Главная » Книги

Бунин Иван Алексеевич - Жизнь Арсеньева, Страница 13

Бунин Иван Алексеевич - Жизнь Арсеньева


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

nbsp;  - Значит, опять начинается нечто орловское? Ночь! Это довольно пошло.
   - Ничего не вижу тут орловского и пошлого, - от-ветила она сухо и независимо, и я со страхом почувство-вал в этой сухости и независимости действительно нечто прежнее. - Просто ты опять стал ревновать меня.
   - Почему же стал опять ревновать?
   - Не знаю.
   - Нет, знаешь. Потому что ты опять стала отдаляться от меня, опять желаешь нравиться, принимать мужские восторги.
   Она неприязненно улыбнулась:
   - Не тебе бы говорить об этом. Ты вот всю зиму не расстаешься с Черкасовой.
   Я покраснел.
   - Уж и не расстаешься! Точно я виноват, что она бы-вает там же, где и мы с тобой. Мне больней всего то, что ты стала как-то менее свободна со мной, точно у тебя об-разовалась какая-то тайна от меня. Скажи прямо: какая? Что ты таишь в себе?
   - Что таю? - отвечала она. - Грусть, что уж нет на-шей прежней любви. Но что ж об этом говорить...
   И, помолчав, прибавила:
   - А что до маскарада, то я готова и совсем отказаться быть на нём, раз это тебе неприятно. Только уж очень ты строг ко мне, каждую мою мечту называешь пошлостью, всего лишаешь меня, а сам себе ни в чём не отказываешь...
   Весной и летом я опять немало странствовал. В начале осени снова встретился с Черкасовой (с которой до той поры у меня действительно ничего не было) и узнал, что она переселяется в Киев.

- Навсегда покидаю вас, милый друг, - сказала она, глядя на меня своими ястребиными глазами. - Муж за-ждался меня там. Хотите проводить меня до Кременчуга? Только совершенно тайно, разумеется. Я там должна про-вести целую ночь в ожидании парохода...

  

XXIX

  
   Это было в ноябре, я до сих пор вижу и чувствую эти неподвижные, тёмные будни в глухом малорусском горо-де, его безлюдные улицы с деревянными настилками по узким тротуарам и с чёрными садами за заборами, голую высоту тополей на бульварах, пустой городской сад с за-битыми окнами летнего ресторана, влажный воздух этих дней, кладбищенский запах лиственного тления - и мои тупые, бесцельные блуждания по этим улицам, по этому саду, мои всё одни и те же мысли и воспоминания... Вос-поминания - нечто столь тяжкое, страшное, что сущест-вует даже особая молитва о спасении от них.
   В какой-то роковой час её тайные муки, о которых она только временами проговаривалась, охватили её безуми-ем. Брат Георгий вернулся в тот день со службы поздно, я ещё поздней, - и она знала, что мы поздно придем, управа опять готовилась к годовому земскому собранию, - она одна оставалась дома, несколько дней не выходила, как всегда каждый месяц, и, как всегда в эту пору, была не со-всем такая, как обычно. Она, верно, долго полулежала на тахте в нашей спальне, поджав под себя, по своей привыч-ке, ноги, много курила, - она стала с некоторого времени курить, не слушая моих просьб и требований бросить это столь не шедшее к ней занятие, - всё смотрела, должно быть, перед собою, потом вдруг встала, без помарок напи-сала мне на клочке несколько строк, которые брат, воротясь, нашёл на туалете в этой опустевшей спальне, и ки-нулась собирать кое-что из своих вещей - прочее просто бросила, - и это прочее, как попало раскиданное, я долго не имел потом решимости собрать и спрятать куда-нибудь. Ночью она была уже далеко, в пути домой, к отцу... Отчего я тотчас же не погнался за ней? Может быть, от стыда и оттого, что уже хорошо знал теперь её непреклонность в иные минуты жизни. А в ответ на мои телеграммы и письма пришло в конце концов только два слова: "Дочь моя уехала и местоприбывание своё запретила сообщать кому бы то ни было".
   Неизвестно, что было бы со мной в первое время, не будь возле меня брата (при всей его беспомощности, рас-терянности). Те несколько строк, что она написала в объ-яснение своего бегства, он не сразу передал мне, всё сперва подготовлял меня, - и с большой неловкостью, - наконец решился, скупо заплакал и подал. На клочке было написано твёрдым почерком: "Не могу больше видеть, как ты всё дальше и дальше уходишь от меня, не в со-стоянии продолжать переносить оскорбления, которые ты без конца и всё чаще наносишь моей любви, не могу убить её в себе, но не могу и не понимать, что я дошла до последнего предела унижения, разочарования во всех своих глупых надеждах и мечтах, молю бога, чтобы он дал тебе сил пережить наш разрыв, забыть меня и быть счастливым в своей новой, уж совсем свободной жиз-ни..." Я прочёл всё это одним взглядом и довольно нагло сказал, чувствуя, что земля проваливается у меня под но-гами и кожа на лице и голове леденеет, стягивается:
   - Что ж, этого надо было ожидать, обычная история, эти "разочарования"!
   После этого я имел мужество пройти в спальню и с равнодушным видом лечь на тахту. В сумерки брат ос-торожно заглянул ко мне - я притворился, что сплю. Те-рявшийся во всяких несчастиях и, подобно нашему отцу, не выносивший их, он поспешил поверить, что я дейст-вительно сплю, и воспользовался необходимостью опять быть в этот вечер на заседании в управе, тихо оделся и ушел... Думаю, что я не застрелился в эту ночь только потому, что твёрдо решил, что всё равно застрелюсь не нынче, так завтра. Когда в комнате посветлело от лунной млечности за окном в саду, я вышел в столовую, зажёг там лампу, выпил у буфета один чайный стакан водки, другой... Выйдя из дому, я пошёл по улицам, - они были страшны: немо, тепло, сыро, всюду вокруг, в голых садах и среди тополей бульвара, густо стоит белый туман, сме-шанный с лунным светом... Но вернуться домой, зажечь в спальне свечу и увидеть при её темном свете все эти раз-бросанные чулки, туфли, летние платья и тот пёстрый халатик, под которым я, бывало, обнимал её перед сном, целуя её поднятое, отдающееся лицо, чувствуя её теплое дыхание, было ещё страшнее. Спастись от этого ужаса исступлёнными слезами можно было только с ней, перед ней, а её-то и не было. Потом была другая ночь. Тот же скудный свет свечи в неподвижном молчании спальни. За чёрными окнами ров-но кипит в темноте ночной дождь глухой осени. Я ле-жу и смотрю в передний угол - в его треугольнике висит старая икона, на которую она молилась перед сном: ста-рая, точно литая доска, с лицевой стороны крашенная ки-новарью, и на этом лаково-красном поле образ богоматери в золотом одеянии, строгой и скорбной, - большие, чёрные, запредельные глаза в тёмном ободке. Страшный ободок! И страшное, кощунственное соединение в мыс-лях: богоматерь - и она, этот образ - и всё то женское, что разбросала она тут в безумной торопливости бегства.
   Потом прошла неделя, другая, месяц. Я давно отказал-ся от службы, никуда не показывался на люди. Я одоле-вал воспоминание за воспоминанием, день за днём, ночь за ночью - и мне всё почему-то думалось: вот так когда-то, где-то, какие-то славянские мужики "волоком" пере-волакивали с ухаба на ухаб по лесным дорогам свои об-ременённые тяжкой кладью ладьи.
  

XXX

  
   Я ещё с месяц мучился её вездесущим присутствием в доме и в городе. Наконец почувствовал, что нет больше сил выносить эту муку, и решил уехать в Батурино - про-жить там некоторое время, не загадывая о будущем.
   Было очень странно войти в двинувшийся вагон, на-спех обняв брата в последний раз, - войти и сказать се-бе; ну, вот, опять свободен, как птица! Был тёмный зим-ний вечер без снега, вагон гремел в сухом воздухе. Я устроился со своим чемоданчиком в углу возле двери, си-дел и вспоминал, как любил повторять при ней польскую пословицу: "Человек создан для счастья, как птица для полета", - и упорно смотрел в чёрное окно гремящего ва-гона, чтобы никто не видел моих слез. Ночь до Харько-ва... И та, другая, ночь - от Харькова, два года тому на-зад: весна, рассвет, её крепкий сон в светлеющем ваго-не... Я напряжёно сидел в сумраке под фонарём, среди тяжкой и грубой вагонной тесноты, и ждал одного - утра, людей, их движения, стакана горячего кофе на харь-ковском вокзале...
   Потом был Курск, тоже памятный: весенний полдень, завтрак с ней на вокзале, её радость: "В первый раз в жизни завтракаю на вокзале!" Теперь, к вечеру серого и жёсткого морозного дня перед этим вокзалом стоял наш непомерно длинный и необыкновенно будничный пасса-жирский поезд, бесконечная стена третьеклассных ваго-нов, больших, тяжёлых, какими отличалась Курско-Харьково-Азовская железная дорога. Я вышел, посмотрел. Паровоз чернеет так далеко впереди, что едва виден. С подножек поезда соскакивают люди с чайниками в руках, - все одинаково противные, - спешат в буфет за ки-пятком. Вышли и мои соседи по вагону: равнодушный, утомлённый своей нездоровой полнотой купец и страш-но живой и ко всему любопытный малый, простонарод-ная сухость лица и губ которого весь день вызывала во мне отвращение. Он бросает на меня подозрительный взгляд, - я тоже весь день привлекал к себе его внима-ние: всё, мол, что-то сидит, молчит этот не то барчук, не то кто его знает кто! - однако предупреждает меня дру-желюбной скороговоркой:
   - Имейте в виду, тут завсегда жареных гусей прода-ют, дешёвка баснословная!
   Я стою, думая о буфете, куда не могу пойти, - там тот стол, за которым мы когда-то сидели с ней. Пахнет уже крутой русской зимой, хотя снегу и тут ещё нет. Какая могила ждёт меня там, в Батурине! Старость отца и мате-ри, увядание моей несчастной сестры, нищая усадьба, ни-щий дом, голый, низкий сад, по которому дует ледяной ветер, зимний лай собак, - зимой, когда дует вот такой ветер, он какой-то особенный, ненужный, пустынный... Хвост поезда тоже бесконечен. Напротив, за барьером платформы, высятся метлы голых тополей, за тополями, на мерзлой булыжной мостовой, ждут седоков захолуст-ные извозчики, вид которых без слов говорит о тоске, о скуке того, что называется Курском. Под тополями стоят на платформе закутанные и подпоясанные концами ша-лей бабы с посиневшими от стужи лицами, угодливо кри-чат, зазывают - продают этих самых баснословных гу-сей, огромных, ледяных, в пупырчатой коже. Те, что уже запаслись кипятком, бодро бегут с вокзала назад, в тёп-лые вагоны, с удовольствием зябнут, с ёрнической ве-сёлостью торгуются на бегу с бабами... Наконец с ад-ской мрачностью взрёвывает вдали паровоз, угрожая мне дальнейшим путём... Безвыходней всего было то, что я не знал, куда она скрылась. Если бы не это, я бы пре-возмог всякий стыд, давно бы настиг её где-нибудь и ка-кой угодно ценой вернул себе, - дикий поступок её был, несомненно, припадком безумия, раскаяться в котором ей мешает тоже только стыд.
   Моё новое возвращение под отчий кров было уже не-похоже на то, что было три года тому назад. На всё я смотрел теперь другими глазами. И всё в Батурине оказа-лось ещё хуже, чем я представлял себе в дороге: убогие избы деревни, дикарские лохматые собаки и дикарские обледенелые водовозки возле порогов, вросших в желез-ную грязь, колчи этой грязи по проезду к усадьбе, пустой двор перед угрюмым домом с печальными окнами, с не-лепо высокой и тяжкой крышей времён дедов и прадедов и двумя тёмными от навесов крыльцами, дерево которых сизо от древности, - всё старое, какое-то заброшенное, бесцельное - и бесцельный холодный ветер гнет вер-хушку заветной ели, торчащей из-за крыши дома, из жал-кого в своей зимней наготе сада... В быту дома я нашел переход уже к грубой бедности - замазанные глиной трещины печей, полы для тепла постланы мужицкими по-понами... Один отец старался держаться как бы в проти-вовес всему этому: похудевший, уменьшившийся, совсем седой, он был теперь всегда чисто брит, гладко причёсан, одет не с прежней небрежностью, - мучительно было видеть эту подтянутость старости и бедности, - держал-ся (очевидно, ради меня, ради моего позора и несчастья) бодрее и веселее всех. Раз он сказал, держа папиросу дрожащей, уже высохшей рукой, глядя на меня с неж-ной грустью:
   - Ну, что ж, друг мой, всё законно - и все треволне-ния, все горести и радости молодости, и мир, покой ста-рости... Как это? - сказал он, засмеявшись глазами: - "мирны наслажденья", чёрт бы их побрал совсем:
  
   Мы в сей глуши уединенья,
   Дыша свободою полей,
   В смиренной хижине своей
   Вкушаем мирны наслажденья...
  
   Когда вспоминаю отца, всегда чувствую раскаяние - всё кажется, что недостаточно ценил и любил его. Всякий раз чувствую вину, что слишком мало знаю его жизнь, особенно молодость, - слишком мало заботился узнавать её, когда можно было! И всё стараюсь и не могу понять полностью, что он был за человек, - человек совсем осо-бого века и особого племени, удивительный какой-то бесплодной и совершенно чудесной в своей лёгкости и разнообразности талантливостью всей своей натуры, жи-вого сердца и быстрого ума, всё понимавших, всё схваты-вавших с одного намёка, соединявших в себе редкую ду-шевную прямоту и душевную сокровенность, наружную простоту характера и внутреннюю сложность его, трез-вую зоркость глаза и певучую романтичность сердца. В ту зиму мне было двадцать лет, а ему шестьдесят. Как-то даже не верится: мне было когда-то двадцать лет, и только ещё расцветали, невзирая ни на что, мои молодые си-лы! А у него вся жизнь была уже позади. И вот, никто в ту зиму не понимал так, как он, что у меня на душе, и верно, никто не чувствовал так этого соединения в ней скорби и молодости. Мы сидели в тот день в его кабине-те. Уже лежал снег, был тихий и скромный солнечный день, освещённый им снежный двор ласково глядел в низкое окно кабинета, тёплого, накуренного, запущенно-го, милого мне с детства этой запущенностью и уютно-стью, неизменностью своей простой обстановки, столь нераздельной для меня со всеми привычками и вкусами отца, со всеми моими давними воспоминаниями о нём и о себе. И он, сказав про "мирны наслажденья", отложил папиросу, снял со стены старую гитару и стал играть что-то своё любимое, народное, и взгляд его стал твёрд и ве-сел, что-то тая в себе в то же время, - в лад нежному ве-селью гитары, с грустной усмешкой бормотавшей о чем-то дорогом и утраченном и о том ещё, что все в жизни всё равно проходит и не стоит слез...
   Вскоре после приезда я не выдержал, сорвался однаж-ды с места, кинулся очертя голову в город - и в тот же день вернулся ни с чем: в дом доктора меня просто не пу-стили. С дерзостью отчаяния выскочил я из извозчичьих санок у знакомого, теперь страшного подъезда, с ужасом взглянул на полузавешанные окна столовой, где столько дней просидел я с нею когда-то на диване, - тех осенних, первых наших дней! - дёрнул звонок... Дверь отворилась, и я очутился лицом к лицу с её братом, который, бледнея, раздельно сказал мне:
   - Отец не желает вас видеть. Она же, как вам изве-стно, в отсутствии.
   Это был тот гимназист, что так бешено носился в ту осень с Волчком вверх и вниз по лестнице. Теперь пе-редо мной стоял мрачный, очень смуглый юноша в белой косоворотке офицерского образца, в высоких сапогах, с пробивающимися чёрными усами, с непреклонно злоб-ным взглядом маленьких чёрных глаз, от смуглости мала-хитово-бледный.
   - Уходите, пожалуйста, - прибавил он тихо, и видно было, как под косовороткой бьётся его сердце.
   И всё-таки всю зиму, каждый день, я упорно ждал от неё письма - не мог поверить, что она оказалась столь ка-менно жестокой.
  

XXXI

  
   Весной того же года я узнал, что она приехала домой с воспалением лёгких и в неделю умерла. Узнала и то, что это была её воля - чтобы скрывали от меня её смерть возможно дольше.
   У меня сохранилась до сих пор та тетрадь в коричневом сафьяне, что она купила мне в подарок из своего первого месячного жалованья: в день, может быть, самый трогательный за всю её жизнь... На заглавном листе этой тетради ещё можно прочесть те немногие слова, что она написала, даря её мне, - с двумя ошибками, сделанными от волнения, поспешности, застенчивости...
  
   Недавно я видел её во сне - единственный раз за всю свою долгую жизнь без неё. Ей было столько же лет, как тогда, в пору нашей общей общеё жизни и общей молодости, но в лице её уже была прелесть увядшей красоты. Она была худа, на неё было что-то похожее на траур. Я видел её смутно, но с такой силой любви, радости, с такой телесной и душевной близостью, которой не испытывал ни к кому никогда.
  
   1927-1929. 1933
   Приморские Альпы.

Другие авторы
  • Шестов Лев Исаакович
  • Кохановская Надежда Степановна
  • Ярцев Алексей Алексеевич
  • Скворцов Иван Васильевич
  • Леткова Екатерина Павловна
  • Белоголовый Николай Андреевич
  • Боткин Василий Петрович
  • Цеховская Варвара Николаевна
  • Ваненко Иван
  • Фуллье Альфред
  • Другие произведения
  • Энгельгардт Егор Антонович - Письмо Я. К. Гроту
  • Стороженко Николай Ильич - Шекспир-Бэконовский вопрос
  • Глинка Александр Сергеевич - Мистический пантеизм В. В. Розанова
  • Норов Александр Сергеевич - Стихотворения
  • Клейст Эвальд Христиан - Эвальд Христиан Клейст: краткая справка
  • Некрасов Николай Алексеевич - Великодушный поступок
  • Короленко Владимир Галактионович - Письма к Луначарскому
  • О.Генри - Девушка
  • Воровский Вацлав Вацлавович - В кривом зеркале
  • Державин Гавриил Романович - Ha Высочайшее отбытие Государыни Императрицы Елисаветы Алексеевны
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 289 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа