Главная » Книги

Эртель Александр Иванович - Гарденины, их дворня, приверженцы и враги, Страница 12

Эртель Александр Иванович - Гарденины, их дворня, приверженцы и враги


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

е ему немое и недоумевающее выражение. В воздухе становилось все душнее, липа сильно и сладко пахла, вдали глухо рокотал гром. Соловей, точно изнемогая от истомы, выводил короткие трели и замолкал, и еще нежнее и вкрадчивее выводил трели - будил в тех, кто его слушал, неска,- занное чувство грусти и какого-то горестного-наслаждения.
  Николай явился в раздражительном состоянии духа.
  Не обратив внимания на расстроенное лицо Ивана Федотыча, не взглянув на Татьяну, на свой лад испытывая то беспокойное чувство, которое бывает перед грозою, он в желчных и язвительных словах рассказал о новом попе, перешел от этого к бедности народной (ему вспомнились голодные девки), рассказал, как однодворец Кирила грозился убить Агафокла, и закончил:
  - И поделом бы, собаку!
  Иван Федотыч слушал с видом рассеянности; казалось, какие-то необыкновенно важные мысли далеко-далеко увлекли его своим независимым течением, мешали ему сосредоточить внимание на словах Николая. Но когда Николай выразил сочувствие Кириле, Иван Федотыч серьезными, затуманенными глазами поглядел на него и тихо произнес:
  - Экое слово выговорил!.. Человека, дружок, убить никак невозможно.
  Николай рассердился.
  - Ну, уж вы, Иван Федотыч, пойдете с вашим... - он хотел сказать мистицизмом. - Я отлично понимаю, что убить человека, собственно говоря, безнравственно, но ежели такой развратник удержу не знает?.. Помилуйте, жизнь мерзавца достается ценою черт знает какой деморализации!..
  - Человеческой крови, душенька, цены нету, - проговорил Иван федотыч.
  - Как так нету? Вот уж вздор!.. Вы скажете - не только развратника, но и какого-нибудь угнетателя нельзя убить? Ну, черт его возьми, Агафокла, а угнетателя?..
  Прочтите-ка в Эркмане-Шатриане, как в этом смысле поступала великая революция...
  - Что книжки! На книжки, душенька, нечего ссыхаться. В этих делах душа на самоё себя ссылается... И ей, Николушка, ой страшно!
  - Ну - кому страшно...
  - Да всем, всем! - с неожиданною горячностью воскликнул Иван Федотыч. - Не только убить - обидеть страшно. Что есть всему держава? Бог, Николушка, всему держава. А бог есть любовь, - возвещает сладчайший апостол. Что же означает обида? Ой, вряд ли любовь, душенька, а наипаче погасание любви... И вот ты обидел и сдвинул державу, и развалиться тому дому... Постой, постой друг!.. Ты скажешь - с тех пор, как стоит земля, не переставала обида... Пусть так! Пусть и процвело Каиново дело... Аль не видим?.. Может, процветет и еще того больше, а держава все ж таки тверда, Николай Мартиныч..
  Чем же тверда? Чем держится?.. Только одним, душенька, держится - покаянием. Ах, какое ты слово выговорил...
  Коли убить возможно, значит и греха нету, значит и каяться не в чем?.. А я вот что, дружок, скажу: этим и сдвинется держава! - и, снова впадая в задумчивость, несколько раз повторил: - И сдвинется... и сдвинется.
  Тем временем Николай улегся на траве и закурил.
  С некоторых пор разряд слов, которые он называл по примеру Косьмы Васильича "метафизическими словами", то есть: душа, грех, покаяние, ад, рай и т. п., начинал утрачивать для него всякое значение. Эти слова как-то праздно и бездейственно звучали теперь в его ушах, вяло прикасаюсь к сознанию, не возбуждая в голове соответствующих -мыслей. Они даже причиняли ему особый род физической усталости, - в его челюстях, чуть-чуть пониже уха, появлялось досадное ощущение, похожее на оскомину... Он вслушивался, как поет соловей в густЫх ветвях калины, как рокочет далекий гром; посмотрел туда, где,закатилось солнце, где туманилась степь, убегающая без конца; взглянул на Татьяну... и вдруг почувствовал, что ему страшно не хочется спорить с Иваном Федотычем, что глуп и ничтожен предмет спора. То настроение, которое он принес с собою, изменилось резко, с странною легкостью.."
  Сдвинется или не сдвинется "держава"? А, какие это пустяки в сравнении с тем, что повелительно вторгается в душу, беспокоит и волнует ее на новый лад! Гораздо важнейшее представлялось Николаю в красивом лице Татьяны, в том, что надвигается гроза, и так грустно поет соловей, и сладко пахнет липа, и широкая даль зовет куда-то...
  - Я и не говорю, - сказал он -после долгого молчания, - я понимаю, что гуманность против насилия, - и добавил: - ас другой стороны, что ж, Иван Федотыч, вон в газетах пишут: холера появилась, сколько народу погибнет... А за что?
  Иван Федотыч не заметил внезапной уступчивости Николая, - да он и не смотрел на него, - и сказал:
  - Особое дело, душенька. Он дал, он и взял, буди имя его благословенно! Мы же по человечеству судим...
  Я так тебе скажу, Николушка: считай ты чужую жизнь выше всего, а свою - ниже всего. Только тогда будешь настоящий человек. И как пораздумаешь, дружок, что есть смерть... Вот шел человек, зазевался, упал в яму. И торчал куст на краю ямы. Ухватился человек за куст, посинели руки, вопит неистовым голосом, зовет на помощь. Прибежали на голос люди, заглянули в яму, засмеялись. "Ты бы чем вопить, - говорят человеку, - под ноги себе посмотрел!" Взглянул человек под ноги, видит - на пядень места твердая земля. И тому человеку, душенька, сделалось стыдно. Вот тебе и смерть.
  - С этим-то я совершенно согласен, - сказал Николай, - собственно говоря, жизнь - копейка, Иван Федотыч, - и, дерзко посмотрев на Татьяну, с особенным выражением добавил: - Весь вопрос в том, лишь бы она зря не прошла, было бы ее чем помянуть. Нечем помянуть, так это положительное преступление!
  Татьяна повернулась к нему. Он с трепетом почувствовал на себе ее пристальный, тусклый, странно сузившийся взгляд, услыхал глухой взволнованный голос:
  - Всем можно помянуть... бывает и горькое слаще меду. Как кому!
  - Как кому? - повторил Николай, не сводя глаз с Татьяны. Она покраснела и отвернулась.
  Иван Федотыч не слушал. Он сидел, странно выпрямившись, согнувши колени прямым уголом и положив на них ладони вытянутых рук. Он смотрел и будто ничего не видел перед собою, - видел что-то иное и прислушивался, казалось, к чему-то иному... Умиление проступало на его морщинистом, гладко выбритом лице, старческие глаза загорались восторгом. На воде алели последние, прощальные лучи, гром раскатывался ближе. Деревья стряли точно околдованные, точно прислушивались, думали, соображали, - до такой неподвижности сгустился воздуху так было тихо, так все казалось таинственным.
  - А не рассказывал я тебе, душенька, Николай Мартиныч, о Фаустйне Премудром? - выговорил Иван Федотыч радостным, растроганным голосом. - Вот, дружок, приятная история!
  - Нет, Иван Федотыч, я не слышал, - безучастно отозвался Николай.
  Иван Федотыч пронзительно высморкался и начал:
  - Давно это было... в незапамятные времена. Жил мудрец, ученейший человек, звали его Фаустин Премудрый. С юных лет Фаустин Премудрый возымел дерзновение к наукам, к познанию всяких тайн. Обучился на языки, произошел, как прозябает былинка в поле, как живут промеж себя звери, как растет и множится воздушная, водяная и земная тварь. Мало этого состав человеческий разобрал: чем бывает хвор и отчего исцеляется человек; узнал, как жили и живут люди... Народы, царства и царей, - все проник, все исследовал до последней- ниточки. И сделался стар...
  И как сделался, душенька, стар, сказал сам себе: "Что мне из того, что узнал я все дела, которые делаются под солнцем? Что мне из этого, что былие прозябает так-то, а звери сопрягаются и плодятся вот эдак-то? Какая мне прибыль, что знаю, какие народы, царства и цари были, и прошли, и будут? Вот мне скучно, и я стар. К чему учился? К чему загубил годы? Все узнал, все исследовал...
  видно, одного только не узнал: в чем счастье для человека.
  Дай узнаю..." И опять зарылся в книги Фаустин Премудрый, стал доискиваться, в чем счастье.
  Вот, душенька, сидит он эдак... - Иван Федотыч сделал неопределенный жест. - Эдак книги вокруг него, эдак всякая там снасть: коренья выкапывать, состав человеческий разнимать, изловлять и разбирать самомалейшую тварь, живущую под солнцем... Все-то в паутине да в пыли да раскидано: одинокий был человек, ни жены, ни деток, как перст. И сидит, склонился над книгой и думает... Вот, думает, люди сходятся друг с дружкой, общаются, беседуют, сводят дружбу И в этом обретают веселие. Вот люди обучают людей наукам, исцеляют болезни, бывают ходатаями в судах, сражаются на войне, торгуют, наживают имение...
  И в этом обретают веселие. Вот люди возгораются плотскою любовью, женятся, плодятся, подрастают у них дети...
  великие им скорби, великие радости от детей... И в этом обретают веселие. Но я, Фаустин Премудрый, взвесил все, чем веселятся люди, и нет мне в этом приманки... В беседах человеческих. - глупость, в дружбе - лесть, в брачном сожитии - горести, обман, вероломство, дети - наказание родителей, в науках - ложь, в судах - сильный пожирает слабого, на войне - зверье, спущенное с цепи, в торговле - суета и дневной грабеж. . Что есть, приятнее смерти, что выше счастья - не родиться вовек? И посмотрел Фаустин Премудрый и с той и с другой стороны на жизнь человеческую и сказал: "Да, воистину счастье есть смерть!"
  А была, дружок Николушка, ночь под светлый праздник. Ну, встал с места Фаустин Премудрый, взял хрустальную чашу, налил вином, насыпал яду в вино, поднял в руке высоко-высоко... "Прощай, говорит, распостылая жизнь!" - и с этим богомерзким словом приник устами к чаше... Вдруг слышит - загудел колокол. Точно кто толкнул его под руку - выпала чаша, расшиблась вдребезги. Отошел Фаустин Премудрый к окну, распахнул окно, видит - занимается зорька, звонят к заутрене, идут люди в храм божий...
  Пал Фаустин Премудрый навстречу солнышку, заслонился руками, захлипал, как малый ребенок, и восклицает про себя. "Где мои младые лета? Где вера? Где простота? Нет мне радости и в звоне колокольном, потому что я искусился в познании", - и впал в великую скорбь и плакал...
  - И плакал, душенька... - повторил Иван Федотыч, понижая голос и усиливаясь сдержать дрожание подбородка. Затем помолчал, оправился, прислушался, что делалось в темнеющем пространстве, и, как будто всем этим оставшись доволен, продолжал:
  - Вот, душенька, и покинул свои книги Фаустин Премудрый. Отчаялся. И пошел с учениками разгуляться за город А было это на святой неделе. Много народу сбилось на гулянье. И видит Фаустин Премудрый, как веселятся люди: там хороводы водят, там песни играют, там пьют вино, забавляются с девицами. И всюду переливает радугой жизнь человеческая. И ходит Фаустин Премудрый по народу. Народ сторонится перед ним, шапки скидают, бьют поклоны... Тот вспоминает - тогда-то, мол, Фаустин Премудрый научил меня червей согнать с хлебного злака, тот - ключа студеного доискаться в бесплодном поле, тот - ногу залечить, - бревном отдавило в лесу. А Премудрому противно слушать, противно смотреть, как его величают... Ненавистен сделался ему человеческий род, омерзела жизнь человеческая. И вошло в него зло, друг Николушка, - искривил уста, усмехнулся, говорцт ученикам: "Что следуете за мною? Чего ожидаете от моей премудрости?
  Нет выше той премудрости - в веселии проводить дни, пить, есть и наслаждаться. Вот я стар и знаю все, что свершается в подлунной, и мне прискорбно жить, потому что кровь моя остыла, побелели виски, ввалились глаза, как бывает у стариков Напрасно ходите за мной, напрасно учитесь: во многой мудрости много печали, и кто умножает познание - умножает скорбь". И спросили ученики: "Какая же печаль и какая скорбь?" Отвечает Фаустин Премудрый: "Потому что вся истина в этих словах: ничего нет приятнее смерти, нет выше счастья - не родиться вовек"
  И послушались ученики и отхлынули от него, смешались с народом, стали пить, есть, забавляться играми. А тем местом, дружок Николушка, привязался к Фаустину Премудрому злой дух во образе черного пса. Идет Фаустин Премудрый вдоль площади - и пес за ним, пришел в свою уединенную келью - и пес в келью. И уразумел Фаустин Премудрый, что это злой дух, заклял страшными словами пса, - встал перед ним Велиар... И сказал Велиар Премудрому: "Вот ты разогнал учеников своих на путь игры и смеха; ты осрамил в их глазах всю премудрость свою, - все, чем жил, чего достиг превозвышенным разумом; и ты правильно поступил, потому что в этом и состоит высшая премудрость. Отчего же сам не последуешь трезвенному слову?" - "Я стар, - отвечает Фаустин Премудрый, - виски мои побелели, кровь остыла, глаза ввалились, как бывает у стариков". И еще сказал Велиар: "Вот ты так и этак рассмотрел жизнь человеческую, нашел, - ничего нет приятнее смерти, нет выше счастья - не родиться вовек И это истина. Но ты вкусил истину и остался жить, не набрал дерзновения выпить яду. Отчего?" Отвечает Фаустин Премудрый: "Оттого я не набрал дерзновения выпить яду - есть во мне что-то крепче разума, и ударил колокол в церкви, и крепкое пробудилось, вытолкнуло чашу с ядом. И я живу теперь, как ходячий мертвец: противно жить, нет силы предать себя смерти. Оттого я и учеников своих разогнал на путь игры и смеха, что разумнее ждать смерти, как свинья, нежели влачить дни живым покойником". - "Это можно поправить, - говорит искуситель. - Войди в согласие со мной и будешь млад, пригож лицом, пей, ешь и наслаждайся жизнью. Буду рабски служить тебе, буду преломлять естество в твою угоду .. Всего достигнешь, чего не достиг; все сокровенное узнаешь, все тайное сделается явным в твоих глазах. И будет твоя жизнь как хмельное вино". Вопрошает .Фаустин Премудрый: "Какою же ценою совершится столь неестественное дело?" - "А вот какою, - отвечает Велиар. - Станешь ты жить, и дни и часы твои станут протекать, как и у всех живущих. Но вот вкусишь ты великую радость от земной жизни, и покажется тебе день твой и час твой коротки, и ты взмолишься вышнему: продли день мой и час мой! И как только взмолишься - истреблю тебя, и выну дух твой, и овладею твоим духом". Усмехнулся Фаустин Премудрый, ни слова не сказал, взял перо, подписал договор с Велйаром. Ну, душенька, и превратился Фаустин Премудрый...
  Иван Федотыч тем же медленным, глубоко сочувствующим голосом стал рассказывать дальше, как Премудрый тешился властью над Велйаром, "указывал ему делать то, другое из неестественного", как "Велиар раскрывал свои богомерзкие тайны, выворачивал сокровенное наизнанку".
  - Вот сдернет покров с добрых дел, - говорил Иван Федотыч с такою скорбью, как будто сам сдергивал этот покров, - за добрыми делами корысть скрывается, вожделение мирской славы, алчность... Вот покажет изменчивость счастья, в любви - коварство, в дружбе - ненависть, - и с печальною усмешкой произносил слова Премудрого: - "Без тебя давно знаю это, о Велиар! Ты мне въявь показываешь, - я провидел разумом суету и тлен здешнего мира. Тут ничего для меня нет нового. Лучше забавляй меня, потешай бесовскими шутками, пусть играет жизнь, как молодое вино в бутылке!" А другой раз задумается, скажет: "Ах, скучно, сатана! Чтой-то сколь лениво влачатся дни". И Велиар бьется, выходит из себя, лишь бы прельстить Премудрого, понудить к роковому слову.
  Дальше шел рассказ, как "по некотором времени встретил Фаустин юницу, Маргариту Прекрасную. Идет Маргарита к обедне, о боге думает" и как "распалился Фаустин Премудрый красотою юницы, ее голубиною невинностью" и сказал Велиару: "Вот ты бьешся, выходишь из себя, из-за пустяков землю роешь; соврати юницу - и мне будет приятно".
  История этого совращения - любовь и несчастье Маргариты - вызвали необыкновенную жалость в Иване Федотыче; он несколько раз умолкал, прерывал себя на полуслове, шумно сморкался. Только рассказывая о шкатулке и о том, как мать Маргариты позвала попа, он добродушно усмехнулся и произнес:
  - А поп-то был, видно, из эдаких, - вот что ты. Николушка, об отце Александре сказывал. Посмотрел, посморел, "что ж, говорит, пожертвуйте на церковь: ризы у меня ветхи, закажу новые, самоцветным каменьем уберу... а вам за такую жертву по крайности тыщу грехов отпустится!"
  Но, до такой странной восприимчивости жалея Маргариту, Иван Федотыч не обнаруживал враждебного чувства ни к Фаустину, ни даже к Велиару. К Велиару его отношение было сдержанное, строгое; в Фаустине он с особенною выразительностью выставлял черту глубокого разочарования.
  - Прельстили они ее, обморочили, - говорит он, - возгорелась она любовью к пригожему господину, отдалась в его руки... А Велиар тому рад: вот, думает, теперьто он взмолится, чтоб продлился день, теперь-то познает земную радость! Но не так вышло... Встречает Велиар Фаустина Премудрого, видит: мрачен из лица Фаустин, невесел. И говорит Велиару: "Ах, скучно, сатана! Нонецшее подобно вчерашнему, все то же да то же, ничего-то нет нового под солнцем... Вот чаша с питьем и манит сладостью, а приникнешь устами - какая горечь!"
  Пока в "истории" не появлялось Маргариты, Татьяна и слушала и не слушала. Она, так же как и Николай, любила рассказы Ивана Федотыча, любила переплетать с содержанием этих рассказов свои тайные мечты и мысли; но теперь то, что говорил Иван Федотыч, казалось ей таким ненужным. . И только со слов: "По некотором времени встретил Фаустин юницу" в ней что-то встрепенулось, она жадно стала слушать. И опять засновали нити ее собственных мыслей и мечтаний по "основе" рассказа, - "история"
  начала переплетаться с тем, что она думала о себе, о Николае, о том, что ей нестерпимо душно и тоскливо и хочется какого-то неиспытанного, невиданного счастья..
  А Николай все более и более отвлекался безотчетным подъемом, бессознательным сцеплением странных маслей, смутных представлений... Переливы тоски и раздражения, восторга и нежности, точно зыбь, когда "вертит" ветер, то есть дует не разберешь с какой стороны, - такие переливы появлялись и пропадали в нем, внушали ему беспокойство.
  Душа его вяло отзывалась на те важные вопросы жизни, которые двигали Премудрым Фаустином, от которых умилялся и плакал Иван Федотыч. Смерть, преступление, страдание, отрицание жизни... убить иль не убить Агафокла, хорош ли, дурен отец Александр - все теперь казалось Николаю далеким и посторонним, одинаково мешающим чему-то действительно важному. С удивительною остротой впечатлений он впитывал в себя все, чем был полон этот тревожный вечер, эта изнемогающая природа. Он прозревал, о чем в такой истоме поет соловей, чего заслушалась будто заколдованная липа, что делается в душе Татьяны...
  то есть он был уверен, что знает это, потому что никогда не чувствовал за собой такой странной отзывчивости к звукам, к движению, к свету и теням, к тому, что совершалось в природе, что происходило с Татьяной Это было какое-то очарованное состояние, какое-то восхищение духа. И то, что он подумал о Татьяне ранней весной, после соблазнительных слов Агафокла, и что думал о ней, когда ему вообще приходилось мечтать о женщинах, - не то что возвратилось к нему со всеми подробностями, а возвратилось преображенное в какое-то чувство радости и стра-ха - в чувство трепетного ожидания. С того мгновения, как Татьяна посмотрела на него, и ответила ему, и покраснела под его восторженным взглядом, Николай знал, что это непременно должно случиться, и это-то и было "действительно важное"... И он оставался холоден к "истории", не понимал, отчего так волнуется Иван Федотыч.
  - И говорит Велиар Фаустину Премудрому, - продолжал Иван Федотыч, ничего не замечая вокруг себя: - "Горе Маргарите Прекрасной: понесла она от тебя ребенка, загаяли, запозорили ее в деревне, задушила она ребенка, сидит теперь в крепкой темнице, дожидается казни " Загорелась душа Фаустина Премудрого, говорит он Велиару "Надо мне быть в той крепкой темнице, надо повидать Маргариту". А было это, душенька, может за тысячу верст от того места. Нечего делать, достал дьявол коней, помчались И достигли того места.. Была ночь Пришли к темнице... Пали затворы властью Велиара, заснула стража. И указал Велиар, куда идти, остался за дверями. Спустился Фаустин Премудрый в подземелье, раскрылся перед ним вход, видит - вроде погреба каземат, сочится вода, ползают склизкие гады... И видит - горит огонь, брошена на пол гнилая солома... Остолбенел Фаустин Премудрый, не верит глазам: сидит женщина, на руках, на ногах цепи, баюкает пучок соломы, поет колыбельную песню тихо, тихо...
  "О Маргарита!" - вскрикнул Премудрый... И что же, душенька? Улыбнулась Маргарита, приложила палец к устам, шепчет: "Тише, о мой Фаустин! Спит наш младенец, а ты его пробудишь". Содрогнулся Фаустин Премудрый, точно кто ножом полыснул его в сердце. И подошел к Маргарите, пал ей в ноги, стал лобызать цепи, плакал - не мог стерпеть.
  А она... А она, - всхлипывая, повторил Иван Федотыч, - она, голубка, не удивляется, что вот затворы, крепкая стража, железные двери не удержали Фаустина... Будто так и надо. Мерещится ей вешнее время, слова его прелестные, цветы-ароматы в саду, сладостный соловьиный голос. . вот вспомнит игры девичьи, хороводы, пляски, заведет любимую свою песню. И бросит вспоминать - баюкает пучок соломы, грозится Фаустину, чтоб не пробудил... И обратил к ней лицо Фаустин Премудрый: где красота? где юность? где тихий разум? И пьет несказанную горечь, смотрит-слушает безумную Маргариту...
  А наутро ей казнь, дружочек .. И вот загорелась заря, прибежал Велиар, распахнул двери, кричит Премудрому:
  "Что ты делаешь? Занимается белый день, просыпается стража, идут палачи... Покинь безумную! Сядем на коней, бежим отселе!" И увидала Маргарита лицо сатаны, вскрикнула страшным голосом, пришла в разум. И видит - схватил сатана Фаустина, тащит к дверям, забыла Маргарита про себя, воспылала жалостью к Фаустину, вцепилась в его одежды, волочится, бьется о каменные плиты, молит:
  "О Фаустин! Отгони Велиара, примирись с господом богом!" И пьет Премудрый горечь страдания, не сводит глаз с Маргариты... И вот, душенька, встревожилась стража, загремели затворы, ударили в колокол, подходят палачи...
  И прослезился Фаустин Премудрый, поглядел ввысь, взмолился: "Продли день и час... ибо желаю выпить до дна неуказанную горечь страдания человеческого!"
  И возликовал Велиар, истребил Фаустина, взял его душу.
  Иван Федотыч отвернулся, всхлипнул, торопливо вытер залитые слезами щеки и вдруг закончил крикливым, дребезжащим от необыкновенной радости голосом:
  - И что ж ты думаешь?.. Тут-то и оказалась сладчайшая благость божия... Посрамил господь сатану, отнял у "его душу, потому не от пустой приманки взмолился Фаустин Премудрый господу богу, а растворилось его сердце, воссияла в нем искра божия - любовь... Так-тося!
  Из окна послышались заглушенные рыдания: Татьяна упала на руки, спрятала лицо в ладони.
  - Танюша, а? - тревожно проговорил Иван Федотыч. - Что ты, что ты, душенька? Ведь это басня... Ну, дружок, оправься, возьми себя в руки... Эка, как перед грозою разнимает, подумаешь!
  Татьяна быстро выпрямилась, провела рукою по лицу и сказала:
  - Уж больно вы жалостливо рассказываете, Иван Федотыч.
  И, точно в подтверждение этих слов, печально забормотала липа, заволновалась дружным шорохом сирень, наклонился густой куст калины. Гром проворчал совсем недалеко, поднялся ветер. Из садика еще не было видно, как омрачались небеса, надвигались тучи с угрожающею поспешностью, блистала молния... Все это происходило на другой стороне, к востоку, за деревней. И тем было страннее смотреть и слушать, как все затревожилось, заволновалось, как в ответ тихо и кротко погасавшей заре зашумел барский сад, зашаталась вершинами роща в яру, потускнел и покрылся мелкою зыбью широкий пруд, понеслись в воздухе цветы с липы, закружились оторванные листья.
  Дерзко и звонко защелкал соловей, качаясь на ветке калины, - он будто обрадовался, что двинулся знойный воздух, приблизилась гроза, повеяло сыростью и прохладой.
  Когда Татьяна заплакала, Николай почувствовал, как что-тб до боли натянулось и назрело в его душе. Он вдруг заметил в себе какую-то опрометчивую готовность на саадые дикие и невероятные поступки. И испугался этого настроения, приподнялся с травы, насильственно засмеялся и сказал:
  - А что я припомнил, Иван Федотыч!.. Иду я к вам, а повар Лукич сидит на крыльце, хмурый-прехмурый. Что это, Фома Лукич? А Парфентьевна говорит: "Полюбуйтесь, добрые люди, на сокровище: налил глаза, спьяну с Иваном Федотычем поругался; хмель-то соскочил, сидит теперь - кается. А кто виноват? С кем, говорит, ты не лаялся в дворне? Кого не поносил? Погоди ужо, дождешься, все будут гнушаться нами..." Или и вправду, Иван Федотыч, он тут с вами полемику затеял? - Но то, что сказал один с целью нарушить свое настроение, как раз совпало с настроением другого.
  Иван Федотыч быстро поднялся с места и, застыдившись от того, что готовился сделать, с несвойственной ему суетливостью сказал:
  - Вот, вот, душенька... так я и знал... Экая крапива, экий банный лист!.. Напьется - на стену лезет, простгится - казнится. Ты вот что, дружок, ты останешься чайку попить?.. Танюша, изготовь-ка, душенька, самоварчик, а я добегу... я мигом к нему слетаю... я ведь его знаю... двадцать лет знаю! Он теперь не заснет, уж знаю!..
  И, не дожидаясь, что скажет Николай, схватив шляпенку, Иван Федотыч поспешно пошел к яру. Туча черным зазубренным краем показалась из-за избы, быстро захватывая прозрачно-золотистый запад.
  Вдруг Татьяну точно кто толкнул. С видом необыкновенного страха она высунулась в окно и закричала:
  - Иван Федотыч, Иван Федотыч, воротись! . - Но тот не оглянулся. - Воротись же! - с угрозою повторила Татьяна. Иван Федотыч только махнул рукою и прибавил шагу. Он подумал, что Татьяна боится, как бы его не замочило дождем. В вышине беглым изломом вспыхнула молния, раздался треск, запахло гарью. Крупные капли дождя редко и неровно забарабанили по деревьям. Из-под густых, угрюмо столпившихся туч сиротливо светлелась полоска чистого неба. В этом неуверенном желтоватом свете было что-то похожее на кроткую, неизъяснимо-грустную улыбку.
  Николай сидел, потупив голову, чувствуя, как весь холодеет, как его сердце мучительно обмирает и падает.
  Вдруг что-то сильное, сильнее его воли, сильнее застенчивости, овладевшей им с ухода Ивана Федотыча, сильнее торопливых и бессвязных мыслей о том, что это нечестно, гадко, заставило его поднять глаза на Татьяну. В лице Татьяны не было страха, не было печали и недоумения; ресницы не закрывали суженных, растерянно усмехающихся глаз. Вся она до странности, до неузнаваемости изменилась каким-то страдальческим выражением счастья.
  - Я войду, а?.. - бессмысленно улыбаясь, пробормотал Николай.
  Она невнятно шевельнула губами.
  Сделалось совсем темно. Шум ветра в барском саду и другой, поглуше, в роще сменился каким-то сплошным, подскакивающим, кипящим шумом. Дождь лил как из ведра. Яростный ветер трепал мокрые ветви, срывал листья, гнул до земли кустарники. Гнилуша вздулась, выступила из берегов, неслась стремглав, подхватывая плоты, доски, жерди, выворачивая глину и рыхлую землю, унося все это в Битюк. Ослепительный блеск беспрестанно разрывал тучи; мгновениями видно было, как они клубились подобно дыму, или выставляли свои зазубренные края, или мчались растрепанные, косматые, изодранные в лохмотья. И в этом же зеленоватом блеске внезапно обозначались деревья, плотина, мосточек в яру, белелись постройки, зловещим светом загорались волны на пруде. Непрерывно раздавался треск, точно что разваливалось, и грохотало,-как будто что тяжелое катилось по железу, и гремело твердым, уверенным, угрожающим звуком.
  - Свят, свят господь Саваоф! - шептал Иван Федотыч, спускаясь чуть не ощупью от усадьбы в яр, - экая сила, экое могущество!.. Истинно, что вострепещет всякая тварь перед лицом бога!
  Иван Федотыч не так скоро, как думал, управился с своим делом. Правда, он угадал, что Лукич не спит: попрежнему хмурый и сердитый, Лукич сидел на крылечке своей клети и ворчал себе под нос. Но, увидав Ивана Федотыча, он еще более нахмурился, рассердился и сказал:
  - Это еще чего приплелся?.. Не видали!
  Иван Федотыч засмеялся сел около него, тихо проговорил:
  - Не гневайся, пожалуйста, Фома Лукич, сам не знаю, как с языка сорвалось.
  - Ты все так-то, - угрюмо проворчал Лукич, - ты, Иван Федотов, всякому норовишь глаза уколоть. Я что сказал? Я правду сказал. Разве не правда, что не пара тебе Татьяна?.. Такого ли ей мужа надо? Вон хуторской приказчик болтает, управителев сын к тебе повадился... А отчего болтает? Оттого, что она тебе не пара... А ты лаешься! видно, забыл: сучец в чужом глазу, бревно - в своем.
  У Ивана Федотыча тоскливо стеснилось сердце. Тем "е менее он подхватил:
  - Забыл, забыл, душенька... прости ради Христа!
  Лукич помолчал, смыгнул носом и, не переставая хмурить брови,сказал:
  - То-то вы, праведники... Тут, брат, не меньше твоего прочитано! - И закричал, приотворив клеть: - Парфентьевна! Самовар-то не остыл еще? Вот Иван Федотов пришел!
  Никак нельзя было отказаться, и Иван Федотыч вошел е клеть, посидел, выпил две чашки чаю.
  - Праведники! - презрительно бормотал Лукич, подавляя улыбку. И, желая скрыть от жены, зачем приходил Иван Федотыч, сказал:
  - Ишь! выбрал время! Фекла, подай вон кивотик-то, расклеился... вон он, святителя Митрофана-то... Ишь нашел время! Небось поспел бы, не на пожар! - и, не подымая глаз, с деловым, брюзгливым видом завернул расклеившийся кивотик и положил его перед Иваном Федотычем. Иваf на Федотыча до такой степени растрогало это поведение, так умилило, что и Парфентьевна притворялась ничего не понимающей и только украдкой взглядывала на него сияющими, благодарными глазами, что он совершенно забыл жестокие Лукичовы слова.
  Однако благодаря неожиданной задержке пришлось возвращаться в самую грозу. Иван Федотыч напялил пальтишко Лукича, - совсем не по росту, он был на голову выше повара, - захватил под мышку кивотик, простился. Лукич вышел было со свечкой на крыльцо, но ветер тотчас же задул ее.
  - Эка, нужно было тащиться! - крикнул он в темноту.
  Иван Федотыч рассмеялся про себя На д} ше он все еще чувствовал радость. Шагая вдоль флигелей, он глядел, как кое-где светились огоньки, - у Капитона Аверьяныча, у Агея Данилыча, в застольной, - и прорезали мрак, падали на лужи, на скользкую тропинку, на белый ствол березы около застольной, и эти огоньки оживляли радостное чувство Ивана Федотыча, говорили ему, что везде есть люди, жилье, затишье. Но когда он спустился в яр и бурная темнота стала расступаться перед ним только при мимолетном блеске молнии, когда над его головою с каким-то стонущим и ревущим шумом закачались вершины рощи, загрохотал гром, - его радостное чувство тотчас же сменилось жалким и тоскливым чувством одиночества. Он забыл, что примирился с Лукичом, но вспомнил его слова: "Управителев сын к тебе повадился", и вспомнил, из-за Чего поссорились.
  И мысли его опять обратились к Татьяне, и вдруг что-то засосало у него в груди, что-то беспокойное им овладело. ..
  С живейшею ясностью расслышал он в шуме деревьев сиплый раздражительный голос Лукича: "Дурак, дурак, в твои ли года жениться?.." И когда расслышал это, в. его ушах точно повторился крик Татьяны, когда она увидела Николая, повторился с тем же самым выражением внезапной радости. И будто какая пелена сдернулась с того, что до сих пор было скрыто от Ивана Федотыча, - та пелена, которая заслоняла от него душу Татьяны, мешала ему понять, отчего неожиданно заплакала Татьяна, отчего так смотрела, отчего с такою угрозой крикнула: "Воротись!"
  Мельчайшие случаи, ничтожнейшие черточки, в свое время едва замеченные Иваном Федотычем, теперь невольно всплывали в его памяти, представлялись ему в каком-то страшном и волнующем значении. Это началось с зимы.
  На святках вечером пришел Николай, и Татьяна, угадав, когда он стукнул наружной дверью, начал обивать снег в сенях, странно встревожилась и покраснела. В другой раз она украдкой посмотрела на Николая и смешалась, встретив нечаянный взгляд Ивана Федотыча. И по мере того как Иван Федотыч вспоминал это, перед ним обнажалось что-то дикое, нелепое, несообразное с тем, что он до сих пор думал о "Танюше и Николушке", несообразное с его мыслями о правде, о боге, о любви.
  Он ускорил шаги, побежал почти рысью, придерживая кивотик под мышкой. И услыхал, что навстречу ему, с той стороны яра, тоже бежало что-то, стуча по колеблющимся доскам мостика, и с боязливою жадностью впился глазами в сторону того, что бежало невидное в темноте, как вдруг вспыхнул синий, ослепительно яркий свет. Какой-то человек едва не столкнулся с Иваном Федотычем, взглянул - в то же мгновение исказилось его молодое лицо, в глазах мелькнуло выражение ужаса, стыда, растерянности "Николушка!" - вскрикнул Иван Федотыч. Все потонуло во мраке, слышно было, как удалялись торопливо шлепающие шаги. Иван Федотыч охнул, схватился за перила.
  При быстром блеске молнии долго можно было видеть беспомощно согнутую фигуру старого высокого человека с копною растрепанных волос на голове, в кургузом пальтишке, с кивотом под мышкой. Он точно прислушивался, как под мостом ревела и клокотала разъяренная Гнилуша.
  В избе было темно. Ветер беспрепятственно врывался в незатворенное окошко, гремел коленкоровою занавеской, вздувал ее парусом. Косой дождик какими-то ожесточенными порывами царапал стекла... Стукнула дверь, кто-то медленными и тяжелыми шагами вошел в избу, слышно было, как с одежды стекала вода. За перегородкой раздался невнятный шорох. Вошедший, смыгая грязными сапогами, ощупью, неуверенно, достиг перегородки и остановился у входа.
  - Танюша-а? - тихо выговорил он. - Ты здесь, душенька, а?
  Несколько секунд продолжалось мертвое молчание.
  Тогда послышался старчески-дребезжащий, требовательный крикливый голос:
  - Ты вот что... вот что, Татьяна Емельяновна... ты скажи, правда ли?
  Немного спустя из темноты отозвался страдальческий шепот Татьяны:
  - Иван Федотыч, убей ты меня, ради создателя...
  Иван Федотыч постоял, повернулся, молча вышел из - избы, подошел к тому месту в сенях, где помещалась его кровать, одну минуту усиливался что-то вспомнить, приложил руку ко лбу - над бровями сильно ломило - и, не раздеваясь, не снимая грязных сапог, лег навзничь. И как только лег, опять почувствовал, что ему ужасно нужно вспомнить. Но боль над бровями мешала вспоминать, причиняла ему досаду. Вдруг он явственно услышал стук, в стену как будто барабанили костяшками пальцев.
  Иван Федотыч поднялся с кровати, отворил дверь на улицу, взглянул - от стены отделилось что-то похожее на человека. Несмотря на темноту, Иван Федотыч сразу узнал этого человека и спокойно спросил: "Что тебе, Емельян Петрович?" Тот сделал знак, как бы приглашая следовать за собой, и направился в поле. Иван Федотыч догнал его, пошел с ним нога в ногу. Гроза стихла, дождь едва накрапывал, из-за быстро бегущих туч там и сям виднелись звезды.
  Вышли в поле. Иван Федотыч шагал широко, серьезно, заботливо, не обращая ни малейшего внимания на высокую и мокрую траву, засунувши руки в рукава, с опущенными глазами.
  - Что, друг, видно, правда сказано у Сираха: "От жены начало греха и тою умираем вси?" - насмешливо выговорил тот.
  - Мой грех, Емельян Петрович, - ответил столяр.
  - Чудак ты! Какой же грех, коли охотою за тебя шла, с тебя, старого, глаз не сводила, говорила тебе прелестные слова?.. Помнишь, на Троицын день вы в барский сад ходили, ты ей историю о Руслане-Людмиле рассказывал?
  - Помню... - прошептал Иван Федотыч.
  - Помнишь, говорил ей о своей старости, и она засмеялась, подшутила над тобою: нарвала черемухи, кинула тебе в лицо?
  Ивану Федотычу сделалось ужасно стыдно и грустно.
  - Помню, друг, - сказал он, - ты мне этого не напоминай.
  Тот отрывисто засмеялся.
  - А говоришь - грех! - сказал он и, помолчав, неожиданно добавил: - Убить ее надо.
  Долго шли молча. Ивана Федотыча все назойливее и назойливее дразнила мысль убить Татьяну; он стал дрожать с головы до ног, точно в лихорадочном ознобе.
  - Возьми ножик и зарежь; у тебя есть ловкий для этого дела, каким ты сучья обрезаешь, - продолжал тот. - У ней моя кровь, порченая, бесстыдная. Ей теперь удержу не будет... Она теперь отведала сладость распутства повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить... Эге! Ты это чего трясешься?
  - Бога боюсь, - прошептал Иван Федотыч и, подняв глаза, явственно увидал "Емельяна", - будто скосоротился, прищурился "Емельян", засмеялся мелким, язвительным смешком и сказал:
  - Ну, ладно, будь по-твоему. Как веруешь: бог всемогущ?
  - Да.
  - И всеведущ?
  - И всеведущ.
  - И без его воли ни один волосок не спадет с человека?
  - Ни один не спадет.
  - Ну, значит, по его воле ты и Татьяну зарежешь.
  Иван Федотыч страшно рассердился, замахнулся на
  "Емельяна", закричал:
  - Ты вот что... вот что... Не смей у меня кощунствовать!
  - Нет, это ты кощунствуешь, - ответил тот, - вот ты был бы умен, послушался меня, убил бы Татьяну... Что же это, по-твоему? Только и всего, что бог захотел, и ты убил.
  Него ж бояться-то, дурашка? Вот ты был бы хозяин, а я работник. И ты сказал мне: поди и исполни это дело; и я пошел и исполнил, как ты сказал, - и стал бы бояться тебя за то, что исполнил по сказанному... Глупо, Иван Федотов!
  - От дьявола, а не от бога - зарезать человека, - сказал Иван Федотыч.
  - Эх ты баба, баба! Где ты его видел, дьявола-то?
  Да и кощунствуешь: иже везде сый господь! Где же ты дьяволу-то нашел место? В боге, что ли?
  Иван Федотыч смешался и, не зная, что возразить, сказал:
  - Держава сдвинется...
  - Так, так. Ты вот Николая-то вразумлял, а он взял да надругался над тобой, пуще чем ножом тебя зарезал, - и с какой-то злобною радостью "Емельян" стал глумиться над Иваном Федотычем, поносить его непристойными словами, давать ему насмешливые прозвища.
  - Друг! Ведь держава Ъдак-то сдвинется, - тоскливо прошептал Иван Федотыч.
  - А ты почем знаешь, может, ей и надо сдвинуться?
  Кто ты такой, чтоб уследить господа? Вон в Луку тине дьякон родных детей зарезал, так и перехватил горлушки, - кто ему повелел? Я тогда барину наябедничал, высекли тебя... кто тому первая причина? Нет, Иван, первой причины аще не от господа бога! . Значит, держава сдвинется- - опять-таки от бога, - и, помолчав, выговорил: - - А я тебе вот что скажу: и бога-то нет.
  - Ну, ну...
  - Право слово, нет. Рассуди, кто его видел? Сам апостол говорит: "Бога никто же видел, нигде же". Ему ли не знать? Ты говоришь - любовь... Где она? Сам ты рассказывал о Фаустине, как он понимал жизнь... И это истина.
  И премудрый Соломон так понимал, и мы с тобой понимаем, ежели не заслонять глаза. Нет, друг, бога нет.
  - Кем же вся быша, коли не богом?
  - Спроси! - нахально отрезал "Емельян". - Видел, в балаганах куклы пляшут? Ну вот, скучно стало неизвестно кому, он и наделал кукол. Сидит там себе, дергает пружины, а куклы прыгают... То-то, чай, покатывается со смеху!
  - А все-таки я не согласен Татьяну убивать, - с неожиданным упрямством заявил Иван Федотыч и прибавил шагу, стараясь попадать нога в ногу с быстро идущим "Емельяном". Опять долго не прерывали молчания.
  - А не согласен, еще того проще, - заговорил "Емельян" искренним, растроганным голосом. - Чего тебе зря мучиться? Знаешь Черничкин омут? Пойдем туда... Кинешься с обрыва, как ключ ко дну, смерть легкая, покойная...
  Друг, друг! Ничего нет приятнее смерти.. Ну, какая теперь твоя жизнь? То ли ты супруг, то ли ты злодей,Татьянин...
  Что ей остается? Ей остается одно: либо обманывать тебя на каждом шагу, либо мышьяку подсыпать... "Над дщерию бесстыдною утверди стражу", сказано. И еще: "Не даждь воде прохода, ни жене лукаве дерзновения". Ах, сколь это горько, искренний мой, сколь постыло!.. Ведь ей жить хочется, ведь в голове-то у ней молодой хмель играет... А ты что? - Ты не человек, ты бельмо на Татьянином глазу.
  Не будь тебя, глядишь, честно выйдет замуж, обретет счастье. Обманывать никого тогда не придется, кровь моя дурная уляжется, бабьи увертки на ум не взбредут...
  А, друг?.. Да и любопытно же, я тебе скажу, умереть!
  Тут два конца: либо ничего не будет, либо все сокровенное постигнешь. Оба конца на выигрыш. А, как думаешь?
  Иван Федотыч не ответил. Он заплакал; какая-то сладкая грусть им овладела... Всё шли. Стало рассветать.
  -Ветер дул порывами. Косматые тучи мчались разрозненными стадами. Небо все более очищалось. В белесоватом сумраке уныло начинали выступать окрестности; видно было, как вздымались седыми волнами примятые хлеба, чернели зубчатые вершины леса... Совсем близко мрачным, свинцовым отливом блеснула река, зашумел камыш.
  Изрытые холмы нависли над водою.
  Это был Черничкин омут. Иван Федотыч подошел к обрыву, заглянул туда. Сердце его тоскливо- сжалось, ему сделалось страшно этого дикого и пустынного места.
  Он отступил, осмотрелся... Никого не было. На той стороне реки раздался плеск, стукнуло весло о корму, охрипший со сна голос крикнул: "Савка, а Савка!.. Шут тебя знает, куда ты их поставил... Полезай! Ничего, тут не глыбко...
  Вот, брат ты,мой, кабы полны вентеря вытащить!" Внезапно точно кто отпустил не в меру натянутые струны в душе Ивана Федотыча. Он как будто видел мучительный сон и, проснувшись, настолько овладел сбитым с толку и все еще дремлющим сознанием, что понял, что это был сон. Приятное чувство облегчения разлилось по всему его телу.
  Но такое чувство не успело вызвать в, нем ни одной соответствующей мысли, ни одного связного представления; оно только вспыхнуло, осветило тягостную путаницу сознания и не то что погасло, а тотчас же сменилось глубокою усталостью.
  Он лег, где стоял, прямо на мокрую траву, и крепко заснул.
  Горячий блеск пробудил его... Заливы, плесы, омут, столь угрюмый ночью, ближние и дальние извивы реки, поля и степь, обрызганные росою, удивительно прозрачное небо - все сверкало навстречу восходящему солнцу. Ветерок едва тянул... Серебристый звон жаворонков радостными и нежными переливами рассыпался в воздухе. Из ближнего леса доносилось разноголосое щебетанье. Иван Федотыч открыл глаза, быстро зажмурился от сильного блеска, потом опять взглянул... пришел в себя, узнал место, - это было верстах в десяти от Гарденина, - и пробормотал:
  - Господи, господи, куда это я попал?
  Вдруг восторженная детская радость им овладела. Его душа как будто отозвалась согласными тонами на все, что делалось кругом него; в ней точно запело и засверкало, повеяло бодрою утреннею свежестью... Все происшедшее он припомнил до мельчайших подробностей; но ни одно из прежних ощущений не возвращалось к нему, прежние мысли казались несообразными. Все теперь представлялось ему в ином свете. Мысли с какою-то даже торопливостью подлаживались к новому, утреннему настроению Ивана Федотыча, оживляли его бессознательную радость. "Что же это я?.. Надо идти, - сказал он громко. - Танюша теперь невесть что подумает... Ах ты, горюшечка моя милая!" - и быстро зашагал по меже к Гарденину.
  Окрестности, вчера еще тусклые и печальные, истомленные засухой с неясною и скучною далью, казались преображенными. Они точно раздвинулись, сделались шире, просторнее, светлее, заиграли свежими и сочными красками, оживотворились каким-то ликующим выражением. Потому что это было после грозы.
  XII
  Как ждали и как встретили холеру в народе и в застольной. - Николай являет из себя отпетого человека - Чем занимается Иван Федотыч. - Татьяна. - Страх Агафокла - "Понурая женщина в черном". - Мысли старые как мир. - Убийство - Смерть "афеиста" - Радикалка Веруся,

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 255 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа