Главная » Книги

Адамов Григорий - Победители недр, Страница 11

Адамов Григорий - Победители недр


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

росил он. - Как я рад! А я так боялся...
  Потом вдруг с тревогой в голосе добавил:
  - А если что-нибудь случится? Задержка или авария?
  - Ну, какая может быть задержка! Даже самая серьёзная авария, какая у нас была, задержала нас всего на шесть суток. А у нас запас кислорода не меньше чем на пятнадцать-двадцать суток. Да ещё мои химические материалы. И всего-то нам осталось пути не больше чем на пятнадцать дней. Пустяки, мой дорогой! Успокойся, Володюшка! Спать нужно.
  Когда Володя, совсем успокоенный, заснул, Малевская спустилась в нижнюю камеру и рассказала Марееву о происшедшем. Он был чрезвычайно огорчён.
  - Я не думал, что он такой впечатлительный. Я должен признаться, в порядке самокритики, что сделал непростительную глупость, заговорив о кислороде в его присутствии. Можно было предвидеть, что он поймёт... Никогда не прощу себе этого!
  - Да, Никита. Мне очень жаль, но я тоже ничего не могу придумать для твоего оправдания. Тем более, что для твоих опасений остается всё меньше оснований: впереди всего пятнадцать суток пути.
  Внимательно проверяя лёгкость разворачивания нового, только что поставленного на козлы барабана с проводом, Мареев сказал:
  - Я очень хотел бы оказаться лжепророком! И дело как будто идёт к этому. Каждый ушедший день вливает в меня новую дозу спокойствия.
  - Постарайся передать это спокойствие и Володе, - посоветовала Малевская. Поднимаясь по лестнице в шаровую каюту, она продолжала: - Вообще ты должен с этого момента проявлять как можно больше оптимизма и уверенности.
  Мареев поднял голову.
  - С вашего разрешения, Нина Алексеевна, я буду оптимистом во всём.
  На лестнице уже никого не было. Марееву послышалось тихое:
  - Разрешаю...
  С минуту он постоял неподвижно, с поднятым кверху лицом. Потом опустил глаза и покачал головой.
  - Если бы только не известняки... - проговорил он вполголоса. - Если бы не известняки...
  
  
  
  
  * * *
  После нефтеносных песчаников снаряд вошёл в слой глинистых сланцев. За ним должны были начаться известняки. По расчётам Мареева, в сланцах снаряду предстояло пройти около шестисот пятидесяти метров. При сохранении скорости в десять метров в час это заняло бы около шестидесяти пяти часов.
  В шаровой каюте царит веселье. Володя как будто старается вознаградить себя и других, разряжая всю накопившуюся в нём энергию и жизнерадостность. И вместе с ним всё как будто ожило в снаряде, словно в широко раскрытое окно пахнул свежий весенний ветер.
  Через шестьдесят пять часов после выхода из нефтеносных песчаников снаряд проходил всё те же однородные массы глинистого сланца.
  Известняков не было!
  Мареев едва верил в это чудо, но время шло, а снаряд всё не выходил из сланцев.
  - Что же это такое наконец, Никита? - приставал Брусков. - Где известняки? Подавай известняки, которыми ты нас всё время пугал!
  - Не дам! Нет у меня известняков! - отшучивался Мареев.
  - Но всё-таки куда же они девались? Может быть, в самом деле, мы их обходим стороной?
  Мареев сразу стал серьёзным.
  - К сожалению, этого не случится... Просто сланцы в этом месте поднимаются выше, чем на линии нашего спуска, образуя нечто вроде подземного холма. Я и это считаю большой удачей: меньше придётся идти в известняках, и, кроме того, насыщенность их водой будет меньше...
  - Почему? - спросил Володя. - В этом месте с поверхности проникает меньше воды?
  - Нет, Володя, не в этом дело. Просто поступающая с поверхности вода не может задержаться на сланцевой возвышенности и скатывается по её склону в ложбину. При спуске мы, очевидно, пересекли как раз такую ложбину и встретили большое скопление воды.
  Предсказания Мареева оправдались полностью. С опозданием на двадцать часов снаряд вошёл наконец в мощные пласты известняков, которых все ждали с нетерпением, смешанным с тревогой.
  С этого момента жизнь в снаряде стала по-боевому напряжённой. Каждый час производились анализы на влажность и плотность породы. По снимкам инфракрасного кино со всех дистанций непрерывно следили за её трещиноватостью.
  Повышенная влажность породы, как и следовало ожидать, сопровождалась уменьшением плотности и большой трещиноватостью. Но эти явления не давали пока оснований для беспокойства. По мере подъёма условия должны были улучшаться. Благодаря повышению уровня сланцев нижние слои известняков, в которых можно было ожидать больших скоплений подземных вод, оказались значительно менее опасными, чем думал Мареев.
  После первых трёхсот метров влажность известняков заметно уменьшилась, хотя густота и размеры трещин оставались значительными.
  Все повеселели. Не оставалось места для тревог и опасений. Впереди была безопасная, спокойная дорога.
  - Этот сланцевый горб, - говорил Мареев, - сослужил нам прекрасную службу. Он осушил дорогу снаряда и обезопасил её.
  - Перед нами, стало быть, широкое, свободное шоссе, - подхватил Брусков. - Следовательно, мы можем дать полный газ... Как ты думаешь, Никита, нельзя ли надбавить ходу? По-моему, в моторах есть ещё кое-какие резервы мощности.
  - Попробуй... Плотность породы небольшая.
  Брусков начал осторожно увеличивать число оборотов бурового мотора. Через сорок минут он довёл скорость продвижения снаряда почти до одиннадцати метров. Мареев предложил на этом остановиться: нельзя было допускать слишком большой перегрузки механизмов. Чувствовалось, что моторы с трудом подымают огромную массу снаряда.
  Малевская, прислушиваясь к их тяжёлому дыханию, сказала:
  - Им приходится туго. И всё из-за нашего нетерпения! Может быть, не следовало бы их так напрягать, Никита?
  - Не беспокойся, Нина! Это великолепные машины, в них и сейчас ещё таятся резервы на добрых полтора метра в час.
  После напряжённого беспокойства первой части пути в известняках все с облегчением вернулись к прерванным работам.
  Жизнь в снаряде, казалось, вошла в прежнюю колею, но в поведении обитателей снаряда, в сдержанной порывистости движений, в разговорах, даже в молчании сквозило нетерпеливое ожидание. Всё, что раньше казалось таким далёким, почти нереальным, с каждой сотней метров, оставляемой снарядом позади, облекалось в плоть и кровь, оживлялось тёплым дыханием жизни.
  Глубомер Нефедьева стал самым интересным прибором. К нему всё чаще подходили, возле него останавливались, как будто мимоходом, и с пристальным вниманием отмечали каждое движение стрелки к той заветной черточке, возле которой стоял стройный, строгий и волнующий "0"...
  Однажды, среди работы, Брусков бросил циркуль на лист с чертежом, нервно потянулся и воскликнул:
  - Невозможно! Такое настроение, - хоть возьми да укладывай чемоданы!
  Известняки тянулись бесконечной, однообразной массой, перемежаясь иногда с песчано-глинистыми отложениями. На снимках появлялись отпечатки растительности каменноугольной эпохи, листьев, веток, два раза попадались даже целые стволы - лепидодендронов и сигиллярий. Однажды Володя с восторгом наблюдал через окошечко киноаппарата отпечаток небольшой рыбы с плоской головой, как у змеи, и с двумя плавниками возле головы, вроде воробьиных крыльев. Малевская затруднялась сказать, что это за рыба. Она полагала, что это остатки самого раннего представителя акулоподобных рыб из рода Кладодус. С большим удовлетворением она отметила в журнале редкую находку, указав глубину её залегания - тысяча двести пятьдесят четыре метра по вертикали от поверхности - и окружающую породу - песчано-глинистая прослойка.
  До поверхности оставалось всего тысяча восемьсот метров по трассе, и, когда Цейтлин появился на экране, Брускову захотелось протянуть ему руку.
  Но Цейтлин был так возбуждён, что не понял движения Брускова.
  - Ну, давай же руку! - кричал Брусков. - Что значит эта пустяковина - какие-нибудь тысяча восемьсот метров - для рукопожатия друзей!
  - Ах, да, конечно! - рассмеялся Цейтлин, протягивая на экране обе руки и потрясая ими в воображаемом рукопожатии. - Но только мне страшно некогда, голубчики мои, - он говорил взволнованно, вытирая платком пот с лица и странно подмигивая из-за огромных очков. - Я к вам только на минуту забежал... Очень тороплюсь... Не задерживайте меня.
  - Да в чём дело? - спросила заинтересованная Малевская. - Что за спешка?
  - Ничего не могу сказать, - загадочно улыбнулся Цейтлин. - Секретное дело! Меня включили в состав нового комитета... вчера только организовался. Работы уйма, меня совсем затормошили, передохнуть не дают.
  - Какой комитет? Какая работа? - набросился на него Брусков.
  - Ну, что ты скрытничаешь, Илюша? - говорила Малевская. - Ведь мы скоро будем на поверхности и всё равно узнаем.
  - Вот именно: появитесь на поверхности и как раз всё узнаете.
  Малевская расхохоталась.
  - Илюшенька, милый мой, какой ты прозрачный! Все твои секреты насквозь видны!
  Вслед за Малевской рассмеялись Брусков, Мареев и Володя. Последний, собственно, не знал причины общего смеха, но, заражаясь охватившим всех весельем, хохотал громче всех. Цейтлин на экране растерянно моргал глазами. Наконец он не выдержал:
  - Ну, чего вы хохочете? Взбесились вы, что ли? Я же ничего не сказал! Да замолчите же!
  Цейтлин ушёл, расстроенный и крайне недовольный своими друзьями и собой. Первые были виноваты в слишком большой, по мнению Цейтлина, проницательности, а сам он... Положа руку на сердце он не мог бы сказать, в чём состоит его вина. Но это его не успокаивало: "строго секретное дело" об организации комитета для торжественной встречи "советских подземных Колумбов" раньше всех стало известно именно тем, кто должен был узнать об этом позже всех...
  Ещё через сутки снаряд был всего лишь на глубине в тысячу метров по вертикали и на расстоянии в тысячу четыреста метров по трассе. Песчано-глинястые прослойки исчезли. Влажность окружающих известняков сильно понизилась, но трещины на киноснимках стали появляться всё в большем количестве, гуще и крупнее.
  Цейтлин не появился на экране в свой обычный час. Это очень огорчило всех. Брусков пытался даже связаться по радио с его квартирой, но из этого ничего не вышло. Цейтлина с утра не было дома, и никто не знал, когда он вернётся.
  После обеда Мареев, принявший вахту от Малевской, поднялся в верхнюю буровую камеру. Малевская ушла за полог, собираясь лечь спать. Брусков и Володя сели за шахматы.
  Моторы наполняли все помещения снаряда трудолюбивым, напряжённым гудением.
  Внезапный гул послышался вдали. Приближаясь и нарастая о чудовищной быстротой, потрясая громовыми раскатами всё тело земли, он обрушился на снаряд, прокатился над ним и замер где-то в далёких глубинах, в бесконечных каменных пространствах.
  В то же мгновенье как будто гигантская рука приподняла снаряд, качнула его с боку на бок и с неимоверной силой швырнула обратно. Раздался отчаянный скрежет. Снаряд повернулся и с далеко выдвинутыми колоннами затих в мёртвой неподвижности.
  
  
  ГЛАВА 21. МЕЖДУ ОТЧАЯНИЕМ И НАДЕЖДОЙ
  Чистое, ясное утро 21 июля обещало Москве великолепный солнечный день. Но с выходом первых газет всё померкло. Как будто густые, мрачные тучи опустились над городом. Казалось, свинцовые тени легли на его прекрасное, полное радости и величавого спокойствия лицо.
  Все газеты на первой странице поместили набранную крупным шрифтом радиограмму ТАСС из Сталино, центра Донбасса.
  Радиограмма сообщала следующее:
  "Вчера, в 19 часов 25 минут, приборы сейсмографических станций в районе шахты "Гигант" отметили землетрясение узкоместного значения, с незначительным смещением почвы. Одновременно прекратилась радиосвязь со снарядом подземной экспедиции, обратный путь которого на поверхность пролегает в районе, затронутом землетрясением. Все попытки радиостанции шахты "Гигант" восстановить связь со снарядом до пяти часов утра оставались безуспешными. Подземная электростанция продолжает работать нормально на полную мощность. На поверхности никаких последствий землетрясения не обнаружено. К месту землетрясения из Москвы вылетели на специальном скоростном самолёте заместитель председателя Правительственного комитета по организации подземной экспедиции товарищ Чернов и член Комитета, главный строитель снаряда, инженер Цейтлин".
  Развернув газету, ошеломлённые люди останавливались тут же, у киосков, впиваясь глазами в эти зловещие строки. Их напряжённые позы и растерянные лица заставляли других прохожих со смутным беспокойством бросаться к газетным продавцам, и в несколько минут у киосков вырастали длиннейшие очереди.
  Через час огромный город был полон тревоги. Где бы ни встречались люди, всюду начинался разговор о землетрясении в Донбассе. Первые фразы были о судьбе подземной экспедиции, об участи Мареева и его товарищей. Что случилось со снарядом? Смог ли он противостоять натиску подземных масс? Что означает "узкоместный характер" землетрясения? Слабое оно или сильное? Почему оно произошло? Что оно могло повлечь за собой - поправимую аварию или катастрофу?
  Множество таких же тревожных вопросов вставало в это раннее утро перед миллионами людей на необъятных пространствах Советской страны, в её бесчисленных городах, заводских поселках, совхозах и агрогородах. В редакции газет и журналов, в университеты, институты, кабинеты всех сколько-нибудь известных геологов ворвался ураган телефонных звонков, запросов, требований.
  Специальные дневные выпуски газет сообщали, что радиосвязь со снарядом восстановить ещё не удалось, и старались разъяснить характер событий. В центральном правительственном органе появилась обстоятельная статья известного геолога Макетова.
  В ней указывалось, что современная геология считает землетрясениями лишь такие колебания почвы, которые имеют своим первоисточником движения, возникающие в глубинах земли. Эти сотрясения являются результатом нарушения установившегося равновесия в толщах земной коры, которые постоянно находятся в состоянии огромного напряжения.
  Сильные землетрясения принадлежат к самым разрушительным явлениям природы. Обычно думают, что землетрясения происходят очень редко. Но это верно лишь в отношении наиболее катастрофических явлений этого рода, которые влекут за собой огромное количество человеческих жертв и материальных потерь и надолго запоминаются людьми. Вообще же землетрясения относятся к самым обычным и распространённым явлениям в жизни земли. Без преувеличения можно сказать, что земля никогда не находится в состоянии сейсмического покоя. В пределах среднеазиатских советских республик, например, за один 1929 год было зарегистрировано около тысячи пятисот землетрясений, а на всей земле - до десяти тысяч. Считают, что за четыре тысячи лет на земле погибло от землетрясений не менее тринадцати миллионов человек.
  В зависимости от причины, которая вызвала нарушение равновесия в глубинах земли, землетрясения делятся на три главных вида: тектонические, вулканические и денудационные, или обвальные.
  Самыми сильными и разрушительными являются тектонические землетрясения. Они происходят в результате непрекращающихся в земной коре процессов горообразования и дислокации - смещения её различных участков. Землетрясения этого рода особенно часты на горном кольце вокруг Тихого океана и на широтном кольце, опоясывающем земной шар, примерно на линии Альпийских гор вдоль Средиземноморской впадины. Эта последняя широкая полоса так и называется "поясом разлома" земной коры, и здесь происходит больше половины всех землетрясений. Оба эти кольца богаты случаями разрушительных землетрясений, вроде лиссабонского в 1755 году, которое повлекло за собой разрушение города и семьдесят пять тысяч человеческих жертв; мессинского в 1908 году, при котором погибло до ста сорока тысяч человек; японского в 1923 году, которое стоило жизни двумстам тысячам человек и причинило разрушений на десять миллиардов рублей.
  Второй тип землетрясений - вулканический - связан с наличием вулкана в той или иной местности. Газы, выделяемые очагами магмы, не имея выхода на поверхность, постепенно развивают такое огромное давление, что взрывают пробки и вновь открывают дорогу магме. Эти взрывы производят в окрестностях вулканов землетрясения, иногда довольно сильные и разрушительные, но никогда не достигающие силы, разрушительности и обширности действия тектонических землетрясений.
  Третий вид землетрясений - денудационные, или обвальные, - наблюдается главным образом в местностях с таким составом почвы (гипс, известняк, каменная соль), который легко размывается подпочвенными водами, часто образующими большие пустоты и пещеры в земной коре. Иногда достаточно ничтожного повода, незначительного сотрясения, чтобы вывести налегающие сверху пласты из состояния равновесия и вызвать подземный, а иногда и надземный обвал.
  Эти землетрясения самые слабые, наименее разрушительные и не могут идти в сравнение с вулканическими и тем более тектоническими.
  Необходимо, однако, отдать себе отчёт, с какими силами мы имеем дело в этих случаях. Эти силы настолько колоссальны, что трудно даже представить себе их размеры и мощность. Во время калифорнийского землетрясения, разрушившего в 1906 году город Сан-Франциско, по приблизительным подсчётам профессора Рида, подземный удар развил энергию в двести сорок тысяч миллиардов лошадиных сил. Чтобы выработать такое количество энергии, наш Днепрогэс, используя мощность в четыреста пятьдесят тысяч киловатт, должен был бы непрерывно работать в течение семидесяти лет. Самый обычный сейсмический удар, ежедневно происходящий где-нибудь на земном шаре, развивает энергию, достаточную для движения броненосца в течение сорока тысяч лет.
  Землетрясение, происшедшее вечером 20 июля в районе шахты "Гигант", бесспорно, следует отнести к числу денудационных, обвальных. Судя по предыдущим сообщениям товарища Мареева, оно произошло в толщах известняка, сильно размытого подземными водами, с ярко выраженными карстовыми процессами (густая трещиноватость, большая насыщенность водой, обширные пустоты и пещеры).
  Очень возможно, что, проходя недалеко от одной из таких пустот, снаряд подземной экспедиции вызвал сотрясение, достаточное для нарушения равновесия в ближайших пластах, что повлекло за собой обвал. Очевидно, снаряд в той или иной мере был затронут этим движением пластов и потерпел аварию. К сожалению, судить о размерах аварии пока невозможно, так как ещё не известны ни сила землетрясения, ни точные границы зоны, охваченной передвижкой пластов, ни расстояние, отделявшее снаряд в момент катастрофы от гипоцентра - подземного очага землетрясения. Судя, однако, по первым показаниям местных, очень чувствительных сейсмографических приборов, можно с большим основанием предположить, что путь снаряда к поверхности пролегает по периферии опасной зоны. Поэтому, если снаряд потерпел аварию, то размеры её не могли быть значительными и не должны вызывать беспокойства о самой судьбе экспедиции.
  За этой статьей, разъяснявшей всё, кроме самого основного: что же именно случилось со снарядом, - были помещены многочисленные интервью различных учёных и инженеров. Все их высказывания, однако, оставались столь же туманными в отношении вопроса, взволновавшего всю страну, хотя всячески старались ослабить беспокойство и найти основания для надежды.
  Больше всего достигала цели радиограмма собственного корреспондента газеты из шахты "Гигант" о его беседе с Цейтлиным. Ничего определённого и это интервью не сообщало, но присутствие Цейтлина на месте, описание кипучей деятельности, которую он развил немедленно по прибытии туда, действовали успокаивающе.
  
  
  
  
  * * *
  В продолжение всего пути из Москвы до шахты "Гигант" Цейтлин чувствовал себя, как во сне. Правая щека болезненно дёргалась. Мясистые пересохшие губы время от времени заметно шевелились. Его больное сердце то бешено колотилось, как будто в пустоте, то замирало, и тогда Цейтлину казалось, что всё стремительно проплывавшее внизу, под самолётом, вдруг растворяется, пропадает, затянутое чёрным туманом. Совершенно машинально он пил холодный оршад из графина, стоявшего рядом на столике у окна кабины.
  Временами, когда он приходил в себя, мозг начинал работать с необычайной ясностью и остротой. Тогда Цейтлин вмешивался в тревожные разговоры спутников и лихорадочной скороговоркой выкладывал свои предположения, тревоги и надежды. Он на память приводил сложнейшие математические формулы сопротивления материала, из которого был сооружён снаряд. Он доказывал, что снаряд не мог пострадать от землетрясения, настолько незначительного, что его едва отметили самые чувствительные сейсмографы подземной электростанции, что произошла лишь порча радиоаппаратуры, если... если только в момент землетрясения колонны не были в максимальном выдвижении.
  И опять пелена чёрного тумана охватывала сознание, и кабина уходила куда-то далеко назад, а впереди, опережая бесшумный сверхскоростной самолёт, неслось его больное сердце к смутно маячившему в тумане крохотному участку земли, под которым неподвижно лежал стальной снаряд с самыми дорогими ему людьми на свете. И опять он пил холодный оршад, но голова горела, щека вздрагивала, а пересохшие губы невнятно шептали:
  - Колонны... Колонны...
  Но всё это кончилось, как только самолёт, сложив, подобно гигантскому кузнечику, крылья и развернув роторный пропеллер, плавно опустился на маленькую аэроплощадку шахты "Гигант".
  Кончилось мучительное бездействие. Начиналось яростное сражение за жизнь - стихия, в которой воскресал Цейтлин.
  Как будто ураган энергии вырвался из раскрывшейся дверцы кабины самолета и всё завертел вокруг своего центра - необычайно толстого человека, изумлявшего всех, кто его впервые видел, своей необъятной фигурой, невероятной подвижностью, заражающей активностью и твёрдостью воли. Он сразу стал во главе работ по оказанию помощи экспедиции, потерпевшей аварию. К полудню комиссия, составленная из местных геологов, разбилась на отряды, чтобы различными, друг друга проверяющими методами георазведки точно установить местонахождение снаряда. Цейтлин сам указал район, в границах которого, по его расчётам, нужно производить поиски. Из Москвы, Ленинграда, Киева, Свердловска, по вызову Цейтлина, летели на самолётах виднейшие учёные-геологи и практики георазведки с лучшими, самыми чувствительными приборами и инструментами. Летели самые опытные радисты страны - мастера связи и пеленгации.
  Тихий, утопающий в вишневых садах Красноград - место предполагавшегося финиша экспедиции - к концу дня наполнился людьми, автомашинами, электромобилями, лёгкими самолётами. По асфальтовой ленте шоссе, соединявшей агрогородок с шахтой "Гигант", с городами Донбасса, мчались грузовики со стальными балками и листами, с цементом, станками, кранами, сварочными аппаратами, моторами. Начатые несколько дней назад работы по устройству "причала" для снаряда Цейтлин приостановил, но все материалы, орудия и машины он хотел иметь под рукой, чтобы из-за их отсутствия не произошло задержки в необходимый момент.
  Просторные помещения красноградского клуба были отданы штабу помощи подземной экспедиции. К концу дня в одной из его комнат уже работала сильная радиостанция, непрерывно пытавшаяся соединиться со снарядом. Но все попытки оставались безуспешными - снаряд не подавал признаков жизни.
  К двенадцати часам следующего дня все георазведочные отряды - электрический, гравитационный, электрохимический, радиевый - почти одновременно представили результаты своих работ по установлению местонахождения снаряда. Их заключения с удивительной точностью совпадали: снаряд лежит неподвижно на глубине восьмисот шестидесяти четырёх метров по вертикали, под площадью Ленина, в пятидесяти двух метрах к востоку от клуба. В этой точке поставили веху. Геологический разрез почвы давал следующую картину: до двадцати пяти метров от поверхности - чернозём и слой песка, затем до глубины пятисот десяти метров - каменноугольные пласты с прослойками глинистых песчаников, ниже их - известняки, окружающие снаряд и уходящие дальше вниз.
  До глубокой ночи Цейтлин сидел в радиоаппаратной, напрасно ожидая откликов из снаряда.
  В четыре часа утра прилетел Андрей Иванович. Они молча обняли друг друга; плечи Цейтлина вздрагивали от едва сдерживаемого волнения. Андрей Иванович, немедленно включённый в состав штаба, выслушал всё, что мог ему сообщить Цейтлин о положении дел, и сейчас же отправил его отдыхать, а сам остался в аппаратной.
  Утром Цейтлина ожидала огромная пачка радиограмм, полученных со всех концов страны, с запросами различных организаций, газет и отдельных лиц о судьбе снаряда. Газетам ответили, что положение не изменилось - со снарядом связи нет.
  Скорбь опускалась на страну.
  В маленький городок, ставший теперь центром дум, тревог и надежд, отовсюду неслись выражения горя, советы, предложения. Газеты ловили каждый слух, их корреспонденты осаждали Цейтлина и Андрея Ивановича, настойчиво, но тщетно добиваясь ответа на вопрос, волновавший миллионы: что думает предпринять штаб?
  На четвёртые сутки общее напряжение достигло предела. Штаб заседал непрерывно, выслушивая экспертов, обсуждая способы оказания помощи снаряду. Но ни одного конкретного предложения не поступало - ничего нельзя было придумать.
  Цейтлин молча ходил по обширной комнате, грузный, казалось, ещё более отяжелевший под бременем горя, от бессонных ночей, от невыносимого сознания беспомощности.
  Наконец он остановился возле кресла председателя. Придерживая рукой щёку, задыхаясь, он хриплым голосом произнёс:
  - Мы, очевидно, ничего не придумаем... Мы бессильны оказать быструю помощь. Но, быстрее или медленнее, мы должны во что бы то ни стало... во что бы то ни стало добраться до них... хотя бы мы нашли там трупы...
  Последнее слово он произнёс шёпотом, неповинующимися губами.
  - Хотя бы трупы... - повторил он.
  - Что же вы предлагаете, Илья Борисович? - тихо спросил председатель среди общего подавленного молчания.
  - Я предлагаю... - сказал Цейтлин и запнулся. Через мгновение с отчаянием в голосе он крикнул: - Это безумие! Это чистое безумие! Но ведь ничего другого нет! Ничего другого!.. И мы не можем сидеть сложа руки!
  - Говорите, Илья Борисович, - мягко сказал председатель. - Что вы предлагаете?
  - Я предлагаю... рыть шахту к снаряду... - И торопливо, точно оправдываясь, он продолжал: - Я понимаю... Восемьсот шестьдесят четыре метра!.. Через сколько времени мы доберёмся до них? В лучшем случае, при самом большом напряжении - через два месяца. Но мы не можем оставаться в бездействии. Мы должны что-нибудь делать. Нельзя терять ни одного дня! Может быть, именно этот потерянный день будет роковым для них. Кто знает? Может быть, они живы и ждут нас. Поймите: ждут нас!
  Все молчали. Каждый из присутствовавших знал, что скрывается за предложением Цейтлина. Это было отчаяние безвыходности, похороны четырёх человек - гордости страны, воплощения её юности, дерзания, воли к победе. И в то же время шевелилась слабая, едва мерцающая надежда: а может быть... может быть, действительно, они живы и продержатся эти два месяца.
  - Но, может быть, они в это время самостоятельно идут к поверхности? - неуверенно спросил один из членов штаба.
  - И прекрасно! - горячо ответил Цейтлин. - Это будет лучше всего! Мы должны делать то, что нам подсказывает долг. Не о деньгах же, которые могут оказаться затраченными напрасно, должны мы теперь беспокоиться!
  Предложение Цейтлина было принято, хотя никто не обольщал себя надеждами. Но с этим решением кончилась мучительная бездеятельность, энергия получила выход. Как всегда, работа создавала надежду: труд не может быть бесцельным.
  Как будто свежий ветер пахнул в раскалённую пустыню. Всё всколыхнулось, затрепетало на оцепеневших улицах Краснограда, во всей громадной стране.
  26 июля, на пятые сутки после катастрофы, работа была уже в полном разгаре. На площади Ленина, где раньше стояла веха, появилась высокая вышка, три огромных экскаватора с восьмитонными ковшами, ленточные транспортёры, паровозы и вагоны на проложенных рельсах. Площадь превратилась в огромный цех, раскинувшийся под открытым небом.
  Шум моторов, грохот ударов, лязг и скрежет металла, крики людей наполнили улицы, дворы и дома тихого агрогородка, создавая атмосферу напряжённого, яростного труда. Ночью десятки прожекторов, сотни сильных ламп заливали светом всю площадь. Пролетавшие высоко вверху аэропланы почтовых и пассажирских линий за много десятков километров замечали пылающую звезду, которая вскоре разрасталась в гигантское сверкающее озеро света.
  27 июля, в двенадцать часов дня, на заседании штаба Цейтлин докладывал, что благодаря героической работе инженеров и рабочих шахта пройдена уже на глубину в шестьдесят два метра. Вдруг его прервал крик, от которого на мгновение окаменели все находившиеся в зале заседания.
  - Я слушаю!.. я слушаю!.. говорите!.. - кричал в соседней комнате радист. - Да!.. Да!..
  Ещё через мгновение распахнулась дверь, вбежал второй радист. С сияющим лицом и трясущимися губами он произнес:
  - Говорит снаряд... Брусков...
  
  
   ГЛАВА 22. БОРЬБА ЗА ЖИЗНЬ
  Внутри большого туннеля, диаметром в четыре метра, светло, как в яркий солнечный день. Две сильные электрические лампы заливают все своим мягким, приятным светом. Круглые стены туннеля серы и шероховаты. По всей шестиметровой длине туннеля, на разной высоте, протянулись три мощные стальные колонны. Две из них упираются своими расправленными зонтами в глухой конец туннеля, третья, нижняя, уходит дальше в известняки, в узкую, диаметром в один метр, трубу. В этой трубе часть колонны окружена толстой металлической муфтой, переходящей на обоих своих концах в тонкие шейки, плотно охватывающие ствол колонны. И муфта, и шейки в свою очередь окружены металлическими кольцами, наглухо стянутыми гайками. Сквозь одну из шеек в муфту проходят два толстых провода. На одном из них висит пирометр.
  Возле муфты на корточках сидит Мареев, одетый в скафандр, и внимательно смотрит то на стрелку пирометра, то через стёклышко в рукаве скафандра на ручные часы и наконец произносит в микрофон:
  - Хватит... Дай, Нина, клещи...
  Малевская, одетая, как и Мареев, в скафандр, выбрала из множества лежавших у её ног инструментов клещи, влезла, согнувшись, в трубу и подала их Марееву. За клещами потянулся толстый чёрный провод. Мареев закрепил клещи на одной из гаек, стягивающих шейку муфты, и повернул выключатель на патроне. Плоские челюсти клещей медленно, с усилием, потом всё быстрее и быстрее начали вращаться, отвинчивая гайку.
  - Хорошо, если бы вместе с нами кончил работу и Михаил, - сказал после долгого молчания Мареев, следя за работой электроклещей.
  - Да, - ответила Малевская. - Я себе представляю, как там, наверху, беспокоятся. Мы уже шесть суток молчим!
  - Воображаю, что переживает Илья... Жаль его от души, - говорил Мареев, протискиваясь вместе с клещами в глубину трубы, к другой шейке муфты. - У тебя готов пресс?
  - Готов... Как ты думаешь, когда можно будет начать испытание колонны?
  - Не раньше чем через сутки. В этом месте искривление колонны незначительное, и самые тяжёлые места уже пройдены. Но пока она остынет, пока очистим, выверим её, пришабруем...
  - Как я испугалась, когда колонна отказалась работать! Я думала, что она совсем сломалась...
  - Это было бы непоправимым несчастьем... Я не хотел бы ещё раз пережить такие минуты. Ну, готово! Сбрасываю муфту... Подтяни пресс.
  Последняя гайка на шейке была отвинчена. Несколькими ударами молотка Мареев сбил ослабленное кольцо с муфты. Муфта распалась по длине на две половины, свалившиеся наземь. На их внутренних стенках видны были белые стержни электродов. Обнажился раскалённый добела ствол колонны.
  Малевская подкатила под разогретую часть колонны массивный винтовой пресс на широких низких колёсах.
  Мареев быстро натянул асбестовые перчатки и начал прилаживать обе половинки прессовой муфты. Они должны были охватить, зажать и выровнять искривлённую часть колонны. Малевская молча помогала ему. Надо было торопиться, чтобы раскалённый металл не застыл. Через несколько минут муфта вплотную охватила ствол колонны, и мотор пресса начал медленно вращать толстый винт давления.
  - Через сутки мы обязательно должны двинуться в путь, - говорил Мареев, пристально следя за тоненькой розовой полоской между сходящимися половинками муфты. - У нас едва-едва хватит кислорода.
  - Это при условии, если снаряд будет идти с прежней скоростью?! - полувопросительно сказала Малевская.
  - Да, - коротко ответил Мареев.
  - А вода?
  - Мы будем теперь очень экономить её... Очень...
  Наступило молчание. Глухо гудел прессовый мотор. Розовая полоска металла почти совсем скрылась. Мареев внимательно следил за ней. Ещё через две минуты он выключил мотор. Всё так же молча они раскрыли пресс и принялись за закалку колонны. Каждый думал об одном и том же, и оба знали его. Кислород на исходе... Что будет дальше? Успеет ли снаряд добраться до поверхности вовремя?
  Точно отгоняя эти мрачные мысли, Малевская тряхнула головой и спросила:
  - Нога у тебя перестала болеть?
  - Да, почти совсем уже не чувствуется боли.
  - Какой был ужасный удар! У меня мелькнула только одна мысль: конец! И всё-таки снаряд выдержал.
  - Не выдержал. Далеко не выдержал.
  - Ты говоришь о каюте?
  - Да. Кардан-то ведь сломался, и каюта потеряла способность вращения. Не говоря о колонне.
  - Ты не думаешь исправлять кардан?
  - Нет. Не хватит времени, да и нет надобности. У нас уже не будет поворотов - путь прямой, в одним направлении.
  Они продолжали усиленно работать.
  - У Володи, вероятно, на всю жизнь останется шрам на щеке, - сказала Малевская.
  - Да, вероятно... И всё-таки мы счастливо отделались!
  Кончив работу по закалке, Мареев облегчённо вздохнул.
  - Ну, пойдём, Нина... Ты, наверное, из сил выбилась.
  Они выбрались из трубы в главный туннель и попытались выпрямиться. Это удалось сделать с большим трудом. Всё тело затекло, одеревенело. Проделав несколько гимнастических упражнений, Мареев и Малевская направились к закрытому входному люку. Они не успели приблизиться к нему, как его крышка стала отделяться от днища и поворачиваться на петле. Показалась голова Володи в шлеме. Он громко кричал в микрофон:
  - Никита Евсеевич! Нина! Идите скорее! Михаил говорит с поверхностью!
  Мареев и Малевская бросились по лестнице в открывшийся люк.
  - Уже готов аппарат? Так быстро? - взволнованно спрашивал на ходу Мареев.
  - Вот молодцы! - радовалась Малевская.
  Они закрыли за собой люк, пробрались через герметическую оболочку, наполовину заполненную породой, в нижнюю камеру и, сбрасывая на ходу шлемы, быстро поднялись по лестнице в шаровую каюту.
  В каюте неистовствовал Цейтлин. Его голос гремел из репродуктора. Захлёбываясь, смеясь и всхлипывая, перебивая себя и Брускова, он забрасывал его вопросами, сообщал, как все на поверхности беспокоились о судьбе экспедиции, восхищался и даже благодарил Брускова за восстановление связи, как будто Брусков оказал этим личную услугу ему, Цейтлину.
  Голос Мареева вызвал у Цейтлина ещё больший восторг. Но Мареев, коротко и задушевно поздоровавшись с ним, немедленно перешёл к делу:
  - Принимай рапорт, Илья. У нас много работы сейчас, и нельзя терять времени.
  - Хорошо, Никитушка, хорошо! - заторопился Цейтлин и обратился к радисту: - Присоедините диктофон... Говори, Никита.
  - Довожу до сведения Правительственного комитета, - начал официальным тоном Мареев, - что двадцатого июля, в девятнадцать часов, на глубине восьмисот шестидесяти метров снаряд экспедиции потерпел аварию вследствие обвального землетрясения, происшедшего в районе нахождения снаряда и вызвавшего передвижку, а также, очевидно, небольшой местный сброс окружающих пластов. В результате огромного сотрясения и удара сломались стержни кардана шаровой каюты, вследствие чего последняя потеряла способность вращения. Через образовавшиеся в её оболочке трещины почти вся наша вода ушла в землю. Большая часть лабораторного оборудования приведена в негодность, главная радиостанция и телевизорная установка совершенно разбиты. Однако ток из подземной электростанции поступает непрерывно и без перебоев. Члены экспедиции здоровы. Лишь начальник экспедиции Мареев, сброшенный толчком с лестницы, получил незначительные ушибы и у члена экспедиции Владимира Колесникова при падении от толчка была глубоко рассечена щека; рана уже заживает. Немедленно весь состав экспедиции приступил к ликвидации хаоса, который внесло землетрясение во все помещения снаряда. В то же время производилась проверка состояния главных механизмов снаряда. Вследствие полного разрушения радиостанции установить связь с поверхностью не было возможности. Моторы оказались в исправности, аппараты климатизации не пострадали, носовой и один боковой киноаппараты смяты и приведены в негодность. Главнейшие приборы вождения остались в целости. Большинство приборов автоматического исследования породы испорчено. На следующий день, двадцать первого июля, в двенадцать часов, была сделана попытка сдвинуть снаряд с места. Оказалось, что колонна давления номер один не работает, хотя диск вращения этой колонны в исправности.
  - Ох! - вздохнул Цейтлин. - Этого я больше всего боялся!
  - При помощи инфракрасного киноаппарата, - продолжал Мареев, - было установлено, что колонна огромной силой движения подземных масс заметно изогнута на всём своём протяжении, так как землетрясение захватило снаряд в момент максимального выдвижения колонн. Немедленно экспедиция принялась за ремонт и выпрямление колонн. Необходимо было торопиться, так как запасы кислорода были уже на исходе...
  - Как! - вскричал Цейтлин, потряёенный этим неожиданным сообщением. - Кислород на исходе? Почему?
  - Предыдущие вынужденные остановки из-за аварий, затянувшаяся постройка подземной станции, огромная утечка кислорода из поврежденного баллона и наконец непредвиденное... м-м-м... непредвиденное увеличение состава экспедиции истощили резервные запасы кислорода. На настоящее время кислорода имеется лишь на пять-шесть суток, то есть как раз на столько, сколько нужно для остальной части пути до поверхности, если снаряд через сутки тронется с места и будет идти с прежней скоростью...
  В радиоаппаратной все окаменели. У Цейтлина лицо вдруг пожелтело, как воск, щёки затряслись, и, схватившись рукой за сердце, он грузно опустился на стул. Посиневшие толстые губы то бесплодно пытались что-то сказать, то жадно ловили воздух.
  - Учитывая это обстоятельство, - продолжал своим размеренным, суховатым голосом Мареев, - экспедиция с напряжением всех сил, маневрируя двумя уцелевшими колоннами, очистила место вокруг третьей, повреждённой. Затем Мареев и Малевская приступили к выпрямлению колонны, а Брусков и Колесников - к устройству новой радиостанции из обломков старой и запасных частей. Обе работы выполнены одновременно: радиосвязь восстановлена, и только что закончено выпрямление колонны. Остаётся её зачистить, пригнать и выверить. Думаем, что завтра можно будет пустить в ход все три колонны. От имени экспедиции шлю горячий коммунистический привет всей стране, партии, правительству. Мы заверяем, что приложим все усилия, чтобы благополучно довести снаряд до поверхности...
  В тот же день штабом помощи экспедиции было опубликовано сообщение о восстановлении связи со снарядом. По всей стране разлилась радость.
  "Они живы!.. Они живы!.." И во все концы огромной, распростершейся на двух материках страны неслись по эфиру незримые волны, огибая горные хребты, спускаясь в долины, заполняя бесчисленные города и посёлки. "Они живы! Они живы!" - звенели телеграфные провода, кричали флаги, которыми внезапно украсились улицы, дома, арки, колонны.
  Страна ликовала. "Они живы!" - поздравляли друг друга незнакомые люди.
  
  
  
  
  * * *
  На глубине восьмисот шестидесяти пяти метров, в круглом сером туннеле, ослепительно светят электрические лампы. С лихорадочной торопливостью, в полном молчании, четыре человека в скафандрах работают над неподвижной стальной колонной. По временам, когда Малевская устало, для минутного отдыха, разгибает спину, ей кажется, что какие-то странные создания, как горные гномы старинных сказок, собрались здесь и усердно стараются возвратить к жизни бесконечно дорогое им существо. Среди молчания изредка слышатся короткие приказания Мареева, и тогда Брусков поспешно скрывается в чёрной пасти снаряда, и через минуту колонна начинает медленное осторожное движение. С каждым разом всё глубже уходит колонна внутрь снаряда, всё мягче и плавнее возвращается обратно. Словн

Другие авторы
  • Федоров Борис Михайлович
  • Сухотина-Толстая Татьяна Львовна
  • Потемкин Петр Петрович
  • Кигн-Дедлов Владимир Людвигович
  • Будищев Алексей Николаевич
  • Попов Александр Николаевич
  • Алексеев Глеб Васильевич
  • Лепеллетье Эдмон
  • Богословский Михаил Михаилович
  • Куприн Александр Иванович
  • Другие произведения
  • Некрасов Николай Алексеевич - Обозрение новых пиес, представленных на Александринском театре. Статья вторая
  • Белинский Виссарион Григорьевич - В. Г. Белинский в воспоминаниях современников
  • Сумароков Александр Петрович - Чудовищи
  • Соловьев Сергей Михайлович - С. С. Дмитриев. Соловьев — человек, историк
  • Решетников Федор Михайлович - Тетушка Опарина
  • Дмитриева Валентина Иововна - На скале
  • Гуревич Любовь Яковлевна - Студия Художественного театра. "Праздник мира" Г. Гауптмана
  • Измайлов Александр Алексеевич - Вера или неверие?
  • Горький Максим - Вечер у Сухомяткина
  • Щепкина-Куперник Татьяна Львовна - Новые впечатления
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 308 | Комментарии: 7 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа