Главная » Книги

Достоевский Федор Михайлович - Братья Карамазовы. Часть 2, Страница 7

Достоевский Федор Михайлович - Братья Карамазовы. Часть 2


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

gn="justify">  
  - Только он просил меня брату Дмитрию не сказывать о том, что он о нем
  говорил, - прибавил Алеша. Иван нахмурился и задумался.
  
  - Ты это из-за Смердякова нахмурился? - спросил Алеша.
  
  - Да, из-за него. К чорту его, Дмитрия я действительно хотел было
  видеть, но теперь не надо... - неохотно проговорил Иван.
  
  - А ты в самом деле так скоро уезжаешь, брат?
  
  - Да.
  
  - Что же Дмитрий и отец? Чем это у них кончится? - тревожно промолвил
  Алеша.
  
  - А ты все свою канитель! Да я-то тут что? Сторож я что ли моему брату
  Дмитрию? - раздражительно отрезал было Иван, но вдруг как-то горько
  улыбнулся - Каинов ответ богу об убитом брате, а? Может быть ты это думаешь
  в эту минуту? Но чорт возьми, не могу же я в самом деле оставаться тут у них
  сторожем? Дела кончил, и еду. Уж не думаешь ли ты, что я ревную к Дмитрию,
  что я отбивал у него все эти три месяца его красавицу Катерину Ивановну. Э,
  чорт, у меня свои дела были. Дела кончил и еду. Дела давеча кончил, ты был
  свидетелем.
  
  - Это давеча у Катерины Ивановны?
  
  - Да, у ней, и разом развязался. И что ж такое? Какое мне дело до
  Дмитрия? Дмитрий тут не при чем. У меня были только собственные дела с
  Катериною Ивановною. Сам ты знаешь напротив, что Дмитрий вел себя так как
  будто был в заговоре со мной. Я ведь не просил его нисколько, а он сам мне
  торжественно ее передал и благословил. Это все смеху подобно. Нет, Алеша,
  нет, если бы ты знал, как я себя теперь легко чувствую! Я вот здесь сидел и
  обедал, и веришь ли, хотел было спросить шампанского, чтоб отпраздновать
  первый мой час свободы. Тьфу, полгода почти, - и вдруг разом, все разом
  снял. Ну подозревал ли я даже вчера, что это, если захотеть, то ничего не
  стоит кончить!
  
  - Ты про любовь свою говоришь, Иван?
  
  - Любовь, если хочешь, да, я влюбился в барышню, в институтку. Мучился
  с ней, и она меня мучила. Сидел над ней... и вдруг все слетело. Давеча я
  говорил вдохновенно, а вышел и расхохотался, - веришь этому. Нет, я
  буквально говорю.
  
  - Ты и теперь так это весело говоришь, - заметил Алеша, вглядываясь в
  его в самом деле повеселевшее вдруг лицо.
  
  - Да почем же я знал, что я ее вовсе не люблю! Xe-xe! Вот и оказалось,
  что нет. А ведь как она мне нравилась! Как она мне даже давеча нравилась,
  когда я речь читал. И знаешь ли, и теперь нравится ужасно, - а между тем,
  как легко от нее уехать. Ты думаешь, я фанфароню?
  
  - Нет. Только это может быть не любовь была.
  
  - Алешка, - засмеялся Иван, - не пускайся в рассуждения о любви! Тебе
  неприлично. Давеча-то, давеча-то ты выскочил, ай! Я еще и забыл поцеловать
  тебя за это... А мучила-то она меня как! Воистину у надрыва сидел. Ох, она
  знала, что я ее люблю! Любила меня, а не Дмитрия, - весело настаивал Иван. -
  Дмитрий только надрыв. Все, что я давеча ей говорил, истинная правда. Но
  только в том дело, самое главное, что ей нужно может быть лет пятнадцать аль
  двадцать, чтобы догадаться, что Дмитрия она вовсе не любит, а любит только
  меня, которого мучает. Да пожалуй и не догадается она никогда, несмотря даже
  на сегодняшний урок. Ну и лучше: встал да и ушел навеки. Кстати, что она
  теперь? Что там было, когда я ушел?
  
  Алеша рассказал ему об истерике, и о том, что она, кажется, теперь в
  беспамятстве и в бреду.
  
  - А не врет Хохлакова?
  
  - Кажется, нет.
  
  - Надо справиться. От истерики впрочем никогда и никто не умирал. Да и
  пусть истерика, бог женщине послал истерику любя. Не пойду я туда вовсе. К
  чему лезть опять.
  
  - Ты однако же давеча ей сказал, что она никогда тебя не любила.
  
  - Это я нарочно. Алешка, прикажу-ка я шампанского, выпьем за мою
  свободу. Нет, если бы ты знал, как я рад!
  
  - Нет, брат, не будем лучше пить, - сказал вдруг Алеша, - к тому же мне
  как-то грустно.
  
  - Да, тебе давно грустно, я это давно вижу.
  
  - Так ты непременно завтра утром поедешь?
  
  - Утром? я не говорил, что утром... А впрочем может и утром. Веришь ли,
  я ведь здесь обедал сегодня единственно, чтобы не обедать со стариком, до
  того он мне стал противен. Я от него от одного давно бы уехал. А ты что так
  беспокоишься, что я уезжаю. У нас с тобой еще бог знает сколько времени до
  отъезда. Целая вечность времени, бессмертие!
  
  - Если ты завтра уезжаешь, какая же вечность?
  
  - Да нас-то с тобой чем это касается? - засмеялся Иван,- ведь свое-то
  мы успеем все-таки переговорить, свое-то, для чего мы пришли сюда? Чего ты
  глядишь с удивлением? Отвечай: мы для чего здесь сошлись? Чтобы говорить о
  любви к Катерине Ивановне, о старике и Дмитрие? О загранице? О роковом
  положении России? Об императоре Наполеоне? Так ли, для этого ли?
  
  - Нет, не для этого.
  
  - Сам понимаешь, значит, для чего. Другим одно, а нам, желторотым,
  другое, нам прежде всего надо предвечные вопросы разрешить, вот наша забота.
  Вся молодая Россия только лишь о вековечных вопросах теперь и толкует.
  Именно теперь, как старики все полезли вдруг практическими вопросами
  заниматься. Ты из-за чего все три месяца глядел на меня в ожидании? Чтобы
  допросить меня: "како веруеши, али вовсе не веруеши", - вот ведь к чему
  сводились ваши трехмесячные взгляды, Алексей Федорович, ведь так?
  
  - Пожалуй что и так, - улыбнулся Алеша. - Ты ведь не смеешься теперь
  надо мною, брат?
  
  - Я-то смеюсь? Не захочу я огорчить моего братишку, который три месяца
  глядел на меня в таком ожидании. Алеша, взгляни прямо: я ведь и сам
  точь-в-точь такой же маленький мальчик, как и ты, разве только вот не
  послушник. Ведь русские мальчики как до сих пор орудуют? Иные то-есть? Вот,
  например, здешний вонючий трактир, вот они и сходятся, засели в угол. Всю
  жизнь прежде не знали друг друга, а выйдут из трактира, сорок лет опять не
  будут знать друг друга, ну и что ж, о чем они будут рассуждать, пока поймали
  минутку в трактире-то? О мировых вопросах, не иначе: есть ли бог, есть ли
  бессмертие? А которые в бога не веруют, ну те о социализме и об анархизме
  заговорят, о переделке всего человечества по новому штату, так ведь это один
  же чорт выйдет, все те же вопросы, только с другого конца. И множество,
  множество самых оригинальных русских мальчиков только и делают, что о
  вековечных вопросах говорят у нас в наше время. Разве не так?
  
  - Да, настоящим русские вопросы о том: есть ли бог и есть ли
  бессмертие, или, как вот ты говоришь, вопросы с другого конца, конечно
  первые вопросы и прежде всего, да так и надо, - проговорил Алеша, все с тою
  же тихою и испытующею улыбкой вглядываясь в брата.
  
  - Вот что, Алеша, быть русским человеком иногда вовсе не умно, но
  все-таки глупее того, чем теперь занимаются русские мальчики, и представить
  нельзя себе. Но я одного русского мальчика, Алешку, ужасно люблю.
  
  - Как ты это славно подвел, - засмеялся вдруг Алеша.
  
  - Ну говори же, с чего начинать, приказывай сам, - с бога? Существует
  ли бог, что ли?
  
  - С чего хочешь, с того и начинай, хоть с "другого конца". Ведь ты
  вчера у отца провозгласил, что нет бога, - пытливо поглядел на брата Алеша.
  
  - Я вчера за обедом у старика тебя этим нарочно дразнил и видел, как у
  тебя разгорались глазки. Но теперь я вовсе не прочь с тобой переговорить и
  говорю это очень серьезно. Я с тобой хочу сойтись. Алеша, потому что у меня
  нет друзей, попробовать хочу. Ну, представь же себе, может быть и я принимаю
  бога, - засмеялся Иван, - для тебя это неожиданно, а?
  
  - Да конечно, если ты только и теперь не шутишь.
  
  - Шутишь. Это вчера у старца сказали, что я шучу. Видишь, голубчик, был
  один старый грешник в восемнадцатом столетии, который изрек, что если бы не
  было бога, то следовало бы его выдумать, s'il n'existait pas Dieu il
  faudrait l'inventer. И действительно человек выдумал бога. И не то странно,
  не то было бы дивно, что бог в самом деле существует, но то дивно, что такая
  мысль - мысль о необходимости бога - могла залезть в голову такому дикому и
  злому животному каков человек, до того она свята, до того она трогательна,
  до того премудра и до того она делает честь человеку. Что же до меня, то я
  давно уже положил не думать о том: человек ли создал бога или бог человека?
  Не стану я, разумеется, тоже перебирать на этот счет все современные аксиомы
  русских мальчиков, все сплошь выведенные из европейских гипотез; потому что,
  что там гипотеза, то у русского мальчика тотчас же аксиома и не только у
  мальчиков, но пожалуй и у ихних профессоров, потому что и профессора русские
  весьма часто у нас теперь те же русские мальчики. А потому обхожу все
  гипотезы. Ведь у нас с тобой какая теперь задача? Задача в том, чтоб я как
  можно скорее мог объяснить тебе мою суть,. то-есть что я за человек, во что
  верую и на что надеюсь, ведь так, так? А потому и объявляю, что принимаю
  бога прямо и просто. Но вот однако что надо отметить: если бог есть и если
  он действительно создал землю, то, как нам совершенно известно, создал он ее
  по эвклидовой геометрии, а ум человеческий с понятием лишь о трех измерениях
  пространства. Между тем находились и находятся даже и теперь геометры и
  философы и даже из замечательнейших, которые сомневаются в том, чтобы вся
  вселенная, или еще обширнее, - все бытие было создано лишь по эвклидовой
  геометрии, осмеливаются даже мечтать, что две параллельные линии, которые по
  Эвклиду ни за что не могут сойтись на земле, может быть, и сошлись бы
  где-нибудь в бесконечности. Я, голубчик, решил так, что если я даже этого не
  могу понять, то где ж мне про бога понять. Я смиренно сознаюсь, что у меня
  нет никаких способностей разрешать такие вопросы, у меня ум эвклидовский,
  земной, а потому где нам решать о том, что не от мира сего. Да и тебе
  советую об этом никогда не думать, друг Алеша, а пуще всего насчет бога:
  есть ли он или нет? Все это вопросы совершенно несвойственные уму,
  созданному с понятием лишь о трех измерениях. Итак, принимаю бога и не
  только с охотой, но, мало того, принимаю и премудрость его, и цель его, -
  нам совершенно уж неизвестные, верую в порядок, в смысл жизни, верую в
  вечную гармонию, в которой мы будто бы все сольемся, верую в слово, к
  которому стремится вселенная и которое само "бе к богу" и которое есть само
  бог, ну и прочее и прочее, и т. д. в бесконечность. Слов-то много на этот
  счет наделано. Кажется, уж я на хорошей дороге - а? Ну так представь же
  себе, что в окончательном результате я мира этого божьего - не принимаю, и
  хоть и знаю, что он существует, да не допускаю его вовсе. Я не бога не
  принимаю, пойми ты это, я мира, им созданного, мира-то божьего не принимаю и
  не могу согласиться принять. Оговорюсь: я убежден как младенец, что
  страдания заживут и сгладятся, что весь обидный комизм человеческих
  противоречий исчезнет как жалкий мираж, как гнусненькое измышление
  малосильного и маленького как атом человеческого эвклидовского ума, что
  наконец в мировом финале, в момент вечной гармонии, случится и явится нечто
  до того драгоценное, что хватит его на все сердца, на утоление всех
  негодований, на искупление всех злодейств людей, всей пролитой ими их крови,
  хватит, чтобы не только было возможно простить, но и оправдать все, что
  случилось с людьми, - пусть, пусть это все будет и явится, но я-то этого не
  принимаю и не хочу принять! Пусть даже параллельные линии сойдутся и я это
  сам увижу: увижу и скажу, что сошлись, а все-таки не приму. Вот моя суть,
  Алеша, вот мой тезис. Это уж я серьезно тебе высказал. Я нарочно начал этот
  наш с тобой разговор как глупее нельзя начать, но довел до моей исповеди,
  потому что ее только тебе и надо. Не о боге тебе нужно было, а лишь нужно
  было узнать, чем живет твой любимый тобою брат. Я и сказал.
  
  Иван заключил свою длинную тираду вдруг с каким-то особенным и
  неожиданным чувством.
  
  - А для чего ты начал так, как "глупее нельзя начать"? - спросил Алеша,
  задумчиво смотря на него.
  
  - Да во-первых, хоть для руссизма: русские разговоры на эти темы все
  ведутся как глупее нельзя вести. А во-вторых, опять-таки чем глупее, тем
  ближе к делу. Чем глупее, тем и яснее. Глупость коротка и не хитра, а ум
  виляет и прячется. Ум подлец, а глупость пряма и честна. Я довел дело до
  моего отчаяния, и чем глупее я его выставил, тем для меня же выгоднее.
  
  - Ты мне объяснишь, для чего "мира не принимаешь"?- проговорил Алеша.
  
  - Уж конечно объясню, не секрет, к тому и вел. Братишка ты мой, не тебя
  я хочу развратить и сдвинуть с твоего устоя, я может быть себя хотел бы
  исцелить тобою, - улыбнулся вдруг Иван совсем как маленький кроткий мальчик.
  Никогда еще Алеша не видал у него такой улыбки.
  
  
  

    IV. БУНТ.

  
  
  - Я тебе должен сделать одно признание, - начал Иван: - я никогда не
  мог понять, как можно любить своих ближних. Именно ближних-то по-моему и
  невозможно любить, а разве лишь дальних. Я читал вот как-то и где-то про
  "Иоанна Милостивого" (одного святого), что он, когда к нему пришел голодный
  и обмерзший прохожий и попросил согреть его, лег с ним вместе в постель,
  обнял его и начал дышать ему в гноящийся и зловонный от какой-то ужасной
  болезни рот его. Я убежден, что он это сделал с надрывом, с надрывом лжи,
  из-за заказанной долгом любви, из-за натащенной на себя эпитимии. Чтобы
  полюбить человека, надо чтобы тот спрятался, а чуть лишь покажет лицо свое -
  пропала любовь.
  
  - Об этом не раз говорил старец Зосима, - заметил Алеша, - он тоже
  говорил, что лицо человека часто многим еще неопытным в любви людям мешает
  любить. Но ведь есть и много любви в человечестве, и почти подобной
  Христовой любви, это я сам знаю, Иван...
  
  - Ну я-то пока еще этого не знаю и понять не могу, и бесчисленное
  множество людей со мной тоже. Вопрос ведь в том, от дурных ли качеств людей
  это происходит, или уж от того, что такова их натура. По-моему Христова
  любовь к людям есть в своем роде невозможное на земле чудо. Правда, он был
  бог. Но мы-то не боги. Положим, я например глубоко могу страдать, но другой
  никогда ведь не может узнать, до какой степени я страдаю, потому что он
  другой, а не я, и сверх того редко человек согласится признать другого за
  страдальца (точно будто это чин). Почему не согласится, как ты думаешь?
  Потому, например, что от меня дурно пахнет, что у меня глупое лицо, потому
  что я раз когда-то отдавил ему ногу. К тому же страдание и страдание:
  унизительное страдание, унижающее меня, голод, например, еще допустит во мне
  мой благодетель, но чуть повыше страдание, за идею, например, нет, он это в
  редких разве случаях допустит, потому что он, например, посмотрит на меня и
  вдруг увидит, что у меня вовсе не то лицо, какое по его фантазии должно бы
  быть у человека, страдающего за такую-то, например, идею. Вот он и лишает
  меня сейчас же своих благодеяний и даже вовсе не от злого сердца. Нищие,
  особенно благородные нищие, должны бы были наружу никогда не показываться, а
  просить милостыню чрез газеты. Отвлеченно еще можно любить ближнего и даже
  иногда издали, но вблизи почти никогда. Если бы все было как на сцене, в
  балете, где нищие, когда они появляются, приходят в шелковых лохмотьях и
  рваных кружевах и просят милостыню, грациозно танцуя, ну тогда еще можно
  любоваться ими. Любоваться, но все-таки не любить. Но довольно об этом. Мне
  надо было лишь поставить тебя на мою точку. Я хотел заговорить о страдании
  человечества вообще, но лучше уж остановимся на страданиях одних детей. Это
  уменьшит размеры моей аргументации раз в десять, но лучше уже про одних
  детей. Тем не выгоднее для меня, разумеется. Но во-первых, деток можно
  любить даже и вблизи, даже и грязных, даже дурных лицом (мне однако же
  кажется, что детки никогда не бывают дурны лицом). Во-вторых, о больших я и
  потому еще говорить не буду, что, кроме того что они отвратительны и любви
  не заслуживают, у них есть и возмездие: они съели яблоко и познали добро и
  зло и стали "яко бози". Продолжают и теперь есть его. Но деточки ничего не
  съели и пока еще ни в чем невиновны. Любишь ты деток, Алеша? Знаю, что
  любишь, и тебе будет понятно, для чего я про них одних хочу теперь говорить.
  Если они на земле тоже ужасно страдают, то уж конечно за отцов своих,
  наказаны за отцов своих, съевших яблоко, - но ведь это рассуждение из
  другого мира, сердцу же человеческому здесь на земле непонятное. Нельзя
  страдать неповинному за другого, да еще такому неповинному! Подивись на
  меня, Алеша, я тоже ужасно люблю деточек. И заметь себе, жестокие люди,
  страстные, плотоядные, Карамазовцы, иногда очень любят детей. Дети, пока
  дети, до семи лет, например, страшно отстоят от людей совсем будто другое
  существо и с другою природой. Я знал одного разбойника в остроге: ему
  случалось в свою карьеру, избивая целые семейства в домах, в которые
  забирался по ночам для грабежа, зарезать заодно несколько и детей. Но, сидя
  в остроге, он их до странности любил. Из окна острога он только и делал, что
  смотрел на играющих на тюремном дворе детей. Одного маленького мальчика он
  приучил приходить к нему под окно, и тот очень сдружился с ним... Ты не
  знаешь, для чего я это все говорю, Алеша? У меня как-то голова болит и мне
  грустно.
  
  - Ты говоришь с странным видом, - с беспокойством заметил Алеша, -
  точно ты в каком безумии.
  
  - Кстати, мне недавно рассказывал один болгарин в Москве, - продолжал
  Иван Федорович, как бы и не слушая брата, - как турки и черкесы там у них, в
  Болгарии, повсеместно злодействуют, опасаясь поголовного восстания славян, -
  то-есть жгут, режут, насилуют женщин и детей, прибивают арестантам уши к
  забору гвоздями и оставляют так до утра, а по-утру вешают - и проч., всего и
  вообразить невозможно. В самом деле, выражаются иногда про "зверскую"
  жестокость человека, но это страшно несправедливо и обидно для зверей: зверь
  никогда не может быть так жесток как человек, так артистически, так
  художественно жесток. Тигр просто грызет, рвет, и только это и умеет. Ему и
  в голову не вошло бы прибивать людей за уши на ночь гвоздями, если б он даже
  и мог это сделать. Эти турки между прочим с сладострастием мучили и детей,
  начиная с вырезания их кинжалом из чрева матери, до бросания вверх грудных
  младенцев и подхватывания их на штык в глазах матерей. На глазах-то матерей
  и составляло главную сладость. Но вот однако одна меня сильно
  заинтересовавшая картинка. Представь: грудной младенчик на руках трепещущей
  матери, кругом вошедшие турки. У них затеялась веселая штучка: они ласкают
  младенца, смеются, чтоб его рассмешить, им удается, младенец рассмеялся. В
  эту минуту турок наводит на него пистолет в четырех вершках расстояния от
  его лица. Мальчик радостно хохочет, тянется ручонками, чтоб схватить
  пистолет, и вдруг артист спускает курок прямо ему в лицо и раздробляет ему
  головку... Художественно, не правда ли? Кстати, турки, говорят, очень любят
  сладкое.
  
  - Брат, к чему это все? - спросил Алеша.
  
  - Я думаю, что если дьявол не существует и, стало быть, создал его
  человек, то создал он его по своему образу и подобию.
  
  - В таком случае, равно как и бога.
  
  - А ты удивительно как умеешь оборачивать словечки, как говорит Полоний
  в Гамлете, - засмеялся Иван. - Ты поймал меня на слове, пусть, я рад. Хорош
  же твой бог, коль его создал человек по образу своему и подобию. Ты спросил
  сейчас, для чего я это все: я, видишь ли, любитель и собиратель некоторых
  фактиков и, веришь ли, записываю и собираю из газет и рассказов, откуда
  попало, некоторого рода анекдотики, и у меня уже хорошая коллекция. Турки
  конечно вошли в коллекцию, но это все иностранцы. У меня есть и родные
  штучки и даже получше турецких. Знаешь, у нас больше битье, больше розга и
  плеть, и это национально: у нас прибитые гвоздями уши немыслимы, мы все-таки
  европейцы, но розги, но плеть, это нечто уже наше и не может быть у нас
  отнято. За границей теперь как будто и не бьют совсем, нравы что ли
  очистились, али уж законы такие устроились, что человек человека как будто
  уж и не смеет посечь, но за то они вознаградили себя другим и тоже чисто
  национальным, как и у нас, и до того национальным, что у нас оно как будто и
  не возможно, хотя впрочем, кажется, и у нас прививается, особенно со времени
  религиозного движения в нашем высшем обществе. Есть у меня одна прелестная
  брошюрка, перевод с французского, о том, как в Женеве, очень недавно, всего
  лет пять тому, казнили одного злодея и убийцу, Ришара, двадцатитрехлетнего,
  кажется, малого, раскаявшегося и обратившегося к христианской вере пред
  самым эшафотом. Этот Ришар был чей-то незаконнорожденный, которого еще
  младенцем, лет шести, подарили родители каким-то горным швейцарским пастухам
  и те его взрастили, чтоб употреблять в работу. Рос он у них как дикий
  зверенок, не научили его пастухи ничему, напротив, семи лет уже посылали
  пасти стадо, в мокреть и в холод, почти без одежды и почти не кормя его. И
  уж конечно так делая, никто из них не задумывался и не раскаивался, напротив
  считал себя в полном праве, ибо Ришар подарен им был как вещь и они даже не
  находили необходимым кормить его. Сам Ришар свидетельствует, что в те годы
  он, как блудный сын в Евангелии, желал ужасно поесть хоть того месива,
  которое давали откармливаемым на продажу свиньям, но ему не давали даже и
  этого и били, когда он крал у свиней, и так провел он все детство свое и всю
  юность, до тех пор, пока возрос и, укрепившись в силах, пошел сам воровать.
  Дикарь стал добывать деньги поденною работой в Женеве, добытое пропивал, жил
  как изверг и кончил тем, что убил какого-то старика и ограбил. Его схватили,
  судили и присудили к смерти. Там ведь не сентиментальничают. И вот в тюрьме
  его немедленно окружают пасторы и члены разных Христовых братств,
  благотворительные дамы и проч. Научили они его в тюрьме читать и писать,
  стали толковать ему Евангелие, усовещевали, убеждали, напирали, пилили,
  давили, и вот он сам торжественно сознается наконец в своем преступлении. Он
  обратился, он написал сам суду, что он изверг и что наконец-таки он
  удостоился того, что и его озарил господь и послал ему благодать. Все
  взволновалось в Женеве, вся благотворительная и благочестивая Женева. Все,
  что было высшего и благовоспитанного, ринулось к нему в тюрьму; Ришара
  целуют, обнимают: "ты брат наш, на тебя сошла благодать!" А сам Ришар только
  плачет в умилении: "да, на меня сошла благодать! Прежде я все детство и
  юность мою рад был корму свиней, а теперь сошла и на меня благодать, умираю
  во господе!" - "Да, да, Ришар, умри во господе, ты пролил кровь и должен
  умереть во господе. Пусть ты невиновен, что не знал совсем господа, когда
  завидовал корму свиней и когда тебя били за то, что ты крал у них корм (что
  ты делал очень не хорошо, ибо красть не позволено), - но ты пролил кровь и
  должен умереть". И вот наступает последний день. Расслабленный Ришар плачет
  и только и делает, что повторяет ежеминутно: "Это лучший из дней моих, я иду
  к господу!" - "Да", кричат пасторы, судьи и благотворительные дамы, "это
  счастливейший день твой, ибо ты идешь к господу!" Все это двигается к
  эшафоту вслед за позорною колесницей, в которой везут Ришара, в экипажах,
  пешком. Вот достигли эшафота: "умри, брат наш", кричат Ришару, "умри во
  господе, ибо и на тебя сошла благодать!" И вот покрытого поцелуями братьев,
  брата Ришара втащили на эшафот, положили на гильотину и оттяпали-таки ему
  по-братски голову за то, что и на него сошла благодать. Нет, это характерно.
  Брошюрка эта переведена по-русски какими-то русскими лютеранствующими
  благотворителями высшего общества и разослана для просвещения народа
  русского при газетах и других изданиях даром. Штука с Ришаром хороша тем,
  что национальна. У нас хоть нелепо рубить голову брату потому только, что он
  стал нам брат и что на него сошла благодать, но, повторяю, у нас есть свое,
  почти что не хуже. У нас историческое, непосредственное и ближайшее
  наслаждение истязанием битья. У Некрасова есть стихи о том, как мужик сечет
  лошадь кнутом по глазам, "по кротким глазам". Этого кто ж не видал, это
  руссизм. Он описывает, как слабосильная лошаденка, на которую навалили
  слишком, завязла с возом и не может вытащить. Мужик бьет ее, бьет с
  остервенением, бьет наконец не понимая, что делает, в опьянении битья сечет
  больно, бесчисленно: "Хоть ты и не в силах, а вези, умри, да вези!" Кляченка
  рвется, и вот он начинает сечь ее, беззащитную, по плачущим, по "кротким
  глазам". Вне себя она рванула и вывезла и пошла вся дрожа, не дыша, как-то
  боком, с какою-то припрыжкой, как-то неестественно и позорно, - у Некрасова
  это ужасно. Но ведь это всего только лошадь, лошадей и сам бог дал, чтоб их
  сечь. Так татары нам растолковали и кнут на память подарили. Но можно ведь
  сечь и людей. И вот интеллигентный образованный господин и его дама секут
  собственную дочку, младенца семи лет, розгами, - об этом у меня подробно
  записано. Папенька рад, что прутья с сучками, "садче будет", говорит он, и
  вот начинает "сажать" родную дочь. Я знаю наверно, есть такие секущие,
  которые разгорячаются с каждым ударом до сладострастия, до буквального
  сладострастия, с каждым последующим ударом все больше и больше, все
  прогрессивней. Секут минуту, секут наконец пять минут, секут десять минут,
  дальше, больше, чаще, садче. Ребенок кричит, ребенок наконец не может
  кричать, задыхается "папа, папа, папочка, папочка!" Дело каким-то чортовым
  неприличным случаем доходит до суда. Нанимается адвокат. Русский народ давно
  уже назвал у нас адвоката - "аблакат - нанятая совесть". Адвокат кричит в
  защиту своего клиента. "Дело дескать такое простое, семейное и обыкновенное,
  отец посек дочку и вот к стыду наших дней дошло до суда!" Убежденные
  присяжные удаляются и выносят оправдательный приговор. Публика ревет от
  счастья, что оправдали мучителя. - Э-эх, меня не было там, я бы рявкнул
  предложение учредить стипендию в честь имени истязателя!.. Картинки
  прелестные. Но о детках есть у меня и еще получше, у меня очень, очень много
  собрано о русских детках, Алеша. Девченочку маленькую, пятилетнюю,
  возненавидели отец и мать "почтеннейшие и чиновные люди, образованные и
  воспитанные". Видишь, я еще раз положительно утверждаю, что есть особенное
  свойство у многих в человечестве - это любовь к истязанию детей, но одних
  детей. Ко всем другим субъектам человеческого рода эти же самые истязатели
  относятся даже благосклонно и кротко как образованные и гуманные европейские
  люди, но очень любят мучить детей, любят даже самих детей в этом смысле. Тут
  именно незащищенность-то этих созданий и соблазняет мучителей, ангельская
  доверчивость дитяти, которому некуда деться и не к кому идти, - вот это-то и
  распаляет гадкую кровь истязателя. Во всяком человеке конечно таится зверь,
  - зверь гневливости, зверь сладострастной распаляемости от криков истязуемой
  жертвы, зверь без удержу спущенного с цепи, зверь нажитых в разврате
  болезней, подагр, больных печенок и проч. Эту бедную пятилетнюю девочку эти
  образованные родители подвергали всевозможным истязаниям. Они били, секли,
  пинали ее ногами, не зная сами за что, обратили все тело ее в синяки;
  наконец дошли и до высшей утонченности: в холод, в мороз запирали ее на всю
  ночь в отхожее место, и за то, что она не просилась ночью (как будто
  пятилетний ребенок, спящий своим ангельским крепким сном, еще может в эти
  лета научиться проситься) - за это обмазывали ей все лицо ее же калом и
  заставляли ее есть этот кал, и это мать, мать заставляла! И эта мать могла
  спать, когда ночью слышались стоны бедного ребеночка, запертого в подлом
  месте! Понимаешь ли ты это, когда маленькое существо, еще не умеющее даже
  осмыслить, что с ней делается, бьет себя в подлом месте, в темноте и в
  холоде, крошечным своим кулачком в надорванную грудку и плачет своими
  кровавыми незлобивыми, кроткими слезками к "боженьке", чтобы тот защитил
  его, - понимаешь ли ты эту ахинею, друг мой и брат мой, послушник ты мой
  божий и смиренный, понимаешь ли ты, для чего эта ахинея так нужна и создана!
  Без нее, говорят, и пробыть бы не мог человек на земле, ибо не познал бы
  добра и зла. Для чего познавать это чортово добро и зло, когда это столького
  стоит? Да ведь весь мир познания не стоит тогда этих слез ребеночка к
  "боженьке". Я не говорю про страдания больших, те яблоко съели и чорт с
  ними, и пусть бы их всех чорт взял, но эти, эти! Мучаю я тебя, Алешка, ты
  как будто бы не в себе. Я перестану, если хочешь.
  
  - Ничего, я тоже хочу мучиться, - пробормотал Алеша.
  
  - Одну, только одну еще картинку, и то из любопытства, очень уж
  характерная, и главное только что прочел в одном из сборников наших
  древностей, в Архиве, в Старине что ли, надо справиться, забыл даже где и
  прочел. Это было в самое мрачное время крепостного права, еще в начале
  столетия, и да здравствует освободитель народа! Был тогда в начале столетия
  один генерал, генерал со связями большими и богатейший помещик, но из таких
  (правда и тогда уже, кажется, очень немногих), которые, удаляясь на покой со
  службы, чуть-чуть не бывали уверены, что выслужили себе право на жизнь и
  смерть своих подданных. Такие тогда бывали. Ну вот живет генерал в своем
  поместьи в две тысячи душ, чванится, третирует мелких соседей как
  приживальщиков и шутов своих. Псарня с сотнями собак и чуть не сотня псарей,
  все в мундирах, все на конях. И вот дворовый мальчик, маленький мальчик,
  всего восьми лет, пустил как-то играя камнем и зашиб ногу любимой
  генеральской гончей. "Почему собака моя любимая охромела?" Докладывают ему,
  что вот дескать этот самый мальчик камнем в нее пустил и ногу ей зашиб. "А,
  это ты, - оглядел его генерал, - взять его!" Взяли его, взяли у матери, всю

Другие авторы
  • Суриков Василий Иванович
  • Певцов Михаил Васильевич
  • Дьяконов Михаил Александрович
  • Радищев Николай Александрович
  • Йенсен Йоханнес Вильгельм
  • Зуттнер Берта,фон
  • Аксенов Иван Александрович
  • Дойль Артур Конан
  • Аверченко Аркадий Тимофеевич
  • Якубовский Георгий Васильевич
  • Другие произведения
  • Бакунин Михаил Александрович - Кнуто-германская империя и социальная революция
  • Чехов Антон Павлович - Дом с мезонином
  • Батюшков Константин Николаевич - Мысли
  • Станиславский Константин Сергеевич - Г. В. Кристи. Книга К. С. Станиславского "Работа актера над собой"
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - Письма
  • Тургенев Александр Михайлович - Записки
  • Вересаев Викентий Викентьевич - Гоголь в жизни. Том 1
  • Шекспир Вильям - М. Розанов. Гамлет
  • Кюхельбекер Вильгельм Карлович - Письма к Комовскому
  • Авенариус Василий Петрович - Гоголь-гимназист
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 158 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа