Главная » Книги

Достоевский Федор Михайлович - Братья Карамазовы. Часть 2, Страница 11

Достоевский Федор Михайлович - Братья Карамазовы. Часть 2


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

align="justify">  ученый человек, представь себе это. Этот Горсткин на вид мужик, в синей
  поддевке, только характером он совершенный подлец, в этом-то и беда наша
  общая: он лжет, вот черта. Иной раз так налжет, что только дивишься зачем
  это он. Налгал третьего года, что жена у него умерла и что он уже женат на
  другой, и ничего этого не было, представь себе: никогда жена его не умирала,
  живет и теперь и его бьет каждые три дня по разу. Так вот и теперь надо
  узнать: лжет аль вправду говорит, что хочет купить и одиннадцать тысяч дать?
  
  - Так ведь и я тут ничего не сделаю, у меня тоже глазу нет.
  
  - Стой, подожди, годишься и ты, потому я тебе все приметы его сообщу,
  Горсткина-то, я с ним дела уже давно имею. Видишь: ему на бороду надо
  глядеть; бороденка у него рыженькая, гаденькая, тоненькая. Коли бороденка
  трясется, а сам он говорит да сердится - значит ладно, правду говорит, хочет
  дело делать; а коли бороду гладит левою рукой, а сам посмеивается, - ну,
  значит, надуть хочет, плутует. В глаза ему никогда не гляди, по глазам
  ничего не разберешь, темна вода, плут, - гляди на бороду. Я тебе к нему
  записку дам, а ты покажи. Он Горсткин, только он не Горсткин, а Лягавый, так
  ты ему не говори, что он Лягавый, обидится. Коли сговоришься с ним и
  увидишь, что ладно, тотчас и отпиши сюда. Только это и напиши: "не лжет
  дескать". Стой на одиннадцати, одну тысячку можешь спустить, больше не
  спускай. Подумай: восемь и одиннадцать - три тысячи разницы. Эти я три
  тысячи ровно как нашел, скоро ли покупщика достанешь, а деньги до зарезу
  нужны. Дашь знать, что серьезно, тогда я сам уж отсюда слетаю и кончу,
  как-нибудь урву время. А теперь чего я туда поскачу, если все это батька
  выдумал? Ну едешь или нет?
  
  - Э, некогда, избавьте.
  
  - Эх, одолжи отца, припомню! Без сердца вы все, вот что! Чего тебе день
  али два? Куда ты теперь, в Венецию? Не развалится твоя Венеция в два-то дня.
  Я Алешку послал бы, да ведь что Алешка в этих делах? Я ведь единственно
  потому, что ты умный человек, разве я не вижу. Лесом не торгуешь, а глаз
  имеешь. Тут только, чтобы видеть: в серьез или нет человек говорит. Говорю,
  гляди на бороду: трясется бороденка - значит в серьез.
  
  - Сами ж вы меня в Чермашню эту проклятую толкаете, а? - вскричал Иван
  Федорович, злобно усмехнувшись.
  
  Федор Павлович злобы не разглядел или не хотел разглядеть, а усмешку
  подхватил:
  
  - Значит едешь, едешь? Сейчас тебе записку настрочу.
  
  - Не знаю, поеду ли, не знаю, дорогой решу.
  
  - Что дорогой, реши сейчас. Голубчик, реши! Сговоришься, напиши мне две
  строчки, вручи батюшке, и он мне мигом твою цидулку пришлет. А затем и не
  держу тебя, ступай в Венецию. Тебя обратно на Воловью станцию батюшка на
  своих доставит...
  
  Старик был просто в восторге, записку настрочил, послали за лошадьми,
  подали закуску, коньяк. Когда старик бывал рад, то всегда начинал
  экспансивничать, но на этот раз он как бы сдерживался. Про Дмитрия
  Федоровича, например, не произнес ни единого словечка. Разлукой же совсем не
  был тронут. Даже как бы и не находил о чем говорить; и Иван Федорович это
  очень заметил: "Надоел же я ему однако", подумал он про себя. Только
  провожая сына уже с крыльца, старик немного как бы заметался, полез было
  лобызаться. Но Иван Федорович поскорее протянул ему для пожатия руку, видимо
  отстраняя лобзания. Старик тотчас понял и вмиг осадил себя.
  
  - Ну, с богом, с богом! - повторял он с крыльца. - Ведь приедешь еще
  когда в жизни-то? Ну и приезжай, всегда буду рад. Ну, Христос с тобою!
  
  Иван Федорович влез в тарантас.
  
  - Прощай, Иван, очень-то не брани! - крикнул в последний раз отец.
  
  Провожать вышли все домашние: Смердяков, Марфа и Григорий. Иван
  Федорович подарил всем по десяти рублей. Когда уже он уселся в тарантас,
  Смердяков подскочил поправить ковер.
  
  - Видишь... в Чермашню еду... - как-то вдруг вырвалось у Ивана
  Федоровича, опять как вчера, так само собою слетело, да еще с каким-то
  нервным смешком. Долго он это вспоминал потом.
  
  - Значит, правду говорят люди, что с умным человеком и поговорить
  любопытно, - твердо ответил Смердяков, проникновенно глянув на Ивана
  Федоровича.
  
  Тарантас тронулся и помчался. В душе путешественника было смутно, но он
  жадно глядел кругом на поля, на холмы, на деревья, на стаю гусей,
  пролетавшую над ним высоко по ясному небу. И вдруг ему стало так хорошо. Он
  попробовал заговорить с извозчиком, и его ужасно что-то заинтересовало из
  того что ответил ему мужик, но чрез минуту сообразил, что все мимо ушей
  пролетело и что он, пo правде, и не понял того, что мужик ответил. Он
  замолчал, хорошо было и так: воздух чистый, свежий, холодноватый, небо
  ясное. Мелькнули было в уме его образы Алеши и Катерины Ивановны; но он тихо
  усмехнулся и тихо дунул на милые призраки и они отлетели: "Будет еще их
  время", подумал он. Станцию отмахали быстро, переменили лошадей и помчались
  на Воловью. "Почему с умным человеком поговорить любопытно, что он этим
  хотел сказать?" вдруг так и захватило ему дух. "А я зачем доложил ему, что в
  Чермашню еду?" Доскакали до Воловьей станции. Иван Федорович вышел из
  тарантаса, и ямщики его обступили. Рядились в Чермашню, двенадцать верст
  проселком, на вольных. Он велел впрягать. Вошел было в станционный дом,
  огляделся кругом, взглянул было на смотрительшу и вдруг вышел обратно на
  крыльцо.
  
  - Не надо в Чермашню. Не опоздаю, братцы, к семи часам на железную
  дорогу?
  
  - Как раз потрафим. Запрягать что ли?
  
  - Впрягай мигом. Не будет ли кто завтра из вас в городе?
  
  - Как не быть, вот Митрий будет.
  
  - Не можешь ли, Митрий, услугу оказать? Зайди ты к отцу моему, Федору
  Павловичу Карамазову, и скажи ты ему, что я в Чермашню не поехал. Можешь али
  нет?
  
  - Почему не зайти, зайдем; Федора Павловича очень давно знаем.
  
  - А вот тебе и на чай, потому он тебе пожалуй не даст... - весело
  засмеялся Иван Федорович.
  
  - А и впрямь не дадут, - засмеялся и Митрий. - Спасибо, сударь,
  непременно выполним...
  
  В семь часов вечера Иван Федорович вошел в вагон и полетел в Москву.
  "Прочь все прежнее, кончено с прежним миром навеки, и чтобы не было из него
  ни вести, ни отзыва; в новый мир, в новые места, и без оглядки!" Но вместо
  восторга на душу его сошел вдруг такой мрак, а в сердце заныла такая скорбь,
  какой никогда он не ощущал прежде во всю свою жизнь. Он продумал всю ночь;
  вагон летел, и только на рассвете, уже въезжая в Москву, он вдруг как бы
  очнулся:
  
  - Я подлец! - прошептал он про себя.
  
  А Федор Павлович, проводив сынка, остался очень доволен. Целые два часа
  чувствовал он себя почти счастливым и попивал коньячок; но вдруг в доме
  произошло одно предосадное и пренеприятное для всех обстоятельство, мигом
  повергшее Федора Павловича в большое смятение: Смердяков пошел зачем-то в
  погреб и упал вниз с верхней ступеньки. Хорошо еще, что на дворе случилась в
  то время Марфа Игнатьевна и вовремя услышала. Падения она не видела, но зато
  услышала крик, крик особенный, странный, но ей уже давно известный, - крик
  эпилептика, падающего в припадке. Приключился ли с ним припадок в ту минуту,
  когда он сходил по ступенькам вниз, так что он конечно тотчас же и должен
  был слететь вниз в бесчувствии, или. напротив, уже от падения и от
  сотрясения произошел у Смердякова, известного эпилептика, его припадок, -
  разобрать нельзя было, но нашли его уже на дне погреба, в корчах и
  судорогах, бьющимся и с пеной у рта. Думали сначала, что он наверно сломал
  себе что-нибудь, руку или ногу, и расшибся, но однако "сберег господь", как
  выразилась Марфа Игнатьевна: ничего такого не случилось, а только трудно
  было достать его и вынести из погреба на свет божий. Но попросили у соседей
  помощи и кое-как это совершили. Находился при всей этой церемонии и сам
  Федор Павлович, сам помогал, видимо перепуганный и как бы потерявшийся.
  Больной однако в чувство не входил: припадки хоть и прекращались на время,
  но зато возобновлялись опять, и все заключили, что произойдет то же самое,
  что и в прошлом году, когда он тоже упал нечаянно с чердака. Вспомнили, что
  тогда прикладывали ему к темени льду. Ледок в погребе еще нашелся, и Марфа
  Игнатьевна распорядилась, а Федор Павлович под вечер послал за доктором
  Герценштубе, который и прибыл немедленно. Осмотрев больного тщательно (это
  был самый тщательный и внимательный доктор во всей губернии, пожилой и
  почтеннейший старичок), он заключил, что припадок чрезвычайный и "может
  грозить опасностью", что покамест он, Герценштубе, еще не понимает всего, но
  что завтра утром, если не помогут теперешние средства, он решится принять
  другие. Больного уложили во флигеле, в комнатке рядом с помещением Григория
  и Марфы Игнатьевны. Затем Федор Павлович уже весь день претерпевал лишь
  несчастие за несчастием: обед сготовила Марфа Игнатьевна, и суп сравнительно
  с приготовлением Смердякова вышел "словно помои", а курица оказалась до того
  пересушеною, что и прожевать ее не было никакой возможности. Марфа
  Игнатьевна на горькие, хотя и справедливые упреки барина возражала, что
  курица и без того была уже очень старая, а что сама она в поварах не
  училась. К вечеру вышла другая забота: доложили Федору Павловичу, что
  Григорий, который с третьего дня расхворался, как раз совсем почти слег,
  отнялась поясница. Федор Павлович окончил свой чай как можно пораньше и
  заперся один в доме. Был он в страшном и тревожном ожидании. Дело в том, что
  как раз в этот вечер ждал он прибытия Грушеньки уже почти наверно; по
  крайней мере получил он от Смердякова, еще рано поутру, почти заверение, что
  "оне уж несомненно обещали прибыть-с". Сердце неугомонного старичка билось
  тревожно, он ходил по пустым своим комнатам и прислушивался. Надо было
  держать ухо востро: мог где-нибудь сторожить ее Дмитрий Федорович, а как она
  постучится в окно (Смердяков еще третьего дня уверил Федора Павловича, что
  передал ей где и куда постучаться), то надо было отпереть двери как можно
  скорее и отнюдь не задерживать ее ни секунды напрасно в сенях, чтобы чего,
  боже сохрани, не испугалась и не убежала. Хлопотливо было Федору Павловичу,
  но никогда еще сердце его не купалось в более сладкой надежде: почти ведь
  наверно можно было сказать, что в этот раз она уже непременно придет!..
  
  
  
  
  
  --------
  
  
  

    КНИГА ШЕСТАЯ

  
  
  
  
   Русский инок
  
  

    I. СТАРЕЦ ЗОСИМА И ГОСТИ ЕГО.

  
  
  Когда Алеша с тревогой и с болью в сердце вошел в келью старца, то
  остановился почти в изумлении: вместо отходящего больного, может быть уже
  без памяти, каким боялся найти его, он вдруг его увидал сидящим в кресле,
  хотя с изможженным от слабости, но с бодрым и веселым лицом, окруженного
  гостями и ведущего с ними тихую и светлую беседу. Впрочем, встал он с
  постели не более как за четверть часа до прихода Алеши; гости уже собрались
  в его келью раньше и ждали, пока он проснется, по твердому заверению отца
  Паисия, что "учитель встанет несомненно, чтоб еще раз побеседовать с милыми
  сердцу его, как сам изрек и как сам пообещал еще утром". Обещанию же этому,
  да и всякому слову отходящего старца, отец Паисий веровал твердо, до того,
  что если бы видел его и совсем уже без сознания и даже без дыхания, но имел
  бы его обещание, что еще раз восстанет и простится с ним, то не поверил бы
  может быть и самой смерти, все ожидая, что умирающий очнется и исполнит
  обетованное. Поутру же старец Зосима положительно изрек ему, отходя ко сну:
  "Не умру прежде, чем еще раз не упьюсь беседой с вами, возлюбленные сердца
  моего, на милые лики ваши погляжу, душу мою вам еще раз изолью". Собравшиеся
  на эту последнюю вероятно беседу старца, были самые преданные ему друзья с
  давних лет. Их было четверо: иеромонахи отец Иосиф и отец Паисий, иеромонах
  отец Михаил, настоятель скита, человек не весьма еще старый, далеко не столь
  ученый, из звания простого, но духом твердый, нерушимо и просто верующий, с
  виду суровый, но проникновенный глубоким умилением в сердце своем, хотя
  видимо скрывал свое умиление до какого-то даже стыда. Четвертый гость был
  совсем уже старенький, простенький монашек, из беднейшего крестьянского
  звания, брат Анфим, чуть ли даже не малограмотный, молчаливый и тихий, редко
  даже с кем говоривший, между самыми смиренными смиреннейший и имевший вид
  человека, как бы навеки испуганного чем-то великим и страшным, не в подъем
  уму его. Этого как бы трепещущего человека старец Зосима весьма любил и во
  всю жизнь свою относился к нему с необыкновенным уважением, хотя может быть
  ни с кем во всю жизнь свою не сказал менее слов, как с ним, несмотря на то,
  что когда-то многие годы провел в странствованиях с ним вдвоем по всей
  святой Руси. Было это уже очень давно, лет пред тем уже сорок, когда старец
  Зосима впервые начал иноческий подвиг свой в одном бедном, мало известном
  Костромском монастыре, и когда вскоре после того пошел сопутствовать отцу
  Анфиму в странствиях его для сбора пожертвований на их бедный Костромской
  монастырек. Все, и хозяин и гости расположились во второй комнате старца, в
  которой стояла постель его, комнате, как и было указано прежде, весьма
  тесной, так что все четверо (кроме Порфирия-послушника пребывавшего стоя)
  едва разместились вокруг кресел старца на принесенных из первой комнаты
  стульях. Начало уже смеркаться, комната освещалась от лампад и восковых свеч
  пред иконами. Увидав Алешу, смутившегося при входе и ставшего в дверях,
  старец радостно улыбнулся ему и протянул руку:
  
  - Здравствуй, тихий, здравствуй, милый, вот и ты. И знал, что
  прибудешь.
  
  Алеша подошел к нему, склонился пред ним до земли и заплакал. Что-то
  рвалось из его сердца, душа его трепетала, ему хотелось рыдать.
  
  - Что ты, подожди оплакивать, - улыбнулся старец, положив правую руку
  свою на его голову, - видишь, сижу и беседую, может и двадцать лет еще
  проживу, как пожелала мне вчера та добрая, милая, из Вышегорья, с девочкой
  Лизаветой на руках. Помяни, господи, и мать, и девочку Лизавету! (он
  перекрестился.) Порфирий, дар-то ее снес куда я сказал?
  
  Это он припомнил о вчерашних шести гривнах, пожертвованных веселою
  поклонницей, чтоб отдать "той, которая меня бедней". Такие жертвы происходят
  как епитимии, добровольно на себя почему-либо наложенные, и непременно из
  денег, собственным трудом добытых. Старец послал Порфирия еще с вечера к
  одной, недавно еще погоревшей нашей мещанке, вдове с детьми, пошедшей после
  пожара нищенствовать. Порфирий поспешил донести, что дело уже сделано и что
  подал, как приказано ему было, "от неизвестной благотворительницы".
  
  - Встань, милый, - продолжал старец Алеше, - дай посмотрю на тебя. Был
  ли у своих и видел ли брата?
  
  Алеше странно показалось, что он спрашивает так твердо и точно об одном
  только из братьев, - но о котором же: значит, для этого-то брата может быть
  и отсылал его от себя и вчера и сегодня.
  
  - Одного из братьев видел, - ответил Алеша.
  
  - Я про того, вчерашнего, старшего, которому я до земли поклонился.
  
  - Того я вчера лишь видел, а сегодня никак не мог найти, - сказал
  Алеша.
  
  - Поспеши найти, завтра опять ступай и поспеши, все оставь и поспеши.
  Может еще успеешь что-либо ужасное предупредить. Я вчера великому будущему
  страданию его поклонился.
  
  Он вдруг умолк и как бы задумался. Слова были странные. Отец Иосиф,
  свидетель вчерашнего земного поклона старца, переглянулся с отцом Паисием.
  Алеша не вытерпел:
  
  - Отец и учитель, - проговорил он в чрезвычайном волнении, - слишком
  неясны слова ваши... Какое это страдание ожидает его?
  
  - Не любопытствуй. Показалось мне вчера нечто страшное... словно всю
  судьбу его выразил вчера его взгляд. Был такой у него один взгляд... так что
  ужаснулся я в сердце моем мгновенно тому, что уготовляет этот человек для
  себя. Раз или два в жизни видел я у некоторых такое же выражение лица... как
  бы изображавшее всю судьбу тех людей, и судьба их, увы, сбилась. Послал я
  тебя к нему, Алексей, ибо думал, что братский лик твой поможет ему. Но все
  от господа и все судьбы наши. "Если пшеничное зерно, падши в землю, не
  умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода". Запомни
  сие. А тебя, Алексей, много раз благословлял я мысленно в жизни моей за лик
  твой, узнай сие, - проговорил старец с тихою улыбкой. - Мыслю о тебе так:
  изыдешь из стен сих, а в миру пребудешь как инок. Много будешь иметь
  противников, но и самые враги, твои будут любить тебя. Много несчастий
  принесет тебе жизнь, но ими-то ты и счастлив будешь и жизнь благословишь, и
  других благословить заставишь, - что важнее всего. Ну вот ты каков. Отцы и
  учители мои, - умиленно улыбаясь, обратился он к гостям своим, - никогда до
  сего дня не говорил я, даже и ему, за что был столь милым душе моей лик сего
  юноши. Теперь лишь скажу: был мне лик его как бы напоминанием и
  пророчеством. На заре дней моих, еще малым ребенком, имел я старшего брата,
  умершего юношей, на глазах моих, всего только семнадцати лет. И потом,
  проходя жизнь мою, убедился я постепенно, что был этот брат мой в судьбе
  моей как бы указанием и предназначением свыше, ибо не явись он в жизни моей,
  не будь его вовсе, и никогда-то, может быть, я так мыслю, не принял бы я
  иноческого сана и не вступил на драгоценный путь сей. То первое явление было
  еще в детстве моем, и вот уже на склоне пути моего явилось мне воочию как бы
  повторение его. Чудно это, отцы и учители, что, не быв столь похож на него
  лицом, а лишь несколько Алексей казался мне до того схожим с тем духовно,
  что много раз считал я его как бы прямо за того юношу, брата моего,
  пришедшего ко мне на конце пути моего таинственно, для некоего воспоминания
  и проникновения, так что даже удивлялся себе самому и таковой странной мечте
  моей. Слышишь ли сие, Порфирий, - обратился он к прислуживавшему ему
  послушнику. - Много раз видел я на лице твоем как бы огорчение, что я
  Алексея больше люблю, чем тебя. Теперь знаешь, почему так было, но и тебя
  люблю, знай это, и много раз горевал, что ты огорчаешься. Вам же, милые
  гости, хочу я поведать о сем юноше брате моем, ибо не было в жизни моей
  явления драгоценнее сего, более пророческого и трогательного. Умилилось
  сердце мое и созерцаю всю жизнь мою в сию минуту, како бы вновь ее всю
  изживая...
  
  Здесь я должен заметить, что эта последняя беседа старца с посетившими
  его в последний день жизни его гостями сохранилась отчасти записанною.
  Записал Алексей Федорович Карамазов некоторое время спустя по смерти старца
  на память. Но была ли это вполне тогдашняя беседа или он присовокупил к ней
  в записке своей и из прежних бесед с учителем своим, этого уже я не могу
  решить, к тому же вся речь старца в записке этой ведется как бы беспрерывно,
  словно как бы он излагал жизнь свою в виде повести, обращаясь к друзьям
  своим, тогда как без сомнения, по последовавшим рассказам, на деле
  происходило несколько иначе, ибо велась беседа в тот вечер общая, и хотя
  гости хозяина своего мало перебивали, но все же говорили и от себя,
  вмешиваясь в разговор, может быть даже и от себя поведали и рассказали
  что-либо, к тому же и беспрерывности такой в повествовании сем быть не
  могло, ибо старец иногда задыхался, терял голос и даже ложился отдохнуть на
  постель свою, хотя и не засыпал, а гости не покидали мест своих. Раз или два
  беседа прерывалась чтением Евангелия, читал отец Паисий. Замечательно тоже,
  что никто из них однако же не полагал, что умрет он в самую эту же ночь, тем
  более, что в этот последний вечер жизни своей он, после глубокого дневного
  сна, вдруг как бы обрел в себе новую силу, поддерживавшую его во всю длинную
  эту беседу с друзьями. Это было как бы последним умилением, поддержавшим в
  нем неимоверное оживление, но на малый лишь срок, ибо жизнь его пресеклась
  вдруг... Но об этом после. Теперь же хочу уведомить, что предпочел, не
  излагая всех подробностей беседы, ограничиться лишь рассказом старца по
  рукописи Алексея Федоровича Карамазова. Будет оно короче, да и не столь
  утомительно, хотя, конечно, повторяю это, многое Алеша взял и из прежних
  бесед и совокупил вместе.
  
  
  

    II. ИЗ ЖИТИЯ В БОЗЕ ПРЕСТАВИВШЕГОСЯ ИЕРОСХИМОНАХА СТАРЦА ЗОСИМЫ,

   СОСТАВЛЕНО С СОБСТВЕННЫХ СЛОВ ЕГО АЛЕКСЕЕМ ФЕДОРОВИЧЕМ КАРАМАЗОВЫМ.
  
  
  Сведения биографические.
  
  а) О юноше брате старца 3осимы.
  
  Возлюбленные отцы и учители, родился я в далекой губернии северной, в
  городе В., от родителя дворянина, но не знатного и не весьма чиновного.
  Скончался он, когда было мне всего лишь два года отроду, и не помню я его
  вовсе. Оставил он матушке моей деревянный дом небольшой и некоторый капитал,
  не великий, но достаточный, чтобы прожить с детьми не нуждаясь. А было нас
  всего у матушки двое: я, Зиновий, и старший брат мой, Маркел. Был он старше
  меня годов на восемь, характера вспыльчивого и раздражительного, но добрый,
  не насмешливый, и странно как молчаливый, особенно в своем доме, со мной, с
  матерью и с прислугой. Учился в гимназии хорошо, но с товарищами своими не
  сходился, хотя и не ссорился, так по крайней мере запомнила о нем матушка.
  За полгода до кончины своей, когда уже минуло ему семнадцать лет, повадился
  он ходить к одному уединенному в нашем городе человеку, как бы политическому
  ссыльному, высланному из Москвы в наш город за вольнодумство. Был же этот
  ссыльный не малый ученый и знатный философ в университете. Почему-то он
  полюбил Маркела и стал принимать его. Просиживал у него юноша целые вечера,
  и так во всю зиму, доколе не потребовали обратно ссыльного на
  государственную службу в Петербург, по собственной просьбе его, ибо имел
  покровителей. Начался великий пост, а Маркел не хочет поститься, бранится и
  над этим смеется: "все это бредни, говорит, и нет никакого и бога", так что
  в ужас привел и мать и прислугу, да и меня малого, ибо хотя был я и девяти
  лет всего, но, услышав слова сии, испугался очень и я. Прислуга же была у
  нас вся крепостная, четверо человек, все купленные на имя знакомого нам
  помещика. Еще помню, как из сих четверых продала матушка одну, кухарку
  Афимью, хромую и пожилую, за шестьдесят рублей ассигнациями, а на место ее
  наняла вольную. И вот на шестой неделе поста стало вдруг брату хуже, а был
  он и всегда нездоровый, грудной, сложения слабого и наклонный к чахотке;
  роста же не малого, но тонкий и хилый, лицом же весьма благообразен.
  Простудился он что ли, но доктор прибыл и вскоре шепнул матушке, что чахотка
  скоротечная, и что весны не переживет. Стала мать плакать, стала просить
  брата с осторожностию (более для того, чтобы не испугать его), чтобы поговел
  и причастился святых божиих таин, ибо был он тогда еще на ногах. Услышав
  рассердился и выбранил храм божий, однако задумался: догадался сразу, что
  болен опасно и что потому-то родительница и посылает его, пока силы есть,
  поговеть и причаститься. Впрочем и сам уже знал, что давно нездоров, и еще
  за год пред тем проговорил раз за столом мне и матери хладнокровно: "не
  жилец я на свете меж вами, может и года не проживу", и вот словно и
  напророчил. Прошло дня три, и настала страстная неделя. И вот брат со
  вторника утра пошел говеть. "Я это, матушка, собственно для вас делаю, чтоб
  обрадовать вас и успокоить", - сказал он ей. - Заплакала мать от радости, да
  и с горя: "знать близка кончина его. коли такая в нем вдруг перемена". Но не
  долго походил он в церковь, слег, так что исповедывали и причастили его уже
  дома. Дни наступили светлые, ясные, благоуханные, Пасха была поздняя. Всю-то
  ночь он, я помню, кашляет, худо спит, а на утро всегда оденется и попробует
  сесть в мягкие кресла. Так и запомню его: сидит тихий, кроткий, улыбается,
  сам больной, а лик веселый, радостный. Изменился он весь душевно - такая
  дивная началась в нем вдруг перемена! Войдет к нему в комнату старая нянька:
  "позволь, голубчик, я и у тебя лампадку зажгу пред образом". А он прежде не
  допускал, задувал даже. "Зажигай, милая, зажигай, изверг я был, что претил
  вам прежде. Ты богу лампадку зажигая молишься, а я на тебя радуясь молюсь.
  Значит одному богу и молимся". Странными казались нам эти слова, а мать
  уйдет к себе и все плачет, только к нему входя обтирала глаза и принимала
  веселый вид. "Матушка, не плачь, голубушка, говорит, бывало, много еще жить
  мне, много веселиться с вами, а жизнь-то, жизнь-то веселая, радостная!" -
  "Ах милый, ну какое тебе веселье, когда ночь горишь в жару да кашляешь, так
  что грудь тебе чуть не разорвет". - "Мама, - отвечает ей, - не плачь, жизнь
  есть рай, и все мы в раю, да не хотим знать того, а если бы захотели узнать
  завтра же и стал бы на всем свете рай". И дивились все словам его, так он
  это странно и так решительно говорил; умилялись и плакали. Приходили к нам
  знакомые: "милые говорит, дорогие, и чем я заслужил, что вы меня любите, за
  что вы меня такого любите, и как я того прежде не знал, не ценил". Входящим
  слугам говорил поминутно: "Милые мои, дорогие, за что вы мне служите, да и
  стою ли я того, чтобы служить-то мне? Если бы помиловал бог и оставил в
  живых, стал бы сам служить вам, ибо все должны один другому служить".
  Матушка слушая качала головой: "дорогой ты мой, от болезни ты так говоришь".
  - "Мама, радость моя, говорит, нельзя чтобы не было господ и слуг, но пусть
  же и я буду слугой моих слуг, таким же, каким и они мне. Да еще скажу тебе,
  матушка, что всякий из нас пред всеми во всем виноват, а я более всех".
  Матушка так даже тут усмехнулась, плачет и усмехается: "Ну и чем это ты,
  говорит, пред всеми больше всех виноват? Там убийцы, разбойники, а ты чего
  такого успел нагрешить, что себя больше всех обвиняешь?" - "Матушка,
  кровинушка ты моя, говорит (стал он такие любезные слова тогда говорить,
  неожиданные), кровинушка ты моя милая, радостная, знай, что воистину всякий
  пред всеми за всех и за все виноват. Не знаю я, как истолковать тебе это, но
  чувствую, что это так до мучения. И как это мы жили, сердились и ничего не
  знали тогда? Так он вставал со сна, каждый день все больше и больше умиляясь
  и радуясь, и весь трепеща любовью. Приедет бывало доктор, - старик немец
  Эйзеншмидт ездил: "Ну что, доктор, проживу я еще денек-то на свете? - шутит
  бывало с ним. - "Не то, что день, и много дней проживете, - ответит бывало
  доктор, - и месяцы, и годы еще проживете", - "Да чего годы, чего месяцы! -
  воскликнет, бывало, - что тут дни-то считать, и одного дня довольно
  человеку, чтобы все счастие узнать. Милые мои, чего мы ссоримся, друг пред
  другом хвалимся, один на другом обиды помним: прямо в сад пойдем и станем
  гулять и резвиться, друг друга любить и восхвалять, и целовать, и жизнь нашу
  благословлять". - "Не жилец он на свете, ваш сын", промолвил доктор матушке,
  когда провожала она его до крыльца, "он от болезни впадает в
  помешательство". Выходили окна его комнаты в сад, а сад у нас был тенистый,
  с деревьями старыми, на деревьях завязались весенние почки, прилетели ранние
  птички, гогочут, поют ему в окна. И стал он вдруг, глядя на них и любуясь,
  просить у них прощения: "Птички божие, птички радостные, простите и вы меня,
  потому что и пред вами я согрешил". Этого уж никто тогда не мог понять, а он
  от радости плачет: "да, говорит, была такая божия слава кругом меня: птички,
  деревья, луга, небеса, один я жил в позоре, один все обесчестил, а красы и
  славы не приметил вовсе". - "Уж много ты на себя грехов берешь", плачет
  бывало матушка. - "Матушка, радость моя, я ведь от веселья, а не от горя это
  плачу; мне ведь самому хочется пред ними виноватым быть, растолковать только
  тебе не могу, ибо не знаю, как их и любить. Пусть я грешен пред всеми, да за
  то и меня все простят, вот и рай. Разве я теперь не в раю?"
  
  И много еще было, чего и не припомнить, и не вписать. Помню, однажды,
  вошел я к нему один, когда никого у него не было. Час был вечерний, ясный,
  солнце закатывалось и всю комнату осветило косым лучом. Поманил он меня,
  увидав, подошел я к нему, взял он меня обеими руками за плечи, глядит мне в
  лицо умиленно, любовно; ничего не сказал, только поглядел так с минуту: "Ну,
  говорит, ступай теперь, играй, живи за меня!" Вышел я тогда и пошел играть.
  А в жизни потом много раз припоминал уже со слезами, как он велел мне жить
  за себя. Много еще говорил он таких дивных и прекрасных, хотя и непонятных
  нам тогда слов. Скончался же на третьей недели после Пасхи, в памяти, и хотя
  и говорить уже перестал, но не изменился до самого последнего своего часа:
  смотрит радостно, в очах веселье, взглядами нас ищет, улыбается нам, нас
  зовет. Даже в городе много говорили о его кончине. Потрясло меня все это
  тогда, но не слишком, хоть и плакал я очень, когда его хоронили. Юн был,
  ребенок, но на сердце осталось все неизгладимо, затаилось чувство. В свое
  время должно было все восстать и откликнуться. Так оно и случилось.
  
  б) О священном писании в жизни отца Зосимы.
  
  Остались мы тогда одни с матушкой. Посоветовали ей скоро добрые
  знакомые, что вот дескать остался всего один у вас сынок, и не бедные вы,
  капитал имеете, так по примеру прочих почему бы сына вашего не отправить вам
  в Петербург, а оставшись здесь, знатной может быть участи его лишите. И
  надоумили матушку меня в Петербург в кадетский корпус свезти, чтобы в
  императорскую гвардию потом поступить. Матушка долго колебалась: как это с
  последним сыном расстаться, но однако решилась, хотя и не без многих слез,
  думая счастию моему способствовать. Свезла она меня в Петербург, да

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 228 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа