Главная » Книги

Достоевский Федор Михайлович - Братья Карамазовы. Часть 2, Страница 4

Достоевский Федор Михайлович - Братья Карамазовы. Часть 2


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

lign="justify">  Наконец он разыскал в Озерной улице дом мещанки Калмыковой, ветхий
  домишко, перекосившийся, всего в три окна на улицу, с грязным двором,
  посреди которого уединенно стояла корова. Вход был со двора в сени - налево
  из сеней жила старая хозяйка со старухою дочерью и кажется обе глухие. На
  вопрос его о штабс-капитане, несколько раз повторенный, одна из них, поняв
  наконец, что спрашивают жильцов, ткнула ему пальцем чрез сени, указывая на
  дверь в чистую избу. Квартира штабс-капитана действительно оказалась только
  простою избой. Алеша взялся было рукой за железную скобу, чтоб отворить
  дверь, как вдруг необыкновенная тишина за дверями поразила его. Он знал
  однако со слов Катерины Ивановны, что отставной штабс-капитан человек
  семейный: "Или спят все они, или может быть услыхали, что я пришел и ждут,
  пока я отворю; лучше я сперва постучусь к ним", - и он постучал. Ответ
  послышался, но не сейчас, а секунд даже может быть десять спустя.
  
  - Кто таков! - прокричал кто-то громким и усиленно сердитым голосом.
  
  Алеша отворил тогда дверь, и шагнул чрез порог. Он очутился в избе,
  хотя и довольно просторной, но чрезвычайно загроможденной и людьми и всяким
  домашним скарбом. Налево была большая русская печь. От печи к левому окну
  чрез всю комнату была протянута веревка, на которой было развешено разное
  тряпье. По обеим стенам налево и направо помещалось по кровати, покрытых
  вязанными одеялами. На одной из них, на левой, была воздвигнута горка из
  четырех ситцевых подушек, одна другой меньше. На другой же кровати справа
  виднелась лишь одна очень маленькая подушечка. Далее в переднем углу было
  небольшое место, отгороженное занавеской или простыней, тоже перекинутою
  чрез веревку, протянутую поперек угла. За этою занавеской тоже примечалась
  сбоку устроенная на лавке и на приставленном к ней стуле постель. Простой
  деревянный, четырехугольный мужицкий стол был отодвинут из переднего угла к
  серединному окошку. Все три окна, каждое в четыре мелкие, зеленые
  заплесневевшие стекла, были очень тусклы и наглухо заперты, так что в
  комнате было довольно душно и не так светло. На столе стояла сковорода с
  остатками глазной яичницы, лежал надъеденный ломоть хлеба и сверх того
  находился полуштоф со слабыми остатками земных благ лишь на донушке. Возле
  левой кровати на стуле помещалась женщина, похожая на даму, одетая в
  ситцевое платье. Она была очень худа лицом, желтая; чрезвычайно впалые щеки
  ее свидетельствовали с первого раза о ее болезненном состоянии. Но всего
  более поразил Алешу взгляд бедной дамы, - взгляд чрезвычайно вопросительный
  и в то же время ужасно надменный. И до тех пор пока дама не заговорила сама
  и пока объяснялся Алеша с хозяином, она все время так же надменно и
  вопросительно переводила свои большие карие глаза с одного говорившего на
  другого. Подле этой дамы у левого окошка стояла молодая девушка с довольно
  некрасивым лицом, с рыженькими жиденькими волосами, бедно, хотя и весьма
  опрятно одетая. Она брезгливо осмотрела вошедшего Алешу. Направо, тоже у
  постели, сидело и еще одно женское существо. Это было очень жалкое создание,
  молодая тоже девушка, лет двадцати, но горбатая и безногая, с отсохшими, как
  сказали потом Алеше, ногами. Костыли ее стояли подле, в углу, между кроватью
  и стеной. Замечательно прекрасные и добрые глаза бедной девушки с какою-то
  спокойною кротостью поглядели на Алешу. За столом, кончая яичницу, сидел
  господин лет сорока пяти, невысокого роста, сухощавый, слабого сложения,
  рыжеватый, с рыженькою редкою бородкой, весьма похожею на растрепанную
  мочалку (это сравнение и особенно слово "мочалка" так и сверкнули почему-то
  с первого же взгляда в уме Алеши, он это потом припомнил). Очевидно этот
  самый господин и крикнул из-за двери: кто таков! так как другого мужчины в
  комнате не было. Но когда Алеша вошел, он словно сорвался со скамьи, на
  которой сидел за столом, и, наскоро обтираясь дырявою салфеткой, подлетел к
  Алеше.
  
  - Монах на монастырь просит, знал к кому придти! - громко между тем
  проговорила стоявшая в левом углу девица.
  
  Но господин, подбежавший к Алеше, мигом повернулся к ней на каблуках и
  взволнованным срывающимся каким-то голосом ей ответил:
  
  - Нет-с, Варвара Николавна, это не то-с, не угадали-с! Позвольте
  спросить в свою очередь, - вдруг опять повернулся он к Алеше, - что побудило
  вас-с посетить... эти недра-с?
  
  Алеша внимательно смотрел на него, он в первый раз этого человека
  видел. Было в нем что-то угловатое, спешащее и раздражительное. Хотя он
  очевидно сейчас выпил, но пьян не был. Лицо его изображало какую-то крайнюю
  наглость и в то же время, - странно это было, - видимую трусость. Он похож
  был на человека, долгое время подчинявшегося и натерпевшегося, но который бы
  вдруг вскочил и захотел заявить себя. Или еще лучше на человека, которому
  ужасно бы хотелось вас ударить, но который ужасно боится, что вы его
  ударите, В речах его и в интонации довольно пронзительного голоса слышался
  какой-то юродливый юмор, то злой, то робеющий, не выдерживающий тона и
  срывающийся. Вопрос о "недрах" задал он как бы весь дрожа, выпучив глаза и
  подскочив к Алеше до того в упор, что тот машинально сделал шаг назад. Одет
  был этот господин в темное, весьма плохое, какое-то нанковое пальто,
  заштопанное и в пятнах. Панталоны на нем были чрезвычайно какие-то светлые,
  такие, что никто давно и не носит, клетчатые и из очень тоненькой какой-то
  материи, смятые снизу и сбившиеся оттого наверх, точно он из них как
  маленький мальчик вырос.
  
  - Я... Алексей Карамазов... - проговорил было в ответ Алеша.
  
  - Отменно умею понимать-с, - тотчас же отрезал господин, давая знать,
  что ему и без того известно, кто он такой. - Штабс я капитан-с Снегирев-с, в
  свою очередь, но все же желательно узнать, что именно побудило...
  
  - Да я так только зашел. Мне в сущности от себя хотелось бы вам сказать
  одно слово... Если только позволите...
  
  - В таком случае вот и стул-с, извольте взять место-с. Это в древних
  комедиях говорили: "извольте взять место"... - и штабс-капитан быстрым
  жестом схватил порожний стул (простой мужицкий, весь деревянный и ничем не
  обитый) и поставил его чуть не по средине комнаты; затем, схватив другой
  такой же стул для себя, сел напротив Алеши, попрежнему к нему в упор и так,
  что колени их почти соприкасались вместе.
  
  - Николай Ильич Снегирев-с, русской пехоты бывший штабс-капитан-с, хоть
  и посрамленный своими пороками, но все же штабс-капитан. Скорее бы надо
  сказать: штабс-капитан Словоерсов, а не Снегирев, ибо лишь со второй
  половины жизни стал говорить словоерсами. Слово-ер-с приобретается в
  унижении.
  
  - Это так точно, - усмехнулся Алеша, - только невольно приобретается
  или нарочно?
  
  - Видит бог, невольно. Все не говорил, целую жизнь не говорил
  словоерсами, вдруг упал и встал с словоерсами. Это делается высшею силой.
  Вижу, что интересуетесь современными вопросами. Чем однако мог возбудить
  столь любопытства, ибо живу в обстановке, невозможной для гостеприимства.
  
  - Я пришел... по тому самому делу...
  
  - По тому самому делу? - нетерпеливо перервал штабс-капитан.
  
  - По поводу той встречи вашей с братом моим Дмитрием Федоровичем, -
  неловко отрезал Алеша.
  
  - Какой же это встречи-с? Это уж не той ли самой-с? Значит насчет
  мочалки, банной мочалки? - надвинулся он вдруг так, что в этот раз
  положительно стукнулся коленками в Алешу. Губы его как-то особенно сжались в
  ниточку.
  
  - Какая это мочалка? - пробормотал Алеша.
  
  - Это он на меня тебе, папа, жаловаться пришел! - крикнул знакомый уже
  Алеше голосок давешнего мальчика из-за занавески в углу. - Это я ему давеча
  палец укусил ! - Занавеска отдернулась, и Алеша увидел давешнего врага
  своего, в углу, под образами, на прилаженной на лавке и на стуле постельке.
  Мальчик лежал накрытый своим пальтишком и еще стареньким ватным одеяльцем.
  Очевидно был нездоров и, судя по горящим глазам, в лихорадочном жару. Он
  бесстрашно, не по-давешнему, глядел теперь на Алешу: "Дома, дескать, теперь
  не достанешь".
  
  - Какой такой палец укусил? - привскочил со стула штабс-капитан. - Это
  вам он палец укусил-с?
  
  - Да, мне. Давеча он на улице с мальчиками камнями перебрасывался; они
  в него шестеро кидают, а он один. Я подошел к нему, а он и в меня камень
  бросил, потом другой мне в голову. Я спросил: что я ему сделал? Он вдруг
  бросился и больно укусил мне палец, не знаю за что.
  
  - Сейчас высеку-с! Сею минутой высеку-с, - совсем уже вскочил со стула
  штабс-капитан.
  
  - Да я ведь вовсе не жалуюсь, я только рассказал... - Я вовсе не хочу,
  чтобы вы его высекли. Да он кажется теперь и болен...
  
  - А вы думали я высеку-с? Что я Илюшечку возьму да сейчас и высеку пред
  вами для вашего полного удовлетворения? Скоро вам это надо-с? - проговорил
  штабс-капитан, вдруг повернувшись к Алеше с таким жестом, как будто хотел на
  него броситься. - Жалею, сударь, о вашем пальчике, но не хотите ли - я,
  прежде чем Илюшечку сечь, свои четыре пальца, сейчас же на ваших глазах, для
  вашего справедливого удовлетворения, вот этим самым ножом оттяпаю.
  Четырех-то пальцев, я думаю, вам будет довольно-с для утоления жажды
  мщения-с, пятого не потребуете?.. - Он вдруг остановился и как бы задохся.
  Каждая черточка на его лице ходила и дергалась, глядел же с чрезвычайным
  вызовом. Он был как бы в исступлении.
  
  - Я, кажется, теперь все понял. - тихо и грустно ответил Алеша,
  продолжая сидеть. - Значит ваш мальчик - добрый мальчик, любит отца и
  бросился на меня как на брата вашего обидчика... Это я теперь понимаю, -
  повторил он раздумывая. - Но брат мой Дмитрий Федорович раскаивается в своем
  поступке, я знаю это, и если только ему возможно будет придти к вам, или
  всего лучше свидеться с вами опять в том самом месте, то он попросит у вас
  при всех прощения... если вы пожелаете.
  
  - То-есть вырвал бороденку и попросил извинения... Все дескать закончил
  и удовлетворил, так ли-с?
  
  - О, нет, напротив, он сделает все, что вам будет угодно и как вам
  будет угодно!
  
  - Так что если б я попросил его светлость стать на коленки предо мной в
  этом самом трактире-с, - "Столичный город" ему наименование, - или на
  площади-с, так он и стал бы ?
  
  - Да, он станет и на колени.
  
  - Пронзили-с. Прослезили меня и пронзили-с. Слишком наклонен
  чувствовать. Позвольте же отрекомендоваться вполне: моя семья, мои две
  дочери и мой сын, - мой помет-с. Умру я, кто-то их возлюбит-с? А пока живу
  я, кто-то меня, скверненького, кроме них возлюбит? Великое это дело устроил
  господь для каждого человека в моем роде-с. Ибо надобно, чтоб и человека в
  моем роде мог хоть кто-нибудь возлюбить-с...
  
  - Ах это совершенная правда! - воскликнул Алеша.
  
  - Да полноте наконец паясничать, какой-нибудь дурак придет, а вы
  срамите! - вскрикнула неожиданно девушка у окна, обращаясь к отцу с
  брезгливою и презрительною миной.
  
  - Повремените немного, Варвара Николавна, позвольте выдержать
  направление, - крикнул ей отец хотя и повелительным тоном, но однако весьма
  одобрительно смотря на нее. - Это уж у нас такой характер-с, - повернулся он
  опять к Алеше.
  
   "И ничего во всей природе
  
   Благословить он не хотел".
  То-есть надо бы в женском роде: благословить она не хотела-с. Но теперь
  позвольте вас представить и моей супруге: Вот-с Арина Петровна, дама без
  ног-с, лет сорока трех, ноги ходят, да немножко-с. Из простых-с. Арина
  Петровна, разгладьте черты ваши: вот Алексей Федорович Карамазов. Встаньте,
  Алексей Федорович, - он взял его за руку и с силой, которой даже нельзя
  было ожидать от него, вдруг его приподнял: - Вы даме представляетесь, надо
  встать-с. Не тот-с Карамазов, маменька, который... гм и так далее, а брат
  его, блистающий смиренными добродетелями. Позвольте, Арина Петровна,
  позвольте, маменька, позвольте вашу ручку предварительно поцеловать.
  
  И он почтительно, нежно даже поцеловал у супруги ручку. Девица у окна с
  негодованием повернулась к сцене спиной, надменно вопросительное лицо
  супруги вдруг выразило необыкновенную ласковость.
  
  - Здравствуйте, садитесь, г. Черномазов, - проговорила она.
  
  - Карамазов, маменька, Карамазов (мы из простых-с), - подшепнул он
  снова.
  
  - Ну Карамазов или как там, а я всегда Черномазов... - Садитесь же, и
  зачем он вас поднял? Дама без ног, он говорит, ноги-то есть, да распухли как
  ведра, а сама я высохла. Прежде-то я куды была толстая, а теперь вон словно
  иглу проглотила...
  
  - Мы из простых-с, из простых-с, - подсказал еще раз капитан.
  
  - Папа, ах папа, - проговорила вдруг горбатая девушка, доселе молчавшая
  на своем стуле, и вдруг закрыла глаза платком.
  
  - Шут! - брякнула девица у окна.
  
  - Видите у нас какие известия, - расставила руки мамаша, указывая на
  дочерей, - точно облака идут; пройдут облака и опять наша музыка. Прежде,
  когда мы военными были, к нам много приходило таких гостей. Я, батюшка, это
  к делу не приравниваю. Кто любит кого, тот и люби того. Дьяконица тогда
  приходит и говорит: Александр Александрович превосходнейшей души человек, а
  Настасья, говорит, Петровна, это исчадие ада. Ну отвечаю это как кто кого
  обожает, а ты и мала куча да вонюча. - А тебя, говорит, надо в повиновении
  держать. - Ах ты, черная ты, говорю ей, шпага, ну и кого ты учить пришла? -
  Я, говорит она, воздух чистый впускаю, а ты нечистый. - А спроси, отвечаю
  ей, всех господ офицеров, нечистый ли во мне воздух, али другой какой? И так
  это у меня с того самого времени на душе сидит, что намеднись сижу я вот
  здесь как теперь и вижу, тот самый генерал вошел, что на Святую сюда
  приезжал: что, говорю ему, ваше превосходительство, можно ли благородной
  даме воздух свободный впускать? - Да, отвечает, надо бы у вас форточку али
  дверь отворить, потому самому, что у вас воздух не свежий. Ну и все-то так!
  А и что им мой воздух дался? От мертвых и того хуже пахнет. Я, говорю,
  воздуху вашего не порчу, а башмаки закажу и уйду. Батюшки, голубчики, не
  попрекайте мать родную! Николай Ильич, батюшка, я ль тебе не угодила, только
  ведь у меня и есть, что Илюшечка из класса придет и любит. Вчера яблочко
  принес. Простите, батюшки, простите, голубчики, мать родную, простите меня
  совсем одинокую, а и чего вам мой воздух противен стал!
  
  И бедная вдруг разрыдалась, слезы брызнули ручьем. Штабс-капитан
  стремительно подскочил к ней.
  
  - Маменька, маменька, голубчик, полно, полно! Не одинокая ты. Все-то
  тебя любят, все обожают! - и он начал опять целовать у нее обе руки и нежно
  стал гладить по ее лицу своими ладонями; схватив же салфетку, начал вдруг
  обтирать с лица ее слезы. Алеше показалось даже, что у него и у самого
  засверкали слезы. - Ну-с, видели-с? Слышали-с? - как-то вдруг яростно
  обернулся он к нему, показывая рукой на бедную слабоумную.
  
  - Вижу и слышу, - пробормотал Алеша.
  
  - Папа, папа! Неужели ты с ним...
  
  - Брось ты его, папа! - крикнул вдруг мальчик, привстав на своей
  постельке и горящим взглядом смотря на отца.
  
  - Да полно-те вы наконец паясничать, ваши выверты глупые показывать,
  которые ни к чему никогда не ведут!.. - совсем уже озлившись крикнула все из
  того угла Варвара Николаевна, даже ногой топнула.
  
  - Совершенно справедливо на этот раз изволите из себя выходить, Варвара
  Николавна, и я вас стремительно удовлетворю. Шапочку вашу наденьте, Алексей
  Федорович, а я вот картуз возьму - и пойдемте-с. Надобно вам одно серьезное
  словечко сказать, только вне этих стен. Эта вот сидящая девица - это дочка
  моя-с, Нина Николаевна-с, забыл я вам ее представить, - ангел божий во
  плоти... к смертным слетевший... если можете только это понять...
  
  - Весь ведь так и сотрясается, словно судорогой его сводит, -
  продолжала в негодовании Варвара Николаевна.
  
  - А это вот что теперь на меня ножкой топает и паяцом меня давеча
  обличила, - это тоже ангел божий во плоти-с, и справедливо меня обозвала-с.
  Пойдемте же, Алексей Федорович, покончить надо-с...
  
  И схватив Алешу за руку, он вывел его из комнаты прямо на улицу.
  
  
  

    VII. И НА ЧИСТОМ ВОЗДУХЕ.

  
  
  - Воздух чистый-с, а в хоромах-то у меня и впрямь не свежо, во всех
  даже смыслах. Пройдемте, сударь, шажком. Очень бы хотелось мне вас
  заинтересовать-с.
  
  - Я и сам к вам имею одно чрезвычайное дело... - заметил Алеша, - и
  только не знаю, как мне начать.
  
  - Как не узнать, что у вас до меня дело-с? Без дела-то вы бы никогда ко
  мне и не заглянули. Али в самом деле только жаловаться на мальчика
  приходили-с? Так ведь это невероятно-с. А кстати о мальчике-с: я вам там
  всего изъяснить не мог-с, а здесь теперь сцену эту вам опишу-с. Видите ли,
  мочалка-то была гуще-с, еще всего неделю назад, - я про бороденку мою
  говорю-с; это ведь бороденку мою мочалкой прозвали, школьники главное-с.
  Ну-с, вот-с, тянет меня тогда ваш братец Дмитрий Федорович за мою бороденку,
  вытянул из трактира на площадь, а как раз школьники из школы выходят, а с
  ними и Илюша. Как увидал он меня в таком виде-с, - бросился ко мне: "Папа,
  кричит, папа!" Хватается за меня, обнимает меня, хочет меня вырвать, кричит
  моему обидчику: "Пустите, пустите, это папа мой, папа, простите его", - так
  ведь и кричит: "простите"; рученками-то тоже его схватил, да руку-то ему,
  эту самую-то руку его, и целует-с... Помню я в ту минуту, какое у него было
  личико-с, не забыл-с и не забуду-с!..
  
  - Клянусь, - воскликнул Алеша, - брат вам самым искренним образом,
  самым полным, выразит раскаяние, хотя бы даже на коленях на той самой
  площади... Я заставлю его, иначе он мне не брат!
  
  - Ага, так это еще в прожекте находится. Не прямо от него, а от
  благородства лишь вашего сердца исходит пылкого-с. Так бы и сказали-с. Нет,
  уж в таком случае позвольте мне и о высочайшем рыцарском и офицерском
  благородстве вашего братца досказать, ибо он его тогда выразил-с. Кончил он
  это меня за мочалку тащить, пустил на волю-с: "Ты, говорит, офицер и я
  офицер, - если можешь найти секунданта, порядочного человека, то присылай -
  дам удовлетворение, хотя бы ты и мерзавец!" Вот что сказал-с. Воистину
  рыцарский дух! Удалились мы тогда с Илюшей, а родословная фамильная картина
  навеки у Илюши в памяти душевной отпечатлелась. Нет уж где нам дворянами
  оставаться-с. Да и посудите сами-с, изволили сами быть сейчас у меня в
  хоромах, - что видели-с? Три дамы сидят-с, одна без ног слабоумная, другая
  без ног горбатая, а третья с ногами, да слишком уж умная, курсистка-с, в
  Петербург снова рвется, там на берегах Невы права женщины русской
  отыскивать. Про Илюшу не говорю-с, всего девять лет-с, один как перст, ибо
  умри я - и что со всеми этими недрами станется, я только про это одно вас
  спрошу-с? А если так, то вызови я его на дуэль, а ну как он меня тотчас же и
  убьет, ну что же тогда? С ними-то тогда со всеми что станется-с? Еще хуже
  того, если он не убьет-с, а лишь только меня искалечит: работать нельзя, а
  рот-то все-таки остается, кто ж его накормит тогда, мой рот, и кто ж их-то
  всех тогда накормит-с? Аль Илюшу, вместо школы, милостыню просить высылать
  ежедневно ? Так вот что оно для меня значит-с на дуэль-то его вызвать-с,
  глупое это слово-с и больше ничего-с.
  
  - Он будет у вас просить прощения, он посреди площади вам в ноги
  поклонится, - вскричал опять Алеша с разгоревшимся взором.
  
  - Хотел я его в суд позвать. - продолжал штабс-капитан,- но разверните
  наш кодекс, много ль мне придется удовлетворения за личную обиду мою с
  обидчика получить-с? А тут вдруг Аграфена Александровна призывает меня и
  кричит: "Думать не смей! Если в суд его позовешь, так подведу так, что всему
  свету публично обнаружится, что бил он тебя за твое же мошенничество, тогда
  самого тебя под суд упекут". А господь один видит, от кого мошенничество-то
  это вышло-с, и по чьему приказу я как мелкая сошка тут действовал-с, - не по
  ее ли самой распоряжению, да Федора Павловича? "А к тому же, прибавляет,
  навеки тебя прогоню, и ничего ты у меня впредь не заработаешь. Купцу моему
  тоже скажу (она его так и называет, старика-то: купец мой), так и тот тебя
  сгонит". Вот и думаю, если уж и купец меня сгонит, то что тогда, у кого
  заработаю? Ведь они только двое мне и остались, так как батюшка ваш Федор
  Павлович не только мне доверять перестал, по одной посторонней причине-с, но
  еще сам, заручившись моими расписками, в суд меня тащить хочет. Вследствие
  всего сего я и притих-с и вы недра видели-с. А теперь позвольте спросить:
  больно он вам пальчик давеча укусил, Ильюша-то? В хоромах-то я при нем войти
  в сию подробность не решился.
  
  - Да, очень больно, и он очень был раздражен. Он мне как Карамазову за
  вас отомстил, мне это ясно теперь. Но если бы вы видели, как он с товарищами
  школьниками камнями перекидывался? Это очень опасно, они могут его убить,
  они дети, глупы, камень летит и может голову проломить.
  
  - Да уж и попало-с, не в голову так в грудь-с, повыше сердца-с, сегодня
  удар камнем, синяк-с, пришел плачет, охает, а вот и заболел.
  
  - И знаете, ведь он там сам первый и нападает на всех, он озлился за
  вас, они говорят, что он одному мальчику, Красоткину, давеча в бок
  перочинным ножиком пырнул...
  
  - Слышал и про это, опасно-с: Красоткин это чиновник здешний, еще может
  быть хлопоты выйдут-с...
  
  - Я бы вам советовал, - с жаром продолжал Алеша, - некоторое время не
  посылать его вовсе в школу, пока он уймется... и гнев этот в нем пройдет...
  
  - Гнев-с! - подхватил штабс-капитан, - именно гнев-с. В маленьком
  существе, а великий гнев-с. Вы этого всего не знаете-с. Позвольте мне
  пояснить эту повесть особенно. Дело в том, что после того события все
  школьники в школе стали его мочалкой дразнить. Дети в школах народ
  безжалостный: порознь ангелы божии, а вместе, особенно в школах, весьма
  часто безжалостны. Начали они его дразнить, воспрянул в Илюше благородный
  дух. Обыкновенный мальчик, слабый сын, - тот бы смирился, отца своего
  застыдился, а этот один против всех восстал за отца. За отца и за истину-с,
  за правду-с. Ибо, что он тогда вынес, как вашему братцу руки целовал и
  кричал ему: "Простите папочку, простите папочку", - то это только бог один
  знает да я-с. И вот так-то детки наши - то-есть не ваши, а наши-с, детки
  презренных, но благородных нищих-с, правду на земле еще в девять лет отроду
  узнают-с. Богатым где: те всю жизнь такой глубины не исследуют, а мой Илюшка
  в ту самую минуту на площади-то-с, как руки-то его целовал, в ту самую
  минуту всю истину произошел-с. Вошла в него эта истина-с и пришибла его
  навеки-с, - горячо и опять как бы в исступлении произнес штабс-капитан и при
  этом ударил правым своим кулаком в левую ладонь, как бы желая наяву
  выразить, как пришибла его Илюшу "истина". - В тот самый день он у меня в
  лихорадке был-с, всю ночь бредил. Весь тот день мало со мной говорил, совсем
  молчал даже, только заметил я: глядит, глядит на меня из угла, а все больше
  к окну припадает и делает вид, будто бы уроки учит, а вижу я, что не уроки у
  него на уме. На другой день я выпил-с и многого не помню-с, грешный человек,
  с горя-с. Маменька тоже тут плакать начала-с, - маменьку-то я очень люблю-с,
  - ну с горя и клюкнул, на последние-с. Вы, сударь, не презирайте меня: в
  России пьяные люди у нас самые добрые. Самые добрые люди у нас и самые
  пьяные. Лежу это я и Илюшу в тот день не очень запомнил, а в тот-то именно
  день мальчишки и подняли его на смех в школе с утра-с: "Мочалка, кричат ему,
  отца твоего за мочалку из трактира тащили, а ты подле бежал и прощения
  просил". На третий это день пришел он опять из школы, смотрю - лица на нем
  нет, побледнел. Что ты, говорю? Молчит. Ну в хоромах-то нечего было
  разговаривать, а то сейчас маменька и девицы участие примут, - девицы-то к
  тому же все уже узнали, даже еще в первый день. Варвара-то Николавна уже
  стала ворчать: "Шуты, паяцы, разве может у вас что разумное быть?" - Так
  точно, говорю, Варвара Николавна, разве может у нас что разумное быть? Тем
  на тот раз и отделался. Вот-с к вечеру я и вывел мальчика погулять. А мы с
  ним, надо вам знать-с, каждый вечер и допрежь того гулять выходили, ровно по
  тому самому пути, по которому с вами теперь идем. от самой нашей калитки до
  вон того камня большущего, который вон там на дороге сиротой лежит у плетня,
  и где выгон городской начинается: место пустынное и прекрасное-с. Идем мы с
  Илюшей, ручка его в моей руке, по обыкновению; махонькая у него ручка,
  пальчики тоненькие, холодненькие, - грудкой ведь он у меня страдает. -
  "Папа, говорит, папа!" - Что, говорю ему - глазенки, вижу, у него сверкают.
  - "Папа, как он тебя тогда, папа!" - Что делать, Илюша, говорю. - "Не мирись
  с ним, папа, не мирись. Школьники говорят, что он тебе десять рублей за это
  дал". - Нет, говорю, Илюша, я денег от него не возьму теперь ни за что. Так
  он и затрясся весь, схватил мою руку в свои обе ручки, опять целует. -
  "Папа, говорит, папа, вызови его на дуэль, в школе дразнят, что ты трус и не
  вызовешь его на дуэль, а десять рублей у него возьмешь". - На дуэль, Илюша,
  мне нельзя его вызвать, отвечаю я, и излагаю ему вкратце все то, что и вам
  на сей счет изложил. Выслушал он: - "Папа, говорит, папа. все-таки не
  мирись: я вырасту, я вызову его сам и убью его!" Глазенки-то сверкают и
  горят. Ну, при всем том ведь я и отец, надобно ж было ему слова правды
  сказать: грешно, говорю я ему, убивать, хотя бы и на поединке. - "Папа,
  говорит, папа, я его повалю как большой буду, я ему саблю выбью своею
  саблей, брошусь на него, повалю его, замахнусь на него саблей и скажу ему:
  мог бы тебя сейчас убить, но прощаю тебя, вот тебе!" - Видите, видите,
  сударь, какой процессик в головке-то его произошел в эти два дня, это он
  день и ночь об этом именно мщении с саблей думал и ночью должно быть об этом
  бредил-с. Только стал он из школы приходить больно битый, это третьего дня я
  все узнал, и вы правы-с; больше уж в школу эту я его не пошлю-с. Узнаю я,
  что он против всего класса один идет и всех сам вызывает, сам озлился,
  сердце в нем зажглось, - испугался я тогда за него. Опять ходим гуляем. -
  "Папа, спрашивает, папа, ведь богатые всех сильнее на свете?" - Да, говорю,
  Илюша, нет на свете сильнее богатого. - "Папа, говорит, я разбогатею, я в
  офицеры пойду и всех разобью, меня царь наградит, я приеду и тогда никто не
  посмеет"... Потом помолчал да и говорит, - губенки-то у него все попрежнему
  вздрагивают. - "Папа, говорит, какой это нехороший город наш, папа!" - Да,
  говорю, Илюшечка, не очень-таки хорош наш город. - "Папа, переедем в другой
  город, в хороший, говорит, город, где про нас и не знают". - Переедем,
  говорю, переедем, Илюша, - вот только денег скоплю. Обрадовался я случаю
  отвлечь его от мыслей темных, и стали мы мечтать с ним, как мы в другой
  город переедем, лошадку свою купим, да тележку. Маменьку да сестриц усадим,
  закроем их, а сами сбоку пойдем, изредка тебя подсажу, а я тут подле пойду,
  потому лошадку свою поберечь надо, не всем же садиться, так и отправимся.
  Восхитился он этим, а главное, что своя лошадка будет и сам на ней поедет. А
  уж известно, что русский мальчик так и родится вместе с лошадкой. Болтали мы
  долго, слава богу, думаю, развлек я его, утешил. Это третьего дня вечером
  было, а вчера вечером уже другое оказалось. Опять он утром в эту школу
  пошел, мрачный вернулся, очень уж мрачен. Вечером взял я его за ручку, вывел
  гулять, молчит, не говорит. Ветерок тогда начался, солнце затмилось, осенью
  повеяло, да и смеркалось уж, - идем, обоим нам грустно. - Ну, мальчик, как
  же мы, говорю, с тобой в дорогу-то соберемся, - думаю на вчерашний-то
  разговор навести. Молчит. Только пальчики его, слышу, в моей руке
  вздрогнули. Э, думаю, плохо, новое есть. Дошли мы вот как теперь до этого
  самого камня, сел я на камень этот, а на небесах все змеи запущены, гудят и
  трещат, змеев тридцать видно. Ведь ныне змеиный сезон-с. Вот, говорю, Илюша,
  пора бы и нам змеек прошлогодний запустить. Починю-ка я его, где он у тебя
  там спрятан? Молчит мой мальчик, глядит в сторону, стоит ко мне боком. А тут
  ветер вдруг загудел, понесло песком... Бросился он вдруг ко мне весь, обнял
  мне обеими рученками шею. стиснул меня. Знаете, детки коли молчаливые да
  гордые, да слезы долго перемогают в себе, да как вдруг прорвутся, если горе
  большое придет, так ведь не то что слезы потекут-с, а брызнут словно
  ручьи-с. Теплыми-то брызгами этими так вдруг и обмочил он мне все лицо.
  Зарыдал как в судороге, затрясся, прижимает меня к себе, я сижу на камне. -
  "Папочка, вскрикивает, папочка, милый папочка, как он тебя унизил!" Зарыдал
  тут и я-с, сидим и сотрясаемся обнявшись. - "Папочка, говорит, папочка!" -
  Илюша, говорю ему, Илюшечка! Никто-то нас тогда не видел-с, бог один видел,
  авось мне в формуляр занесет-с. Поблагодарите вашего братца, Алексей
  Федорович. Нет-с, я моего мальчика для вашего удовлетворения не высеку-с!
  
  Кончил он опять со своим давешним злым и юродливым вывертом. Алеша
  почувствовал, однако, что ему уж он доверяет и что будь на его месте другой,
  то с другим этот человек не стал бы так "разговаривать" и не сообщил бы ему
  того, что сейчас ему сообщил. Это ободрило Алешу, у которого душа дрожала от

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 171 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа