Главная » Книги

Чарская Лидия Алексеевна - Приютки, Страница 5

Чарская Лидия Алексеевна - Приютки


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

гам, шарообразный эконом куда-то исчез, словно сквозь землю провалился.
   - Ужасно, ужасно все это! Бедные дети! Милые мои рыбки! Кто мог знать, что они голодали за время моего отсутствия. Ах, боже мой! Боже мой! - искренне сокрушалась Софья Петровна.
  
   В то же самое время за столом младшеотделенок шла непрерывная беседа другого характера.
   Белобрысая Нан, восседая на почетном месте, уступленным ей тетей Лелей, говорила:
   - Мы давно не виделись. Ты, Дорушка, подросла, Соня Кузьменко тоже... И Васса... А вот новенькая у вас - крошка! Новенькая, тебе не скучно больше в приюте? Домой не хочешь?
   Маленькие серые глаза Нан обратились к Дуне. Та как раз в эту минуту вылавливала кусочки мяса из супа и укладывала их в бумажку.
   Зорким взглядом Нан заметила, чем занималась новенькая, и глазки ее зажглись любопытством.
   - Что это? Для кого это? Зачем ты прячешь мясо в карман?
   Ах, как растерялась Дуня! Она стала вся красная, как кумач, и голубые глазенки ее испуганно замигали.
   Растерянно, молча смотрела она на белобрысую "барышню", не смея произнести ни слова.
   - Что же ты молчишь? Ты - немая? Дорушка, скажи мне, она не немая, нет?
   Дорушка тихо подтолкнула под локоть свою подружку.
   - Что ж ты, Дунюшка, отвечай. Нан - добрая барышня, она не обидит.
   Но Дуня не знала, что ответить. Сказать, что мясо пряталось для Хвостика и Мурки, было нельзя. Разве можно выдать "секрет" отделения? Разве эта белобрысенькая Нан не скажет о нем баронессе-матери, а та в свою очередь Екатерине Ивановне, и Хвостик с Муркой будут изгнаны из приютского сада...
   Но тут Дорушка снова подтолкнула Дуню.
   - Ничего, Дуняша, я скажу сама. Нан можно сказать, она не выдаст. Нан, ты никому не скажешь? Перекрестись! - живо обернулась она к маленькой аристократке.
   Белобрысая Нан с самым серьезным видом перекрестилась, глядя на образ.
   - Ну, вот. Страшно, что вы мне не верите. Разве я когда-нибудь выдавала вас?
   Действительно, белобрысая Нан не выдавала сверстниц своих - приюток.
   Она часто во время прошлой зимы навещала воспитанниц и, привезенная сюда с утра в эти коричневые стены, оставалась здесь до самого вечера, присутствуя на уроках приюток, играя с ними до ужина в большой зале. Перед ужином за ней присылалась худая, прямая, как палка, англичанка мисс Топ, и Нан уезжала, обещая приехать через неделю.
   Дорушку, Вассу, Любочку и прочих приюток она знала по прошлым двум годам, а с Дуней, поступившей за ее отсутствие, еще не успела познакомиться. Но Дуня сразу понравилась своей кротостью чопорной и холодной по внешности Нан. Дуня же со страхом и смущением поглядывала на "барышню", обладавшую такими сдержанными манерами, каждое движение у которой было рассчитано, точно у взрослой.
   Тут Любочка Орешкина наклонилась к плечу Нан и стала ей оживленно шептать что-то. Любочка лучше других знала маленькую баронессу, так как ее, Феню Клементьеву и еще кой-кого из "любимиц" Софья Петровна часто брала на воскресенья и праздники к себе для развлеченья Нан, казавшейся слишком старообразной и недетски серьезной без подходящего общества для своих лет. Эти побывки считались огромным праздником для детей приюта. Избранницам завидовали все, так как мечтою каждой девочки, не только стрижки, но и "старшей", было провести хоть часик в роскошной квартире баронессы, где было столько сказочно-прекрасных вещей, где целый день звучал рояль и подавались на обед такие царски-изысканные блюда!
   Хорошенькое личико Любочки почти вплотную приникло к некрасивому большому уху маленькой баронессы. Слышны были только изредка срывающиеся, слишком звонко сказанные ответные слова...
   - Мурка... Хвостик... в саду... Носили кушать ежедневно... Живут в огромном ящике... Мы придвинули к забору, чтобы не ушли... В ящике отверстие есть, чтоб не задохлись... Огромадный он, тот ящик... Им не скучно... Мы на два часа их выпускаем... гулять... Хочешь, покажем? Оставайся до вечера!
   Любочка хотела еще прибавить что-то, но тут приютский сторож внес огромную корзину с лакомствами, купленными баронессою для "ее рыбок и пташечек". И детские головки закружились от предстоящей радости "пиршества".
   После обеда надзирательницы разобрали гостинцы и по очереди вызывали приюток к столу с разложенными на нем ровными горками леденцов, пряников и мармеладок и оделяли ими всех поровну.
   Нан в это время, стоя подле стула Софьи Петровны, просила мать:
   - Maman, будьте так добры, оставьте меня здесь до вечера. Мисс Топ приедет за мною... Можно, да?
   Софья Петровна мельком оглянула всю нескладную фигуру дочери... И опять, как и в миллионный раз со дня рождения дочери, подумала бегло:
   "Бедная Нан! Как она некрасива! Немного радостей даст жизнь этой девочке. И потом, этот характер! Ни приласкаться, ни поговорить не может! Холодная, черствая, замкнутая натура! Странно, что у меня, такой жизнерадостной и откровенно-ласковой со всеми, такая дочь?"
   Но она принудила себя улыбнуться девочке и потрепала ее по бледной, анемичной щечке.
   Та неловко чмокнула на лету душистую ручку матери и ровным, неторопливым шагом отошла к стрижкам, сиявшим от щедрых приношений попечительницы.
   Софья Петровна уехала тотчас же после раздачи лакомств, наскоро перецеловав теснившихся к ней ближайших девочек, указав Екатерине Ивановне, кого к ней прислать в ближайшее воскресенье и пообещав начальнице изыскать новые средства для улучшения стола приюток.
   Маленькая Нан осталась среди детей.
  

Глава восемнадцатая

  
   - Скорее! Скорее в сад! На прогулку, девицы! - послышался послеобеденный призыв, и обычная суматоха поднялась снова в коричневых стенах приюта.
   Вслед за тем девушки и дети высыпали шумной гурьбой в побелевший от инея красиво разубранный морозом обширный приютский сад. Среди безобразных бурых салопов и теплых приютских капоров выделялась резким пятном франтоватая котиковая шубка Нан, ее щегольской берет и огромная, чуть ли не с рост девочки, пушистая муфта.
   - В задний угол, направо, Нан, знаешь, там, где кусты лиловой сирени цвели прошлой весной.
   Дорушка шепчет эти слова чуть слышно, не разжимая губ и быстро-быстро впереди Любочки, Вассы, Они Лихаревой и Дуни спешит на заднюю дорожку. За нею сверкает своим шелковистым отливом щегольская шубка Нан.
   Сегодня, как нарочно, дежурная по "саду", то есть по ежедневной прогулке приюток, Пашка... Тетя Леля сводит обычные в конце недели (нынче суббота) счеты с начальницей, Антонина Николаевна помогает старшеотделенкам сдавать белье кастелянше. Пашка же своим ястребиным взглядом видит не только то, что происходит в саду, но и "на том свете", по меткому выражению кого-то из старшеотделенок.
   - Дети! На заднюю дорожку не сметь ходить. Там намело снегу, ноги промочите, - слышен далеко по всему саду знакомый резкий энергичный голос рукодельной начальницы.
   - Как бы не так! - замирая от предстоящей опасности и соединенного с ней понятного разве одним только детям восторга, смеется Оня Лихарева. - Как бы не так! Держи карман ширше! Так и послушались. По-твоему, Мурке с Хвостиком поститься из-за того, что снег велик на задней дорожке! Небось!
   Оня Лихарева делает рукою довольно-таки недвусмысленный знак, что-то вроде длинного носа, по направлению исчезающей вдали фигуры Пашки, повернувшейся к ней спиной, и мчится в запрещенное место.
   За нею мчится Васса... За ними остальные, увлекая за собою и Нан.
   На душе Вассы камнем лежит мертвящая тяжесть... Происшествие в "рабочей" нет-нет да и дает себя знать. Не то толчком в сердце, не то палящей вереницей мыслей ежеминутно напоминает оно о себе. За обедом едва-едва принудила себя Васса проглотить несколько глотков супа...
   Все ей мерещится, что все окружающие поняли, откуда она пришла и какой проступок совершила там, в пустой рабочей комнате у горящей печи.
   Не раз встречая на себе за столом во время обеда большие, прекрасные, черные глаза тети Лели, Васса замирала от ужаса и холодела от мысли о том, что ее тайна может быть открыта.
   Но сильнее всего допекало опасение, как бы, убирая после обеда работы, дежурная воспитанница не хватилась вышивки Палани и не донесла о ее пропаже!
   Сердце Вассы то билось тяжелым молотом в груди, то трепетало, как крылья раненой птички... О, эти ужасные минуты!
   Чтобы заглушить как-нибудь все громче и громче поднимавшийся со дна души голос совести, Васса старалась быть как можно веселее и развязнее. Первая, ныряя зайцем в снегу, она добежала до заветного уголка сада и кинулась к ящику.
   - Васса, погоди! Погоди, Васса! Павла Артемьевна свернула на ближнюю дорожку, - шептали усиленным шепотом несколько заглушенных голосов ей в спину.
   Но было уже поздно... Подбежавшая первой к ящику Васса живо отбросила тяжелую махину.
   - Вот они, Нан, смотри! - крикнула она преувеличенно весело и задорно.
   Фыркая и отряхиваясь, выскочили из их временной тюрьмы Мурка и Хвостик, один черненький, точно вымазанный дегтем, с блестящей, гладкой шерстью, сверкающей своим глянцем. Другой - серый, пушистый, с прелестной розовой мордочкой; оба грациозные, как игрушки, прелестные существа. Травинки сена, предохранявшего их от стужи, обильно снабжающего ящик, запутались кое-где в их нежной шерсти. Котята выросли за три месяца и стали почти взрослыми молоденькими котами.
   - Какие душки! - прошептала с благоговением Любочка, в то время как Дуня и Оня Лихарева, усевшись на корточки подле ящика, кормили жадно накинувшихся на еду затворников.
   Нан сдержанно ласкала котиков своей тонкой детской рукой.
   - Какие они холодные! Бедные котятки! Как они должны зябнуть здесь! Ведь осень пришла! Почти зима. Сегодня так холодно на дворе! - говорила она своим обычно спокойным, без тени волнения или чувства голосом, в то время как в маленьких глазках под совсем почти белыми ресницами зажигались и гасли какие-то теплые огоньки.
   - Пашка! - вдруг неожиданно пронесся по задней дорожке сада исступленный, полный ужаса шепот.
   - Пашка идет! Сажайте котят! Задвигайте ящик!
   Что-то неописуемое произошло в ту же минуту... Оня и Васса, схватив за шиворот Мурку с Хвостиком, стали вталкивать их в отверстие ящика, огромного, как собачья будка. Но возмущенные таким неожиданным насилием котяшки, привыкшие пользоваться в эти короткие два часа полной свободой и прогулкой под наблюдением своих юных воспитательниц, всячески воспротивились подобному произволу. Они фыркали, выгибали спину и урчали самым энергичным образом.
   Наконец черненький Хвостик изогнулся дугою, выпрыгнул из рук державшей его Они Лихаревой и метнулся в угол. Через минуту грациозное животное уже карабкалось по стволу большой сучковатой липы... Оттуда перепрыгнуло на запушенную снегом ветку и, обдав недоумевавших испуганных и смущенных девочек целой тучей снежной пудры, очутилось на заборе, отделяющем от улицы приютский сад.
   - Ай! - вырвалось горестно из груди девочек. - Убежал! Хвостик убежал! Держите его, держите! - Маленькая Чуркова метнулась вперед, с мольбой простирая руки.
   Хвостик был любимцем девочки. Оля считалась Хвостиковой мамой... Слезы градом посыпались из ее глаз... Простирая покрасневшие от холода пальчики по направлению к забору, Оля опустилась на колени прямо на низенький сугроб наметенного снега и залепетала:
   - Хвостинька, любименький... хорошенький, пригоженький, вернись! Вернись, Хвостинька, я тебе мясца дам и сахарцу! Душенька! Милушка! Послушай меня, вернись!
   Оля стояла на коленях в молитвенной позе. Остальные шесть девочек с широко раскрытыми ртами следили за Хвостиком. А виновник переполоха как ни в чем не бывало преважно восседал на заборе, тщательно умываясь и охорашиваясь при помощи своего розового язычка, и сладко мурлыкал.
   - Что это, дети? Кошка! Откуда взялась кошка, отвечайте, откуда она у вас?
   Гром небесный не мог бы оглушить более, нежели эта произнесенная суровым голосом невесть откуда появившейся Павлы Артемьевны фраза, и сама надзирательница в своей суконной с меховой опушкой шубке и в круглой мужской шапочке, выросла перед девочками точно из-под земли
   Испуганные насмерть стрижки не знали, что отвечать.
   - Оля Чуркова! - загремела Пашка, и глаза ее засверкали, обдавая маленькую Олю целым фонтаном негодования и гнева, - что с тобою? Ты, кажется, молишься на кошку? Встать! Сейчас встать, скверная девчонка! Как ты смеешь сидеть на снегу? В лазарет захотела, что ли?
   Уничтоженная Оля сконфуженно поднялась с колен. Кстати сказать, оставаться в прежнем положении уже не являлось никакой необходимостью, так как коварный Хвостик как раз в эту минуту снова выгнул спину, махнул пушистым хвостом, приятно мяукнул и... скрылся за забором.
   - А... Еще кошка! - внезапно приметив на руках Вассы Сидоровой черненького Мурку, вскричала уже вне себя от гнева надзирательница - И как вы смеете бегать сюда! Ведь я запретила. Все будут наказаны... Все... А кошку подай сейчас, Сидорова, я ее вышвырну за калитку! Сию же минуту! Ну?
   Дрожащими руками Васса подняла Мурку, но вместо того чтобы вручить своего любимца Павле Артемьевне, слегка подбросила его и кинула на сугроб.
   Получив свободу, котик, счастливый и резвый, бойко, как заяц, запрыгал по снегу, поминутно отряхиваясь и фыркая от удовольствия.
   По сердитому лицу надзирательницы медленно пополз багровый румянец.
   - Ага так-то не слушаться! Ну, хорошо же! Хорошо!
   Не помня себя, она ринулась за котенком...
   - Я проучу вас... Я проучу... Будете знать, как не слушаться. А кошку вон, вон отсюда, чтобы духу ее здесь не было! - кричала, волнуясь и задыхаясь, Пашка, прыгая не хуже самого Мурки по сугробам.
   Ярко-красная, со сдвинутыми бровями и свирепым лицом, она носилась, размахивая муфтой, по снежной поляне.
   Стрижки с испуганными взволнованными личиками следили за "охотой"... Подоспевшие средние и старшие тихо между собой хихикали, переговариваясь шепотом.
   - Поймает...
   - Нет. Куда уж! У кошки четыре лапы.
   - Что ж, и Пашка на четвереньки встанет.
   - Куда ни шло, ведь она волчица!
   - Змея она!
   - Девоньки, кто побиться об заклад хочет, я за кошку. Кошка убежит от Пашки? Булку мою утреннюю ставлю! А?
   - А я на четыре перышка пари держу, догонит Пашка!
   - Глядите! Глядите, девицы!
   Котик все дальше и дальше убегал по поляне... Теперь выбившаяся из сил надзирательница едва поспевала за ним. Вот она повернула влево, гонясь за Муркой... Вот подняла огромный сук, лежавший на снегу, и замахнулась на кошку.
   - Не смейте бить! Не смейте! - вдруг неожиданно раздался громкий голос, и черная щегольская шубка Нан замелькала следом за Павлой Артемьевной.
   Это было так неожиданно, что надзирательница остановилась как вкопанная по щиколотку в снегу.
   - Кис! Кис! Кис! - тихо поманила Нан Мурку и протянула к котику руку, обтянутую щегольской перчаткой.
   То, что случилось вслед за этим, произошло так быстро что никто не успел опомниться.
   Нан быстро и легко настигла Мурку, доверчиво поджидавшего ее приближения, подняла его на руки и сунула в свою огромную муфту.
   - Не беспокойтесь о нем. Я его беру себе... Буду холить и баловать его... Увезу к себе домой сейчас же... - говорила она приюткам. - А вы, m-lle, - обратилась она к Павле Артемьевне, остолбеневшей от неожиданности, - распорядитесь отправить меня домой с кем-нибудь, я раздумала оставаться здесь до вечера, - и, кивнув головкой всем теснившимся в стороне и пораженным изумлением приюткам, удалилась своей спокойной походкой взрослой маленькой девушки, унося высовывающего из муфты мордочку Мурку с собой.
   - Невоспитанная, взбалмошная девчонка! - зашипела ей вслед надзирательница. - Бедная баронесса-мать! Хорошенький характер у ее доченьки! А вы все будете строго наказаны, - внезапно разразилась она по адресу жавшихся друг к другу младшеотделенок, - все за ужином стоять будете за непослушание и возню с кошками, а теперь марш домой!
   И едва переводя дух от усталости, она зашагала по направлению крыльца. Смущенные девочки поплелись за нею.
  

Глава девятнадцатая

  
   Это случилось на другой же день, в воскресенье...
   С утра не было заметно никаких особенных признаков предстоящей катастрофы в обычно мирном гнездышке посреди коричневых стен.
   Утром воспитанницы по раз установленному обычаю праздничных дней поднялись в семь с половиной часов и вместо будничной уборки после чая с воскресными калачами отправились на спевку.
   В десять они были уже в церкви. Богаделенская церковь находилась в десяти минутах ходьбы от здания приюта. Певчие под предводительством Фимочки и второго регента красавицы старшеотделенки Маруси Крымцевой прошли на клиросы... Непевчих, преимущественно стрижек, тетя Леля провела на хоры, где вдали от приходящей публики уже стояли старушки богаделенки... Под непрерывный шепот молитв, оханья и кряхтенья этих старушек Дуня Прохорова, стоя подле Дорушки, истово крестилась и клала земные поклоны по-крестьянски, как ее учила с детства бабушка Маремьяна.
   Рядом молилась Дорушка... Без размашистых жестов и глубоких поклонов, девочка была вся - олицетворенная молитва. Она, казалось, не следила за ходом службы. И когда отец Модест, настоятель богаделенской церкви, он же законоучитель и духовник приюта, удивительно красивый в своей блестящей ризе, выходил на амвон с обращением к молящимся, Дорушка, казалось, ничего не видела и не слыхала, погруженная в свой молитвенный экстаз. Она молилась сама по себе, без молитв и вздохов, истово и горячо, по-детски, с какой-то отчаянной силой.
   И зараженная ее примером Дуня тоже стала молиться "по-своему"... Прочтя "Отче наш" и "Богородицу", прочтя "Верую" и сказав про себя несколько раз недавно выученный тропарь Благовещения, девочка тихонько подтолкнула локтем соседку.
   - Дорушка, о чем еще молиться?
   Та точно проснулась. Перевела на нее невидящие глаза и зашептала:
   - Молись, молись, Дунюшка! За всех молись, за начальницу-благодетельницу, за тетю Лелю - ангельчика нашего, за Павлу Артемьевну.
   - За Пашку не надо, она злая, - шепнула Дуня.
   - Надо! Надо! Что ты? Очнись! - зашептала с каким-то мистическим ужасом Дорушка. - За злых молиться еще больше надо. Помнишь боженьку-Христа? Он за врагов молился на кресте... Батюшка в проповеди сказывал.
   И опять отвернувшись от Дуни, поднимала влажные глаза к иконостасу и шептала что-то детскими губками.
   После службы батюшка отец Модест говорил проповедь.
   "Все тайное да будет явно" - вот что легло основною мыслью в эту проповедь.
   - Все, что ни делается тайного, злого, нечистого в мире, - говорил между прочим батюшка, - все будет явно, все узнается, выплывет рано или поздно наружу. Остерегайтесь же зла, сторонитесь дурных поступков, знайте, что все дурное идет от дьявола, этого прелестника рода человеческого... Он злой гений всего живущего, он сеет разруху, ненависть, гнев, зависть, преступление. Берегитесь этого врага. Велика сила его...
   На правом клиросе в "дискантах" стоит Васса и глаз не сводит со священника... А сердечко девочки стучит да стучит... Перед мысленным взором Вассы всплывает снова вчерашняя картина... Горящая печь и в пламени ее извивающаяся змеею Паланина вышивка.
   "Все тайное да будет явно! Неужто так! Неужто не стращает батюшка?"
   Глаза девочки растерянно скользят по иконостасу... Сурово глядят с него изможденные лики святых. При трепетном мигании лампад в их неверном свете кажется Вассе, что сдвигаются, хмурятся брови угодников.
   - Все тайное да будет явно! - выстукивает взволнованное сердце. - Все злое от дьявола! - И снова замирает от боли испуганная детская душа.
   Из церкви усталые воспитанницы ходко спешат домой.
   Сегодня обед в три блюда с праздничной кулебякой с рисом.
   А после обеда кое-кого из счастливиц, у кого есть родные и родственники, придут навестить давножданные, дорогие посетители. Этот час в неделе приютские девочки любят больше всего.
   В коридоре по стенам расставлены деревянные скамейки. На них с узелками и коробочками в руках сидят отцы, матери, тетки, старшие сестры приюток; дряхлые бабушки и дедушки подчас; подчас младшие братишки и сестренки, такие же, по всей вероятности, будущие питомицы приюта в самом недалеком будущем.
   В тюричках и в платочках у посетителей припрятаны дешевые лакомства вроде рожков, маковников, медовых пряников, паточных карамелек, орехов, подсолнышков. Еще чаще приносятся булки и сладкие сухарики, иной раз кусочки колбасы на хлебе, иногда остатки кушаний от барского стола. Последнее в том случае, если мать, тетка или старшая сестра либо бабушка служат у господ в доме.
   Мать Дорушки Ивановой, рыхлая добродушная толстушка лет сорока, принесла несколько сладких пирожков, спеченных ею на барской кухне.
   Пирожки вместе с леденцами и пряниками тотчас же исчезли в глубоком кармане Дорушки.
   - Что ж ты, ягодка, кушай со Христом... Чего прячешь! - певучим голосом уговаривала Аксинья дочку.
   - Маменька, голубушка, погожу я... Одной-то скушать не. больно сладко. С Дунюшкой, с подружками поделюсь... - зазвучал ей в ответ милый голосок девочки.
   - Ну, господь с тобою, как знаешь, как знаешь! - любовно глядя на свою любимицу и лаская прильнувшую к ней стриженую головку, роняла Аксинья. Знала она привычку дочурки делиться каждым кусочком с подругами, и сжимается сердце Аксиньи за ее милую Дорушку.
   - Трудно будет ей прожить свой век такой добренькой да хорошей! - раздумывает кухарка. - Не дай господь, помру я рано; что будет с Дорушкой? Спасибо еще в приют определили господа, все лучше. Мастерству выучится, не помрет без куска хлеба! - И пуще ласкает Аксинья любовно прильнувшую к ее полной груди милую Дорушку.
   А на соседней скамейке бойкая Оня Лихарева рассказывает что-то, размахивая руками, своему отцу, сторожу при казенных дровяных складах Илье Лихареву.
   - Вот уморушка-то, тятя, кабы ты видел только! Он от нее - она за ним... Он ровно заяц, она-то волчицей... Гоп-ля, гоп-ля - чуть не по колено-то снегу! Знатно выкупалась! Что и говорить! - И Оня сдержанно смеется, прикрывая рот одной рукой и запихивая в него в то же время другой кусок медового пряника.
   - Ах, баловные! Ах, баловные! Вот бы, кажись, срезал я хорошую прутину, да прутиной-то вас, баловные! Узнали бы, как над благодетельницами смеяться! - шевеля сивыми усами и улыбаясь помимо воли, шепчет Илья Ильич, смягчая свой грубый голос.
   - Да какая же она благодетельница, тятя, что ты! Она - Пашка! - громче смеется Оня.
   - Тес! Что ты! Молчи, непутевая! Еще услышит кто! - испуганно машет рукой на свою любимицу отец.
   - Это они про котят давешних! - соображает Дуня, подхватив чутким детским слухом Онин рассказ.
   Дуня принадлежит к числу тех приюток, которых никто не навещает.
   С непонятной ей самой завистью смотрит девочка на тех счастливиц, которые хотя бы однажды в неделю могут видеть своих близких и кровных, поверять им свои маленькие приютские радости, горести и дела. Вот скромно в уголку у печки сидит более чем бедно одетая бабушка Оли Чурковой. Про нее говорят, что она нищая, побирается Христовым именем, а все же видно сразу, что дорога она своей внучке Оле. Малютка Оля прильнула к иссохшей груди бабушки, не замечает ее ветхих лохмотьев, ее убогого вида и ласкает и милует ее.
   Дуня так задумалась, глядя на чужую радость, что не расслышала, как Дорушка, сидевшая совсем близко от ее уголка, оживленно заговорила, прижимаясь к матери.
   - Вот она, мамочка... Видишь? Дунятка моя! Тихонькая она! Грустненькая! Скучает по деревне... Позови ее, мамочка! Приласкай. У нее ни тяти, ни мамы... Тятю под машиной смололо. Бабушка померла. Можно ее к нам подозвать, мамочка?
   - Зови, Дорушка, зови! Надоть пригреть сиротку! - очень охотно согласилась Аксинья.
   И уже через минуту после этого Дуня совсем неожиданно для себя очутилась подле рыхлой, толстенькой женщины, между нею и Дорушкой.
   Аксинья гладила Дунину головку, прижимала девочку к себе и говорила своим теплым певучим голосом:
   - Сиротинушка ты моя болезная! Ишь ты злосчастненькая! Ну, господь с тобой. С Дорушкой дружи - вот тебе и сестричка... А я, так и быть, по праздникам и тебя в нашу компанию приглашать стану. Все ж не так горько-то будет, не одна, ладно ль так-то? Будешь приходить, Дунюшка?
   - Буду! - робко и смущенно прозвучал в ответ тихий Дунин голосок. И как-то легче и радостнее становилось на сердце одинокой девочки.
   После свиданья с родными и дневного чая приютки шли в залу, бегать и резвиться вплоть до самого ужина, по обыкновению праздничных дней.
   Тетя Леля устраивала для них бесконечные игры с пением, хороводами, привлекая к участию старших и средних воспитанниц.
   Особенно любили девочки веселые, шумные игры вроде "гусей-лебедей", "коршуна", "кошки и мышки" и "золотых воротец".
   - В коршуна! Тетя Леля! В коршуна! - кричали малыши на разные голоса.
   - Васса Сидорова! Коршуном хочешь быть? - предложила надзирательница.
   - Хочу! Хочу! - с готовностью отзывалась Васса.
   - А я наседкой! - заявляла толстенькая и подвижная, как ртуть, Лихарева.
   - Будь по-твоему! Ну-с, детки-цыплятки, живо становитесь за наседкой-маменькой! - командовала тетя Леля.
   А у самой, как у ребенка, разгорались глаза и на худых желтых скулах проступал румянец удовольствия. Добрая горбунья заранее наслаждалась мыслью потешить своих ребяток.
   - Ну же, скорее, дети!
   Васса со всего размаху "плюхнулась" на паркет среди залы и, взяв карандаш, имевшийся всегда у тети Лели, стала делать вид, что копает в полу ямку.
   Оня Лихарева, растопырив руки наподобие крыльев наседки, встала во главе целого отделения малышей, державшихся за концы передников одна за другою, длинной узкой шеренгой.
   - Коршун, коршун, что ты делаешь? - звонким голосом вопрошала Вассу Оня.
   - Ямочку копаю! - слышался ответ последней.
   - На что тебе ямочка?
   - Иголочку ищу!
   - На что тебе иголочка?
   - Мешочек сшить!
   - На что тебе мешочек?
   - Твоих деток сажать!
   С этими словами Васса вскочила и метнулась на вереницу "цыплят"...
   - Ай! - дружным визгом огласилась зала.
   Оня ловко завернула в сторону и загородила путь Вассе к "ее детям", держа растопыренными руки.
   - Ай! - снова завизжали "цыплята" неистовым визгом.
   - Оня! Не зевай! - поощряла с пылающими щеками и счастливо возбужденным лицом девочку тетя Леля.
   Завязалась веселая возня... Васса металась по зале, кидалась то в одну, то в другую сторону и старалась во что бы то ни стало выхватить из длинной вереницы "наседки" хотя бы одного "цыпленка". Но ловкая, быстрая, разрумянившаяся, как персик, Оня не зевала. Тщательно охраняя своих "деток", она тоже кидалась вправо и влево, предупреждая каждое движение "коршуна".
   Визг, хохот и крики "цыплят" доходили до неистовства.
   Вдруг неожиданно изловчилась Васса; "нырнув" под рукою Они, она рванулась с неописуемой 'быстротою и схватила находившегося в самом конце вереницы самого маленького цыпленка - Олю Чуркову.
   - А-а-а-а! - не своим голосом на высокой пронзительной ноте закричала Оля.
   - А-а-а-а! - глухо вторил ей с порога чей-то отчаянный, полный трагизма крик.
   Головы играющих детей и всех находившихся в зале повернулись в ту сторону, откуда несся этот вопль.
   На пороге залы стояла с помертвевшим, белым, как снег, лицом и расширенными от ужаса глазами Паланя Заведеева.
  
  
  
  

Глава двадцатая

  
   - Паланя! Что ты?
   Тетя Леля опомнилась первой и бросилась к девочке.
   Паланя была вне себя. Ее худенькое стройное тельце пятнадцатилетнего подростка дрожало как в лихорадке. Как в ознобе колотились зубы между полосками посиневших, трясущихся губ.
   С минуту "цыганка" не могла выговорить ни слова... Наконец подняла обе руки, схватилась ими за голову и с тем же глухим отчаянным стоном повалилась на деревянную скамью, стоявшую у двери.
   - Воды! Дети, принесите кто-нибудь воды Палане! - приказала взволнованным голосом горбатенькая надзирательница.
   Несколько девочек бросились бегом за водою из залы. Тетя Леля опустилась на лавку подле дрожащей, как лист, трепещущей среднеотделенки.
   - Паланя! Милая! О чем ты? Что случилось?
   Ее нежный, ласковый голос проник, ей казалось, в самую душу девочки. Паланя вскочила со скамейки... Обвела помутившимся взглядом залу и, снова закрыв лицо руками, громко, истерически закричала на весь приют, прерывая взрывом рыдания каждое слово:
   - Моя... моя вышивка... моя работа... про... про... пала... а-а! Не знаю, где искать... Точно... сквозь зе... зем-лю... Пошла пора-бо-тать, пока другие здесь ве-се-лят-ся... Хва... хва... тилась... А... а... ее... нет! Нет... Пой... мите! Про.. па... ла!
   Тут Паланя не выдержала и, снова повалившись на лавку, зарыдала еще глуше, еще мучительнее.
   Воспитанницы, большие и маленькие, с испуганными, взволнованными лицами теснились вокруг нее большой нестройной толпой.
   Неожиданно сквозь толпу эту протискалась незаметно подоспевшая в залу Павла Артемьевна.
   - Что случилось? Паланя, чего ты ревешь? Заведеева? Слышишь? Тебе я говорю... Елена Дмитриевна, позвольте! Дайте мне сесть! - И, недружелюбно взглянув на уступившую ей место тетю Лелю, Павла Артемьевна с видом власть имущей опустилась подле плачущей воспитанницы на лавку.
   - Ну, пожалуйста, брось нюнить... Это еще что такое? Обрадовалась случаю. Слезы дешевы! Раскрыла шлюзы. Куда как хорошо! Пример бесподобный для младших. Паланя! Тебе говорят! Отвечай сейчас же, что случилось?
   Словно загипнотизированная этим властным голосом, Паланя поднялась со скамейки и обратила залитое слезами лицо к Павле Артемьевне. Прерывистым от слез голосом, плача и всхлипывая, девочка рассказала надзирательнице про свое несчастье.
   - Пропала, говоришь ты? Пропасть не может... Не могла пропасть, я тебе повторяю. Кто-нибудь украл... Украл и спрятал. Из зависти к такой прекрасной вещице. А может быть, и просто оттого, что понравилась! - сердито бросала Павла Артемьевна, хмуря свои и без того суровые брови.
   - Этого не может быть, - надорванным волнением вдруг зазвучал голос тети Лели, - среди наших детей не может и не должно быть воровок, - с ударением на каждом слове проговорила она.
   - Рассказывайте, - досадливо отмахнулась надзирательница средних, - а кто же взял? Святой дух, что ли? Дежурная! Кто убирал вчера в рабочей? - неожиданно крикнула она на всю залу, окидывая толпившихся перед скамьею воспитанниц пристальным взглядом своих зорких ястребиных глаз.
   - Я, Павла Артемьевна, я дежурила вчерась! - и бледная испуганная Феничка Клементьева высунула свое хорошенькое личико из-за спин подруг.
   - Ты убирала Паланину работу? - сурово обратилась к ней надзирательница.
   У хорошенькой Фенички даже ноги подкосились. Припомнилось сразу, как второпях, обрадованная приездом баронессы, она кое-как убрала рабочую накануне, не заметив, что именно положила в большой рабочий шкап.
   - Я... я... не помню! - смущенно пролепетала Феничка.
   - То-то не помню... - накинулась на нее ее воспитательница. - То-то и горько, что не помните вы ничего, ветер у вас в голове гуляет!.. Извольте припомнить, убирали работу или нет? - уже крикливо закончила свою речь воспитательница.
   Феничка, тяжело дыша, молчала...
   Павла Артемьевна долгим тяжелым взглядом смотрела на смущенную девушку. Потом решительно встала.
   - Я пойду вечером с рапортом к Екатерине Ивановне и буду просить наказать весь приют, если работа Палани Заведеевой не найдется до вечера... - проговорила она. - Строго будут наказаны старшие, средние и маленькие без различия. После дневного чая до ужина будут оставаться в рабочей и работать штрафные часы. Или пусть та, кто подшутила такую злую шутку с Заведеевой, отдаст, возвратит ее работу. Поняли меня?
   - Поняли! - чуть слышным робким вздохом пронеслось по зале.
   Павла Артемьевна вышла из залы, сердито хлопнув дверью. Теперь перед взволнованными девочками стояла не менее их самих взволнованная тетя Леля.
   - Дети, - говорила горбунья, и нервный голос ее вздрагивал и срывался каждый миг, - дети, я боюсь допустить мысль, я боюсь поверить тому предположению, которое высказала сейчас Павла Артемьевна. У моих добрых чутких девочек, больших и маленьких, не может, не могло быть зависти по отношению успеха к их подруге. Мои милые чуткие девочки не могли завидовать Палане, ее успешной работе... Не могли со зла или из зависти спрятать ее работу, даже ради злой шутки... Нет, не могу даже предположить этого, не смею! Я слишком верю в моих девочек, слишком верю! Все вы прошли через мои руки, все, начиная от самой старшей из вас - Маруси Крымцевой, кончая хотя бы одной из стрижек, Вассой Сидоровой; я вас знаю всех вместе и каждую в отдельности и верю вам, как самой себе...
   Большие лучистые глаза горбуньи перебегали с одного знакомого ей до мельчайших подробностей юного лица на другое... На птичьем личике Вассы они задержались дольше. Что-то необычайно тревожное, вспыхнувшее в глубине маленьких глаз девочки привлекло невольно внимание тети Лели. Неожиданно припомнилось запоздалое появление накануне к обеду Вассы, ее встревоженное и беспокойное лицо. И румянец, пылавший на этом лице как вчера, так и сегодня.
   "Неужели?" - вихрем пронеслась недосказанная мысль в голове Елены Дмитриевны, и она до боли закусила побелевшие от волнения губы.
   Между тем что-то особенно скверное переживала Васса. То краснея, то бледнея, девочка едва сознавала окружающее. Безумный, почти животный страх, что вот-вот все откроется и ее выгонят как преступницу из приюта, не давал ей покоя. А дома что за жизнь! С содроганием ужаса припомнилось Вассе, что ее отец вечно пьяный, отовсюду выгнанный бывший дворник, его побои, крики, жестокие выходки с ними, детьми... Забитая, запуганная мать, целая куча вечно голодных ребятишек. Неужели же опять туда, к ним, после сытной, хорошей приютской жизни?.. Нет! Нет! Лучше умереть, нежели вернуться! Пускай наказывают весь приют... Пускай делают, что хотят, с ними со всеми, но она, Васса, не сознается! Ни за что! Ни за что!
   В своем страшном волнении девочка не замечала, как мало-помалу пустела зала, как одна за другой, по трое, по двое и в одиночку выходили из нее приютки по знаку, данному тетей Лелей, как сама она, Васса, с багрово пылающим лицом стояла посреди залы, не замечая бросаемых на нее недоумевающих взглядов расходившихся приюток.
   И очнулась только тогда, когда маленькая ручка легла на ее плечо.
   Испуганно вскинула девочка глазами и замерла на месте...
   Большие лучистые глаза тети Лели точно вливались ей в самую душу... Лицо строгое и спокойное в одно и то же время находилось на расстоянии двух вершков от ее, Вассиного, лица.
   - Васса, - произнес твердый, спокойный голос, - я знаю все!
   - Ах!
   Это был и стон, и выкрик отчаяния в одно и то же время, вырвавшийся из самых глубин детской души.
   "Все тайное да будет явно!" - вихрем пронеслась в голове Вассы нечаянная мысль, и она с глухим истеричным рыданием кинулась на грудь горбуньи.
   Та быстро обняла ее своими нежными руками и прижала к себе.
   - Девочка моя! Девочка! Как могла ты сделать это! Поправь же скорее дело, искупи свою вину, моя Васса. Верни унесенную тобою вещь!
   Тут рыдания девочки достигли крайнего предела.
   - Не могу! Не могу! - разливаясь в слезах, лепетала Васса... - Я сожгла... сожгла в печке... ее... работу Паланину... Сожгла! Сожгла!
   И Васса судорожно прижалась к горбунье всем своим тонким, костлявым телом наголодавшегося в раннем детстве ребенка.
   Руки тети Лели опустились.
   Это было хуже, нежели она предполагала.
   - Несчастное дитя! - произнесла она, мысленно содрогаясь. - Кто мог подумать!
   Но она с внезапной стойкостью поборола свое волнение и, подняв залитое слезами лицо Вассы за подбородок, глубоко заглянула ей в глаза и проговорила тихо и печально:
   - Расскажи мне откровенно и честно, как все это случилось, дитя мое!
   Сбивчиво и прерывисто полилось из дрожащих детских губ горячее признанье. Заливаясь ежеминутно слезами, рыдая и всхлипывая, Васса приносила свою чистосердечную исповедь.
   И как ее снедала злость против "цыганки", и как она возненавидела Паланю, и как завидовала вдобавок ей за то, что работа ее была много лучше ее, Вассиной, работы. Рассказав все без утайки, девочка смолкла и робко покосилась на тетю Лелю. Прекрасные глаза горбуньи были полны слез.
   - Нехорошо. Нечестно ты поступила, Васса... Это большой проступок, большой грех, - глухо заговорила Елена Дмитриевна. - Ты можешь облегчить его только полным, чистосердечным раскаянием и признанием перед всеми своей тяжелой вины. Нельзя подвергать ради себя незаслуженному наказанию весь приют, девочка. Слушай же, что я тебе скажу, вот в чем будет состоять твое искупление: ты сегодня же, после вечерней молитвы, выйдешь на середину столовой и расскажешь при всех Палане о твоем поступке. Попросишь прощения у нее. Слышишь, Васса?
   - Но тогда все узнают и меня выгонят! - вскричала полным отчаяния голосом девочка.
   - Тебя накажут, да, потому что ты заслужила наказание. Но я буду просить Екатерину Ивановну не исключать тебя.
   - Она не послушает вас и вернет меня домой! К отцу! О господи! - рыдала Васса.
   Тетя Леля задумалась на минуту... Ее лучистые глаза померкли, потускнели. Резкая складка обозначилась на лбу. Она помолчала с минуту, потом заговорила снова:
   - Тебя не выключат, слышишь, Васса? А если бы и случилось такое несчастье... Я помогу тебе перенести его. Я уйду вместе с тобою отсюда, буду воспитывать тебя и помогать тебе стать доброй и честной девочкой. Я не оставлю тебя, Васса!
   - О! - могла только произнести маленькая приютка, и снова слезы обильным градом заструились по ее лицу.
  

* * *

   В тот же час, отправив Вассу в рабочую, горбатенькая надзирательница прошла к начальнице приюта.

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 288 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа