селявкин действительно привстал, запахнул халат, как-то весь съежился, насторожился и умильным голосом позвал: "ксс... ксс... ксс..." - Эка, эка, - бормотал мещанин, с пожирающим любопытством следя за подвохами чиновника, - обманет... ей-ей, обманет, ишь, ишь замяукала... идет, идет, ей-богу, идет!.. Вот-то дура!..
  - И он каждый день так-то? - спросил Николай.
  - Ась?.. Смотри, смотри - поймал!.. Ей-боженьки, сграбастал!.. Ах ты, пропасти на тебя нету!.. - Мещанин весело рассмеялся и тогда уж ответил Николаю: - Каждый божий день мучительствует!
  Дальше одна избенка привлекла внимание Николая.
  Выбеленные стены избенки все были разрисованы углем.
  Рыцарь с лицом, похожим на лопату, и с длиннейшей алебардой в вывихнутой руке стремился куда-то; о бок с рыцарем красовалась дама с претензией на грацию, в мантии и с короной на голове; рядом мужик с огромной бородой и свирепо вытаращенными глазищами. Причудливым и наивным изворотом рук он как бы выражал изумление и даже застенчивость от столь важного соседства. Поверх фигур, буквами, раскрашенными в порядке спектра, было изображено: "Вывесочный живописец". Николай постоял, посмотрел... В это время за низеньким забором послышались детские голоса:
  - Синюю, Митька, синюю... Мазни синей! - оживленно произнес один.
  - Эко-сь ты ловкий! - возразил другой. - Вот вохрой, так подойдет! Аль мумисм. Ну-ка, Миткж, мумием жигани!
  "Что они делают?" - заинтересовался Николай, подошел к забору, облокотился и стал смотреть. На крошечном дворике, сплошь заросшем густою и свежею муравой, столпились дети. Их было четверо. Трое сидели на корточках и с напряженным оживлением следили, как четвертый, рыжеволосый, конопатый мальчуган лет девяти серьезно и основательно водил кистью по железному листу, прислоненному к стенке. На листе так и горели три разноцветные полосы: желтая, красная и голубая. Около них густо ложилась из-под кисти четвертая, коричневая.
  Наконец Митька мазнул в последний раз, крякнул и посторонился. Лицо его выразило заботу. Зрители несколько помолчали.
  - Синей бы ловчее, - нерешительно вымолвил меланхолический мальчик с вялыми и бледными чертами лица.
  Двое других - мальчик и девочка - продолжали сосредоточенно всматриваться.
  Митька как будто что вспомнил. Он торопливо схватил кисть и, воскликнув: "Погоди, ребята!" - скрылся в сенях.
  Через минуту он выскочил оттуда, прикрывая ладонью кисть, и, повернувшись к зрителям спиною, напряженно мазнул по листу. Затем отошел и с торжествующим видом посмотрел на них. Девчонка радостно ахнула, мальчишки одобрительно промычали. На листе темно-малиновым бархатом горела четвертая полоса. Но восторг ребятишек прервался самым неожиданным образом. Из тех же сеней стремительно выскочил тщедушный взъерошенный человек и с быстротою молнии влепил Митьке затрещину. Дети с визгом рассыпались. Николаю особенно врезалось, как девочка зацепилась подолом рубашонки за плетень, который хотела перескочить, и долго мелькала загорелыми ножками, усиливаясь одолеть препятствие.
  - Ах вы, щенки! - как будто притворяясь, сердился тщедушный человек, затем поднял брошенную Митькой кисть и принялся соскабливать краску с листа. - Ишь, намазали!.. Ишь ведь, баканом-то мазнул, чертенок... а?..
  Вот тебе и соснул!.. Вот тебе и понадеялся!.. Ах, оголтелые дьяволята... Митька!
  Рыжий мальчуган тотчас же появился из-за угла.
  - Ты чего тут, а? - закипел человек (опять-таки как будто не серьезно). - Тятька уснул, а ты вздумал краску переводить, а? Ты бакан-то покупал, а? Ты его не покупал, а он кусается... Вот возьму тебя...
  - Ну, черт!.. Ты и так затылок мне расшиб... Чего де-, решься. Черт? - сказал Митька.
  - Поговори, поговори у меня!.. - Человек оглянулся и увидел Николая. - Вот, милый ты мой, художники-то у меня завелись! - сказал он, весело подмигивая на грозного Митьку.
  - Я давно смотрю, да никак не пойму. Что они тут делают? - спросил Николай.
  - Художники!.. Я ведь маляр... Я вот маляр, а пострелы и вертятся вокруг краски. Бакан-то почем? Бакан дорогой, а они не понимают этого, изводят.
  - Разорили тебя, черта! - проворчал Митька, соскабливая краску.
  - Поговори, поговори! - Маляр вынул кисет и, свертывая цигарку, подошел к Николаю. - Ты посмотри, - сказал с добродушнейшею улыбкой, - все уйдут по моей части. Им часть это по душе, веселая часть. Он мазнет теперь, к примеру, хоть баканом и рад. Ему весело...
  Он того не понимает, что дорогой товар. А то на стене...
  видел, стена-то испорчена? Все вот этот чертенок.
  - А вам жаль краски?
  - Мне-то? - Маляр внезапно рассмеялся и махнул рукою. - Пущай их!.. Я ведь это так... чтобы попужать, к примеру. Я ведь люблю этих ребят. Особливо Аксюшку.
  Вот какая - не оттащишь ее от краски... художница! Кабы не девка, прямо в маляры. Я, милый человек, примечал:
  ежели тянет ребенка к краске, тут беспременно что-нибудь по малярной части. И опять как тянет. Вот тут Федька есть один: тому ежели ляпнуть медянкой, а рядом вохрой мазнуть - первое удовольствие. Но по нашей части и ежели я, к примеру, настоящий мастер, никак невозможно медянку подле охры положить. Несообразие!
  - Отчего же?
  - Такие уж краски несообразные. Что возле которой требуется.
  - И всякий может с толком расположить краски?
  - В ком есть понятие, всякий может. Я вот господский бывший человек, но я имею понятие. Меня сызмальства отвращала несообразная краска. - Маляр совсем оживился и, наскоро пыхнув цигаркой, продолжал: - Я тебе так скажу: кому дано. Возьмем, к примеру, забор. Забор я раскрашу... Поглядеть всякому лестно, но чтобы понять, может не всякий. Я его могу так расцветить: тут зелено, а рядом желто, около желтой лазурь и прочий вздор.
  В ком есть глаз, он сразу увидит и сразу, можно сказать, харкнет на рисунок. Но который незнающий, тому все единственно... лишь бы в глазах рябило. Есть даже такие:
  небо понимают за зеленое, а дерево) - спросить у него, - тоже, говорит, зеленое! Даже такого у них нет различия - синее от зеленого не разбирают. Глаз, брат, он ухода требует!
  - Вам бы следовало сына-то учить" - сказал Николай, - не в маляры, а есть вот настоящие художники.
  Чтоб картины писал.
  Маляр сплюнул и сделал огорченное лицо.
  - Не умею, милый ты мой, не обучен я эфтому делу.
  В красках мне дано, а к рисунку нет, нету внимания. Онто и охотится, да что толку?
  Отдали бы кому-нибудь.
  - Хе, хе, хе, эка, что сказал! Кому отдать? Да и деньжат-то не припасено. Ну, будь живописец под боком - отдал бы, перебился бы как-нибудь с хлеба на воду. Я ведь охоту понимаю, милый человек. Но вот беда, некому отдать. Нукось, зашевелись у нас деньжата!.. Эге!
  Мы бы с Митькой знали, куда махнуть: вон машина-то посвистывает!.. Выкинул красненькую - Питер! А уж в Питере не пропадешь, сыщешь судьбу! А то свистит, окаянная, а у нас с Митькой карманы худы. Ничего!
  И малярная часть - веселая... Так что ль, Митюк?
  - Михеич, - послышалось с той стороны избы, - ужели дрыхнешь, мазилка? Выскочи-ка на секунду! - Николаю показалось, что он уже где-то слышал этот желчный и сердитый голос. Не успел маляр плюнуть на цигарку и придать своему беззаботному лицу самое деловое выражение, как из-за угла показался тот, кому принадлежал голос.
  - А! Вот где ты? - сказал он. - Царство сонное!..
  Черти!.. Кто это у тебя стены-то разрисовал?
  - Наше нижайшее, Илья Финогеныч. Да вот сынишка все озорничает... Митька. Чуть недоглядишь - схватит уголь и почнет разделывать.
  Илья Финогеныч пристально взглянул на Николая.
  Тот раскланялся, весь пунцовый от неожиданности, и поспешил вставить свое слово:
  - Очень немудрено, что будущий талант относительно живописи и вот погибает-с.
  - Кто погибает? Почему? Как?
  Николай, путаясь от застенчивости, но вместе и ужасно счастливый, что говорит с самим Ильею Финогенычем, рассказал, как он подошел к забору и чем занимались дети. Маляр повторил прежнее свое рассуждение о красках, о "деньжатах" и о том, что кому дано. Митька с любопытством выглядывал исподлобья.
  - Обломовщина, а легко может быть - новые силы зреют, - добавил Николай, не без тайной цели щегольнуть, что он знает про "обломовщину".
  Илья Финогеныч еще пристальнее взглянул на него, и, казалось, лицо его стало еще сердитее.
  - Ну, брат Михеич, ты болван, - сказал он маляру. - Сколько раз в году видишь меня, а? Амбар красил, ворота красил, вывеску малевал для лавки... Сколько ты меня раз видел?.. Болван!.. У тебя нет деньжат, думаешь, и у других нету, а?.. Шут гороховый!.. Нечего ощеряться, с тобой дело говорят. Краски! Веселая часть!.. Такой же пьяница будет, как и ты. Митрием, что ль, звать? Митрий! Вымой рожу-.то хорошенько да дня через три... фу, черт! Завтра же, - слышишь? - завтра же приходи.
  И девчонку эту - чья девчонка? Еремки кошкодера? Хороший тоже санкюлот! и девчонку с собой приводи.
  Посмотрим, какие ваши таланты... Мазилка эдакая - не к кому отдать! Да они грамоту-то знают ли? Карандаш, карандаш-то, болван, умеют ли в руках держать? Эй, Митрий, поди-кось сюда. Да ты не бычись, не съем, - никого еще не слопал на своем веку. - Митька подошел, еле передвигая ноги. Илья Финогеныч запустил пальцы в его красную гриву и проницательно посмотрел ему в лицо. - Хочешь учиться, а? Ученье - свет, пащенок эдакий.
  Был в Острогожске мещанский сын, а теперь академик и знаменитость, - да это черт с ним, что он академик и знаменитость, - сила новая! Русскому искусству пути указывает!.. Ну, что с вами, с бушменами, слова тратить, - и он оттолкнул Митьку, - завтра же приходи.
  А я рисовальщика подговорю. Посмотрим, какие ваши таланты, да в училище, за грамоту. Талант без азбуки - Самсон остриженный, нечего тут и толковать.
  Несмотря на то, что слова Ильи Финогеныча так и кипели негодованием, а свернутое на сторону лицо было просто-таки свирепо, даже Митька начал глядеть веселее, а Михеич блестел, как только что отчеканенный пятак.
  Он кланялся, смыгал носом и усмехался до самых ушей.
  Один Николай продолжал еще испытывать страх, хотя желание познакомиться с Ильею Финогенычем разгоралось в нем все больше и больше. Вдруг тот обратился к нему:
  - Обломовщина!.. Вы читали или только понаслышке говорите эдакие слова? Чтой-то не знакома мне ваша физиогномия...
  - Я сын гарденинского управителя, Илья Финогеныч.
  - Вот как! Настоящий ответ, если бы вас спросили:
  "Чьих вы будете?" Не об этом спрашиваю: сами-то по себе кто вы такой?
  - Николай Рахманный. Еще моя статейка напечатана в сто тридцать втором нумере "Сына отечества"...
  - Не читал-с, - с необыкновенной язвительностью отрезал Илья Финогеныч, - не читаю таких газет-с.
  - Я наслышан об вас от Рукодеева, Косьмы Васильича... Косьма Васильич очень настаивал, чтоб я познакомился с вами... Мы большие приятели с Косьмой Васильичем... - лепетал Николай, чувствуя всем существом своим, что куда-то проваливается.
  - Кузьку знаете! Очень рад, очень рад! - Илья Финогеныч изобразил некоторое подобие улыбки. - Что он там - испьянствовался? Исскандальничался? Жена его по-прежнему жила?.. Отчего же не зашли ко мне?
  - Признаться, обеспокоить не осмелился.
  - Вздор-с. Экое слово глупое!.. Беспокойство - хорошая вещь, благородная вещь. Свиньи только спокойны.
  Нам великие люди преподали беспокойство. Читывали Виссариона Григорьевича? Сгорел, сгорел... не спокойствие завещал грядущему поколению!.. Вот-с, - он махнул зонтиком и сухо засмеялся, - все в покое обретается... Домишки развалились, дети гибнут в невежестве, речонка гнилая - рассадница болезней... богатые утробы почесывают...
  Мостовых нет, благоустройства нет... Банк завели, а о ремесленном училище и не подумали... Вот спокойствие...
  Михеич, завтра же чтобы приходили, слышишь? Нечего ощеряться, я с тобой дело говорю. Пойдемте.
  Николай с удовольствием последовал за ним. Направились к центру города. Спячка, обнимавшая обывателей, понемногу начинала спадать. К воротам выползали люди, усаживались на лавочки, зевали, грызли семечки, смотрели все еще ошалелыми глазами на улицу, перебрасывались словами. Многие шли на ярмарку. Илье Финогенычу низко кланялись, но вместе с поклонами Николай заметил какието двусмысленные улыбочки, раза два услыхал смешливый шепот: "Француз, француз идет..."
  В углу обширной площади стоял длинный низенький дом. Ворота были отворены; виднелся чистый, вымощенный камнем двор, обставленный амбарами и кладовыми.
  У одного амбара стояла подвода, на которую грузили полосовое железо. За крышами возвышались тополи, липы и вязы. Не подходя к подводе, Илья Финогеныч с досадою закричал:
  - Опять приехал двор навозить. Ужель расторговались?
  - Расторговались, Илья Финогеныч, - ответил приказчик, - полосовое ходко идет. Да и все, слава тебе, господи. Ярмарка редкостная.
  - Редкостная! Весь двор испакостили... - и кинул в сторону Николая: - Железом торгую. Из всех коммерции возможно благопристойная.
  - От нонешней ярмарки, вероятно, будет большой барыш? - спросил Николай.
  - Не знаю-с, - с неудовольствием ответил Илья Финогеныч, - не касаюсь. Доверенный заведует, - и опять обратился к приказчику: - Гаврилыч! Бабы дома?
  - Сичас только на ярмарку уехали-с. Велели вам сказать - оттуда в клуб, в клубе нонче музыка-с.
  Илья Финогеныч что-то проворчал.
  - Жена и две дочери у меня, - кинул он Николаю. - Гаврилыч! Съедешь со двора, непременно подмети.-Город в грязи купается, так хоть под носом-то у себя чистоту наблюдайте!
  Николаю показалось, что и на лице приказчика играет что-то двусмысленное.
  В окно выглянула опрятная старушка в чепце.
  - Почтва пришла, - сказала она Илье Финогенычу, - малец говорил, - книжки тебе из Питера. И куда уж экую прорву книг!
  Илья Финогеныч преобразился, мгновенно лицо его засияло какою-то детскою улыбкой.
  - Пора, пора... давно жду! - проговорил он, почти рысью вбегая на крыльцо.
  Николай шел медленнее и потому слышал, как приказчик, бросив со всего размаху полосу железа, пробормотал:
  - Эх!.. Купец тоже называется!..
  В доме Николай подивился необыкновенному порядку и чистоте. Всюду стояли цветы; некрашеный пол белелся, как снег; отличные гравюры висели на простых сосновых стенах. И так кстати расхаживала по комнатам опрятная старушка, мягко ступая ногами в шерстяных чулках.
  - Власьевна, самовар, - сказал Илья Финогеныч и опять кинул Николаю: - Нянюшка наша.
  При входе в кабинет Николай даже затрепетал от удовольствия. До самого потолка тянулись дощатые полки, сплошь набитые книгами. На большом дубовом столе тоже лежали книги; стулья и табуреты были завалены газетами.
  - Присядьте, - буркнул Илья Финогеныч, сдвигая с ближайшего стула груду печатной бумаги, и с жадностью стал распаковывать посылку.
  На него смешно и весело было смотреть. Каждую книжку он вынимал и с каким-то радостным благоговением, влюбленными глазами рассматривал ее, раскрывал, нюхал, прочитывал то там, то здесь по нескольку строчек и, еще раз обозрев со всех сторон, бережно подкладывал Николаю.
  - А! Давно до тебя добираюсь, господин Иоган Шерр! - бормотал он, с восхищением искривляя губы и проворно перелистывая книгу. - Гм... так комедия? Гм...
  воистину, воистину комедия!.. И Верморель!.. Деятели?..
  Наполеонишку проспали!.. Деятели!.. Эге! Вот и Ланфре...
  ну-кось, как ты идола-то этого?.. Ну-кось!.. Пятковский:
  "Живые вопросы"... Гм... прочтем и Пятковского.
  Когда книги были просмотрены, ощупаны и обнюханы, Илья Финогеныч пригласил Николая в сад. Это было тенистое, прохладное и благоухающее место. Так же, как и в покоях, во всех уголках сада замечался изумительный порядок. Красивый парень в ситцевой блузе поливал цветы. На столе под развесистой липой уже блестел кипящий самовар, стояла посуда, лежали яйца под салфеткой. Илья Финогеныч принялся хозяйничать. День склонялся к вечеру. Густой благовест мерно разносился над городом.
  Со стороны ярмарки доносился однообразный шум. Соловей щелкал в кустах пышной сирени. Высоко взлетали ласточки, разрезая ясный воздух своими острыми крылышками. На деревьях алыми отблесками ложились косые солнечные лучи. Николай чувствовал себя все лучше и лучше. Гневное лицо хозяина уже не внушало ему ни малейшего страха. "Вот это так человек!" - думал он, и чай ему казался особенно вкусным, и яйца всмятку превосходными, и городок прекрасным городком, и садик не в пример милее старинного гарденинского сада. Точно на духу открыл он Илье Финогенычу свое положение, свои планы, свои неопределенные виды на будущее. Рассказал об отце, о гарденинской жизни, о том, как познакомился с Рукодеевым, о своих отрывочных и кратких разговорах с Ефремом. Илья Финогеныч слушал внимательно, спрашивал, задумчиво пощипывал свою козлиную бородку, иногда смеялся, хотя по-прежнему сухо, но так, что Николай искренне был уверен, что не над ним смеется Илья Финогеныч и что не злоба движет его смехом.
  - В двадцать один год да с эдакой подготовкой поздно об университетах думать, - говорил Илья Финогеныч, - вздор-с. И столицы вздор, нечего туда тянуться.
  Работы здесь много. Почему университет? Диплом нужен?
  Специальность желательно изучить? Нет? Ну, и незачем.
  Читай, трудись, - Илья Финогеныч постепенно перешел на "ты", и это тоже доставило удовольствие Николаю, - приобретай навык к серьезному чтению. С толком берись за книжку. Почему иные скользят о том о сем, а в башке пусто? Потому - за ижицу ухватились, "аз-буки" просмотрели. С фундамента начинай, с основы. Что есть основа?.. По истории - Шлоссер, Соловьев, Костомаров, по критике незабвенного Виссариона Григорьевича затверди, он же и историк словесности нашей. Пушкин!.. О Пушкине Кузьма глупости тебе наврал, - вот уж ижица-то!
  Пушкин - великий поэт, заруби!.. Кузьма хватил вершков, а подкладки-то не уразумел. Как понимать Писарева, Митрь-Иваныча? Так и понимать, что разные баричи эстетикой все дыры норовили заткнуть: свободы нет - вот вам эстетика! Невежество свирепствует, произвол, дикость - вот вам эстетика! А коли так, ну-кось, рассмотрим, что она за птица! Ну-кось, давайте сюда идола-то вашего! И пошла писать. Вот я как понимаю Митрь-Иванычевы статьи. А Пушкин как был велик, так и остался великим. Кто из вавилонского плена словесность нашу извлек? Пушкин. Кто ее спустил с высей-то казенных, с мундирных парнасов-то? Опять-таки Пушкин. Это историческая заслуга. А прямая заслуга? А красота во веки веков живая? Болваньё!.. Надо понимать, какого имеем великана... - Илья Финогеныч поднял руку и вдруг глубоким, трогательным голосом, - таким трогательным, какого и не подозревал за ним Николай, - отчетливо проговорил:
  Здравствуй, племя
  Младое, незнакомое! Не я
  Увижу твой могучий поздний возраст.
  Когда перерастешь моих знакомцев
  И старую главу их заслонишь
  От глаз прохожего...
  и т. д.
  Потом опустил загоревшийся взгляд и начал пить чай.
  - Работы много, - сказал он после непродолжительного молчания. - Некогда баловаться. Кому возможно - стремись в университет. Университет - тот же арсенал:
  выбирай арматуру, рази невежество! А нельзя - не мудри. Вникай в книги, в дела, в жизнь. Острие отточишь хошь куда... Теперь можно. Стыдно малодушничать. Нукось, в старое время! Читывал Никитина, Ивана Саввича?
  Хороший мне был приятель. Как выбивался из потемок?
  Не жизнь - стезя мученическая. А Кольцов, Алексей Васильич? Болваньё! Сколько бы ему жить, если б не изуверы проклятые! Изуверы доняли. А какие у нас книжки были, окромя "Отечественных записок" да великана Гоголя? Что мы знали европейского? Вон у меня целый подвал нагружен тогдашними книжками... полюбуйся. А солдатчина? А полицейщина? А казенщина? Знаешь ты, что такое был городничий? Вот то-то, что не знаешь. Было мне девятнадцать лет; сочинил я стихи на городничиху, - и, разумеется, пасквильные. Дознались. Разыскать мещанского сына такого-то! Отдать не в зачет в солдаты! Заковать, дабы не ушел! Спрятали меня в погреб, три недели в погребе жил, ночью выпускала матушка воздуху глотнуть.
  Пришла зима - в мужицкий тулуп нарядили, в треух, в лапти, да под видом извозчика в Тулу, к знакомому купцу... Там я и пребывал, покуда не околел городничий.
  Хорошо говорить!.. Нет, поживи-кось с наше, перетерпи, - узнаешь разницу. А семейное невежество? - ад! Помню, Роленя я читал историю, - папенька-то ничего, кое-что понимал, а дяденька у меня был, тот меня Роленем этим чуть вдребезги не расшиб. Томищи были толстые, в кожаном переплете. А знаешь, чей перевод? Тредьяковского.
  Вот как мы в Европу-то заглядывали. Ныне читаешь "Мертвый дом", читаешь "Очерки бурсы" - оторопь берет, а что тогда? Что делалось в казарме, в остроге, в школах кантонистов? И въявь, на всю улицу, на весь город? На выгон пойдешь прогуляться - солдат бьют...
  и прикладом, и тесаком, и шомполом, и под живот, и в зубы! А то сквозь строй гоняют... Ударит барабан, меня и теперь лихорадка трясет! Веселое время, хорошее время, будь оно трижды проклято! Бывало, обыкновенное зрелище - эшафот, позорная колесница, плети. Губители, губители! Кого они научить хотели?.. Должно быть, вместо театров увеселяли. Начальство в гости пожалует - весь дом обмирает, унижение, поклоны, взятки. Недаром бабка-покойница святою водой кропила после гостей-то эдаких... Хорошо хулить нонешнее.
  Николай воспользовался паузой и рассказал случай с Кирюшкой, сообщил о "кошачьем мучителе", о злосчастной участи Онисима Варфоломеича.
  - Не хвалю, не подумай, что хвалю, - воскликнул Илья Финогеныч, - но способа дадены, отдушины открыты. Долби невежество! Долби его, подлое, покуда сил хватит!.. Сынам нашим просторнее будет. Способа всюду. Вот холера была... ну, что толковать: стихия, пагуба, руки опускаются... Отнюдь не опускай. Полаялся я тут кое с кем, пристыдил, усовестил - составили комитет, по избушкам ходили, помогали. Капля в море, однако ж приобрели навык. Ведь что у нас поощрялось-то? Какое сообщество терпелось? Подумай-ка. Все врознь, все врассыпную. Разве ограбить кого, или напиться, или в карты поиграть - артелью промышляли. Комитет - маленькое

Другие авторы
  • Ермолов Алексей Петрович
  • Спейт Томас Уилкинсон
  • Ландау Григорий Адольфович
  • Коппе Франсуа
  • Штейнберг Михаил Карлович
  • Смидович Инна Гермогеновна
  • Ган Елена Андреевна
  • Писарев Александр Иванович
  • Хавкина Любовь Борисовна
  • Шаликова Наталья Петровна
  • Другие произведения
  • Кондурушкин Степан Семенович - Хараба
  • Бичурин Иакинф - H. T. Федоренко. Иакинф Бичурин, основатель русского китаеведения
  • О.Генри - Возрождение Шарльруа
  • Достоевский Федор Михайлович - Дневник писателя. Январь - август 1877 года.
  • Аверченко Аркадий Тимофеевич - Синее с золотом
  • Евреинов Николай Николаевич - О постановке "Анфисы"
  • Писарев Дмитрий Иванович - Цветы невинного юмора
  • Державин Гавриил Романович - Духовные оды
  • Тютчев Федор Федорович - Г. Чагин, С. Москаленко. Русский военный бытописатель Федор Федорович Тютчев
  • Иванов-Разумник Р. В. - О смысле жизни
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 252 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа