Главная » Книги

Верн Жюль - Дети капитана Гранта, Страница 6

Верн Жюль - Дети капитана Гранта



изодранной одежде. В течение долгих часов вся эта часть Кордильер, кроме нескольких совершенно недоступных плато, была обследована самым тщательным образом, причем ни одному из этих самоотверженных людей и в голову не пришло подумать об отдыхе. Но, увы, все поиски оказались тщетными. Видимо, бедный мальчик нашел в горах не только смерть, но и могилу, навеки сокрытую, как надгробной плитой, какой-нибудь огромной скалой.
   Около часа дня Гленарван и его спутники, разбитые усталостью, удрученные, сошлись на дне долины. Гленарван глубоко скорбел. Он почти не мог говорить и только, вздыхая, повторял:
   - Не уйду отсюда! Не уйду!..
   Никто не возражал ему, все понимали это упорство, ставшее навязчивой идеей.
   - Подождем, - сказал Паганель майору и Тому Остину, - отдохнем немного и восстановим свои силы. Это необходимо, возобновим ли мы поиски или будем продолжать путь.
   - Да, - ответил Мак-Наббс, - останемся здесь, раз этого хочет Эдуард. Он надеется... но на что?
   - Один бог знает, - сказал Том Остин.
   - Бедный Роберт! - Паганель вытер слезы.
   В долине кругом росло множество деревьев. Майор выбрал место под группой высоких рожковых деревьев и распорядился разбить здесь временный лагерь. Несколько одеял, оружие, немного сушеного мяса и риса - вот все, что уцелело у путешественников. Речка, протекавшая поблизости, снабдила их водой, еще мутной после обвала. Мюльреди развел на земле костер и вскоре предложил Гленарвану подкрепиться горячим питьем. Но тот отказался и продолжал в оцепенении лежать на своем пончо.
   Так прошел день. Настала ночь, такая же тихая и безмятежная, как и начало предыдущей. Все улеглись, но глаз сомкнуть не могли, а Гленарван снова отправился на поиски по склонам Кордильер. Он прислушивался, надеясь расслышать призыв мальчика. Он поднялся высоко в горы и то слушал, приложив ухо к земле и стараясь приглушить биение своего сердца, то с отчаянием звал Роберта.
   Всю ночь несчастный Гленарван блуждал в горах. То Паганель, то майор шли за ним следом, готовые поддержать его на тех скользких гребнях, у края тех пропастей, к которым увлекала его бесполезная отвага. Но и эти последние усилия оказались бесплодными. Напрасно выкрикивал он без конца: "Роберт! Роберт!" - ответом ему было лишь эхо.
   Наступило утро. Друзьям Гленарвана пришлось идти за ним на отдаленное плоскогорье и силой увести его в лагерь. Он был в невыразимом отчаянии. Кто посмел бы заговорить с ним об уходе, кто посмел бы предложить ему покинуть эту роковую долину? Между тем не хватало съестных припасов. Где-то поблизости можно было встретить тех аргентинских проводников, о которых говорил им катапац, и найти лошадей, необходимых для перехода через пампасы. Вернуться назад было гораздо труднее, чем двигаться вперед. Кроме того, ведь было условлено встретиться с "Дунканом" на побережье Атлантического океана. Эти веские соображения не позволяли больше медлить: в интересах всего отряда надо было идти дальше.
   Мак-Наббс попытался отвлечь Гленарвана от горестных мыслей. Долго уговаривал он своего друга, но тот, казалось, ничего не слышал и только качал отрицательно головой. Наконец он пробормотал:
   - Выступать?
   - Да, выступать.
   - Подождем еще час.
   - Хорошо, подождем, - согласился майор.
   Час прошел, и Гленарван стал умолять, чтобы ему дали еще час. Казалось, приговоренный к смерти молит о продлении своей жизни. Так тянулось до полудня. Наконец Мак-Наббс, посоветовавшись со всеми остальными, решительно заявил, что надо отправляться, ибо от этого зависит жизнь всех участников экспедиции.
   - Да, да, - отозвался Гленарван, - надо, надо отправляться.
   Но проговорил он это, уже не глядя на Мак-Наббса. Взор его был привлечен какой-то черной точкой высоко в небе. Вдруг его рука поднялась и замерла.
   - Вон там, там! - крикнул Гленарван. - Смотрите! Смотрите!
   Все устремили глаза в том направлении, куда он так настойчиво указывал. Черная точка уже успела заметно увеличиться - это была птица, парившая на неизмеримой высоте.
   - Это кондор, - сказал Паганель.
   - Да, кондор, - отозвался Гленарван. - Как знать!.. Он летит сюда, снижается... Подождем...
   На что надеялся Гленарван? Уж не начал ли помрачаться его рассудок? Что значили слова: "Как знать"?
   Паганель не ошибся: кондор делался все более и более ясно видимым. Этот великолепный хищник, которому некогда поклонялись инки, был царем южных Кордильер. В этих местах кондоры достигают необычайно крупных размеров. Сила их изумительна: нередко они сталкивают в пропасть быков. Кондор набрасывается на бродящих по равнинам овец, козлят, телят и, вцепившись в свою жертву когтями, поднимается с ней на большую высоту[*]. Часто он парит на высоте двадцати тысяч футов. Отсюда, недоступный ничьим взорам, этот царь поднебесья устремляет свои глаза на землю и различает там мельчайшие предметы с зоркостью, изумляющей естествоиспытателей.
  
   [*] - Строение лап кондора таково, что он не может поднять что-либо, тем более на значительную высоту. Жюль Верн был введен в заблуждение многочисленными сказками о кондорах, рассказываемыми в его время, но полностью опровергнутыми позднейшими научными наблюдениями.
  
   Что же мог увидеть кондор? Быть может, труп Роберта?
   - Как знать!.. - повторял Гленарван, не спуская глаз с громадной птицы.
   А она приближалась, то паря в воздухе, то камнем устремляясь вниз. Но вот меньше чем в семистах футах от земли хищник начал описывать большие круги. Теперь кондора можно было ясно рассмотреть: ширина его могучих распростертых крыльев превышала пятнадцать футов, и они держали его в воздухе, почти не двигаясь, ибо большим птицам свойственно летать с величественным спокойствием, в то время как насекомым, чтобы удержаться в воздухе, нужны тысячи взмахов крыльев в секунду.
   Майор и Вильсон схватили свои карабины. Гленарван жестом остановил их. Кондор описывал круги над недоступным горным плато, находившимся приблизительно в четверти мили от наших путников. Огромная птица носилась с головокружительной быстротой, то выпуская, то пряча свои страшные когти и потряхивая мясистым гребнем.
   - Это там! Там!.. - крикнул Гленарван. Вдруг в голове его мелькнула мысль.
   - Если Роберт еще жив... - воскликнул он в ужасе. - Эта птица... Стреляйте, друзья мои, стреляйте!
   Но было уже поздно: кондор исчез за высокими выступами скалы. Прошла какая-нибудь секунда, показавшаяся столетием... Огромная птица появилась снова; она летела медленнее, отягощенная грузом.
   Раздался вопль ужаса: в когтях у кондора висело и раскачивалось безжизненное тело - тело Роберта Гранта. Хищник, держа мальчика за платье, парил в воздухе футах в ста пятидесяти над лагерем. Он завидел путешественников и, стремясь поскорее улететь со своей тяжелой добычей, с силой рассекал крыльями воздух.
   - А! - крикнул Гленарван. - Пусть лучше тело Роберта разобьется об эти скалы, чем послужит...
   Он не договорил и, схватив карабин Вильсона, стал наводить его на кондора, но руки его дрожали, глаза заволоклись туманом, и он не мог прицелиться.
   - Позвольте мне, - сказал майор.
   И, неподвижный, спокойный, уверенный, Мак-Наббс прицелился в кондора: тот был от него уже в трехстах футах. Но не успел майор нажать курок своего карабина, как в глубине долины раздался выстрел; белый дымок поднялся между двумя базальтовыми громадами - и кондор, сраженный пулей в голову, медленно описывая круги, стал спускаться, словно на парашюте, на своих широко распростертых крыльях. Не выпуская добычи, он мягко упал футах в десяти от крутого берега ручья.
   - Вперед! Вперед! - крикнул Гленарван.
   И, не стараясь узнать, откуда раздался благодетельный выстрел, он кинулся к кондору. Спутники его помчались за ним. Когда они добежали до кондора, птица была уже мертва, а тела Роберта почти не было видно из-под ее широких крыльев.
   Гленарван бросился к мальчику, вырвал его из когтей кондора, уложил на траву и приник ухом к груди безжизненного тела.
   Никогда еще из уст человеческих не исторгалось такого радостного крика, как тот, что вырвался в этот миг у Гленарвана:
   - Он жив! Он жив еще!
   В одну минуту с Роберта сняли одежду, смочили ему лицо свежей водой. Мальчик пошевелился, открыл глаза, посмотрел и пробормотал:
   - А, это вы, милорд... отец мой!..
   Гленарван, задыхаясь от волнения, был не в силах ответить: опустившись на колени возле чудом спасенного мальчика, он плакал от радости.
  

Глава XV

ИСПАНСКИЙ ЯЗЫК ЖАКА ПАГАНЕЛЯ

  
   Роберт, избавившись от одной огромной опасности, тут же подвергся другой - пожалуй, не меньшей: его едва не задушили в объятиях. Хотя он был еще очень слаб, ни один из его спутников не мог удержаться от того, чтобы не прижать его к груди. Но надо полагать, что такие сердечные объятия не гибельны для больных: по крайней мере, Роберт от них не умер.
   Но от спасенного мысли наших путешественников обратились к спасителю, и, разумеется, майору первому пришло в голову осмотреться кругом.
   Шагах в пятидесяти от реки он увидел человека чрезвычайно высокого роста, неподвижно стоявшего на уступе у самой подошвы горы. Он держал длинное ружье. Этот неожиданно появившийся человек был широкоплеч, с длинными волосами, схваченными кожаным ремешком. Рост его превышал шесть футов. Его смуглое лицо было раскрашено: брови - красной краской, нижние веки - черной, а лоб - белой. Он был в одежде индейцев пограничной полосы Патагонии: на нем был великолепный плащ из шкуры гуанако, разукрашенный красным орнаментом и сшитый жилами страуса. Под плащом виднелась еще одежда из лисьего меха. Она была стянута поясом, у которого висел мешочек с красками для лица.

 []

   Несмотря на пеструю раскраску, лицо этого патагонца было величественно и говорило о его несомненном уме. В позе, полной достоинства, он ожидал, что будет дальше. Глядя на эту неподвижную, внушительную фигуру, можно было принять ее за статую хладнокровия.
   Как только майор заметил патагонца, он указал на него Гленарвану, и тот тотчас же побежал к нему. Патагонец сделал два шага вперед. Гленарван взял его руку и крепко пожал.
   В глазах Эдуарда, во всем его сияющем лице, светилась такая горячая благодарность, что патагонец, конечно, не мог не понять его. Он слегка нагнул голову и произнес несколько слов, которые остались непонятными как для майора, так и для его кузена.
   Тогда патагонец, внимательно посмотрев на чужестранцев, заговорил на другом языке, но, как он ни старался, его не поняли и на этот раз. Однако во фразах, произнесенных туземцем, что-то напомнило Гленарвану испанский язык - он знал несколько общеупотребительных испанских слов.
   - Espanol? [Испанец?] - спросил он.
   Патагонец кивнул головой сверху вниз - движение, имеющее значение подтверждения у всех народов.
   - Отлично, - сказал майор, - теперь дело за нашим другом Паганелем. Хорошо, что ему пришло в голову учить испанский язык!
   Позвали Паганеля. Он немедленно прибежал и раскланялся перед патагонцем с чисто французской грацией, которую тот, по всей вероятности, не смог оценить. Географу тотчас рассказали, в чем дело.
   - Чудесно! - воскликнул он.
   И, широко открывая рот, чтобы яснее выговаривать, он проговорил:
   - Vos sois um homem de bem. [Вы славный человек.]
   Туземец, видимо, напряг слух, но ничего не ответил.
   - Он не понимает, - сказал географ.
   - Быть может, вы неправильно произносите? - спросил майор.
   - Возможно. Произношение дьявольское!
   И Паганель снова повторил свою любезную фразу, но успех ее был тот же.
   - Ну, выразимся иначе, - сказал географ и, произнося медленно, как учитель в классе, спросил патагонца: - Sem duvida, um PatagБo? [Конечно, вы патагонец?]
   Тот по-прежнему молчал.
   - Dizeime! [Отвечайте!]- добавил Паганель.
   Патагонец и на этот раз не проронил ни слова.
   - Vos compriendeis? [Вы понимаете?] - закричал Паганель так громко, что едва не порвал себе голосовые связки.
   Было очевидно, что индеец не понимал того, что ему говорили, так как он ответил наконец по-испански:
   - No comprendo [Не понимаю.].
   Тут уж настала очередь Паганеля изумиться, и он с видимым раздражением сдвинул очки со лба на глаза.
   - Пусть меня повесят, если я понимаю хоть одно слово из этого дьявольского диалекта! - воскликнул он. - Верно, это арауканское наречие.
   - Да нет же, - отозвался Гленарван, - этот человек ответил по-испански.
   И, повернувшись к патагонцу, он вновь спросил его:
   - Espanol?
   - Si, si! [Да, да!] - ответил туземец.
   Паганель прямо-таки остолбенел. Майор и Гленарван украдкой переглядывались.
   - А знаете, мой ученый друг, - начал, слегка улыбаясь, майор, - может быть, вы что-нибудь перепутали по вашей бесподобной рассеянности?
   - Как? Что? - насторожился географ.
   - Дело в том, что патагонец, несомненно, говорит по-испански.
   - Он?
   - Да, он! Уж не изучили ли вы случайно другой язык, приняв его...
   Мак-Наббс не успел договорить.
   - О! - возмущенно прервал его ученый, пожимая плечами, и довольно сухо сказал: - Вы слишком много позволяете себе.
   - Но чем же объяснить, что вы его не понимаете? - ответил Мак-Наббс.
   - Не понимаю я потому, что этот туземец плохо говорит! - ответил, начиная раздражаться, географ.
   - Так вы считаете, что он плохо говорит, только потому, что вы его не понимаете? - спокойно спросил майор.
   - Послушайте, Мак-Наббс, - вмешался Гленарван, - ваше предположение невероятно. Как ни рассеян наш друг Паганель, но не настолько, чтобы изучить один язык вместо другого.
   - Тогда, дорогой Эдуард, или лучше вы, почтенный Паганель, объясните мне: что здесь происходит?
   - Мне нечего объяснять: я констатирую, - ответил географ. - Вот книга, которой я ежедневно пользуюсь для преодоления трудностей испанского языка. Посмотрите на нее, майор, и вы увидите, что я не ввожу вас в заблуждение!
   С этими словами Паганель начал рыться в своих многочисленных карманах и через несколько минут вытащил весьма потрепанный томик, который и подал с уверенным видом майору. Тот взял книжку и посмотрел на нее.
   - Что это за произведение? - спросил он.
   - Это "Лузиады", - ответил Паганель, - великолепная героическая поэма, которая...
   - "Лузиады"? - воскликнул Гленарван.
   - Да, друг мой, не более не менее как "Лузиады" великого Камоэнса!
   - Камоэнса? - повторил Гленарван. - Но, бедный друг мой, ведь Камоэнс - португалец! Вы в течение последних шести недель изучаете португальский язык!..
   - Камоэнс... "Лузиады"... Португальский... - вот все, что мог пролепетать Паганель.
   У него потемнело в глазах, а в ушах загремел гомерический хохот обступивших его спутников.
   Патагонец и бровью не повел. Он терпеливо ждал объяснения того, что происходило на его глазах и было ему совершенно непонятно.
   - Ах я безумец, сумасшедший! - воскликнул наконец Паганель. - Вот оно что! Значит, в самом деле! Это не шутка! И я мог... я! Да ведь это вавилонское смешение языков! Ах, друзья мои, друзья! Подумайте только: отправиться в Индию и очутиться в Чили, учить испанский язык, а говорить на португальском!.. Нет, это уж слишком! Если так пойдет и дальше, то в один прекрасный день я, вместо того чтобы выбросить в окно сигару, выброшусь сам.
   Видя, как Паганель относится к своему злоключению, как переживает он свою комическую неудачу, нельзя было не смеяться. Впрочем, он первый подал пример.
   - Смейтесь, друзья мои, смейтесь от души! - повторял он. - Поверьте мне, что всех больше буду смеяться над собой я сам! - И, говоря это, он захохотал так, как, должно быть, не хохотал никогда ни один ученый в мире.
   - Шутки шутками, но мы остались без переводчика, - сказал майор.
   - О, не отчаивайтесь, - отозвался Паганель, - португальский и испанский языки до того похожи, что, как видите, я смог даже перепутать их, но зато это же сходство поможет мне быстро исправить свою ошибку, и в недалеком будущем я смогу поблагодарить этого достойного патагонца на языке, которым он так хорошо владеет.
   Паганель не ошибся: уже через несколько минут ему удалось обменяться с туземцем несколькими словами. Географ даже узнал, что патагонца зовут Талькав, что на арауканском языке значит "громовержец". По всей вероятности, это прозвище дано ему за умение метко стрелять.
   Но особенно обрадовался Гленарван тому, что патагонец оказался профессиональным проводником по пампасам. Казалось, сама судьба послала им этого патагонца, и все окончательно уверовали в успех экспедиции, и никто уж не сомневался в спасении капитана Гранта.
   Путешественники вернулись вместе с индейцем к Роберту. Мальчик протянул руки к туземцу, и тот безмолвно положил ему на голову свою руку. Он осмотрел Роберта, ощупал ушиб ленные места. Затем, улыбаясь, пошел к берегу реки, сорвал там несколько пучков дикого сельдерея и, вернувшись, натер им тело больного. После этого сделанного чрезвычайно осторожно массажа мальчик почувствовал прилив сил, и стало ясно, что, отдохнув несколько часов, он встанет на ноги.
   Было решено этот день и следующую ночь провести в лагере. Надо было еще решить два важных вопроса: относительно пищи и транспорта. Ни съестных припасов, ни мулов у путешественников не было. К счастью, теперь с ними был Талькав. Этот проводник, привыкший сопровождать путешественников вдоль границы Патагонии, один из самых умных местных бакеанос, взялся снабдить Гленарвана всем необходимым для его небольшого отряда. Он предложил отправиться в индейскую деревню - тольдерию, находившуюся всего в четырех милях. Там, по его словам, можно будет достать все, в чем нуждалась экспедиция. Предложение это было сделано наполовину с помощью жестов, а наполовину с помощью испанских слов, которые Паганелю удалось понять. Оно было принято, и Гленарван со своим ученым другом, простившись с товарищами, немедленно направились вслед за проводником-патагонцем вверх по течению реки.
   Они шли полтора часа, быстро, большими шагами, стараясь поспеть за великаном Талькавом. Вся эта прилегавшая к подножию Анд местность отличалась красотой и замечательным плодородием. Одни тучные пастбища сменялись другими. Казалось, они свободно могли прокормить хоть стотысячное стадо. Широкие пруды, соединенные между собой частой сетью речек, обильно питали своей влагой зеленеющие равнины. Черношейные лебеди резвились в этом водяном царстве, оспаривая его у множества страусов, носившихся по льяносам. Вообще мир пернатых был здесь блестящ, очень шумен и вместе с тем изумительно разнообразен. "Изакас" - изящные горлицы, серенькие с белыми полосками, и желтые кардиналы, сидя на ветках деревьев, напоминали живые цветы. Перелетные голуби летели куда-то вдаль, а мелкие птахи, носясь друг за другом, наполняли воздух своим пронзительным чириканьем.
   Жак Паганель был в упоении от всего окружающего, и из его уст то и дело вырывались восторженные восклицания. Это очень удивляло патагонца: тот считал вполне естественным, что на деревьях есть птицы, на прудах - лебеди, а на лугах - травы. Вообще ученому-географу не пришлось ни жалеть о предпринятой прогулке, ни жаловаться на ее продолжительность. Когда он увидел поселение индейцев, ему показалось, что он только что пустился в путь. Тольдерия раскинулась в глубине долины, сжатой отрогами Анд. Здесь в шалашах из ветвей жило человек тридцать туземцев-кочевников. Они занимались скотоводством и, перегоняя с пастбища на пастбище большие стада коров, быков, лошадей и овец, всюду находили для своих четвероногих питомцев обильную пищу.
   Эти андо-перуанцы - помесь арауканов, пуэльче и аукассов. Цвет их кожи имеет оливковый оттенок, они среднего роста, коренастые, с почти круглым невыразительным лицом, низким лбом, выдающимися скулами, тонкими губами.
   В общем, туземцы были малоинтересны. Но Гленарвану нужны были не они, а их стада. А раз у кочевников были быки и лошади, он был вполне доволен ими.
   Талькав взялся вести переговоры; на это не потребовалось много времени. За семь низкорослых лошадок аргентинской породы со сбруей, за сто фунтов сушеного мяса - карки, несколько мер риса и несколько бурдюков для воды индейцы согласились получить, за неимением вина или рома, что для них было бы более ценно, двадцать унций золота, - стоимость золота они прекрасно знали. Гленарван хотел было купить и восьмую лошадь, для патагонца, но тот дал понять, что в этом нет нужды.
   Закончив эту сделку, Гленарван распрощался со своими новыми "поставщиками", как их назвал Паганель, и меньше чем через полчаса все трое были уже в лагере. Там их встретили восторженными криками, которые относились, правда, скорее к съестным припасам и верховым лошадям. Все с большим аппетитом принялись за еду.
   Поел немного и Роберт. Силы уже почти вернулись к нему.
   Остаток дня посвятили отдыху. Говорили понемногу обо всем: вспомнили своих милых спутниц, вспомнили "Дункан", капитана Джона Манглса и его славную команду, не забыли и Гарри Гранта - он ведь мог быть где-нибудь поблизости.
   Паганель же не расставался с индейцем - стал тенью Талькава. Географ был вне себя от радости, что увидел настоящего патагонца, рядом с которым его самого можно было принять за карлика, который мог соперничать ростом с римским императором Максимином или с тем негром из Конго восьми футов ростом, которого видел ученый Ван-дер-Брок.
   Паганель осаждал Талькава своими испанскими фразами, и тот терпеливо отвечал. На этот раз географ изучал испанский язык уже без книги. Он старательно напрягал горло, язык, губы, громко произнося испанские слова.
   - Не моя вина, если у меня будет плохое произношение, - не раз говорил он майору. - Кто бы мог подумать, что испанскому языку меня будет обучать патагонец!
  

Глава XVI

РИО-КОЛОРАДО

  
   На следующий день, 22 октября, в восемь часов утра, Талькав объявил, что пора отправляться. Аргентинские равнины между 22 и 42R широты понижаются с запада на восток - перед путешественниками теперь простирался отлогий спуск к Морю.
   Когда патагонец отказался от предложенной лошади, Гленарван подумал, что Талькав, как многие местные проводники, предпочитает идти пешком, что, при его длинных ногах, было делом нетрудным.
   Но Гленарван ошибся.
   Перед самым отъездом Талькав свистнул как-то по-особому, и тотчас же на зов хозяина из соседней рощицы выбежала великолепная рослая лошадь. Это было необыкновенно красивое животное караковой масти, сильное, гордое, смелое и горячее. У него была маленькая, изящно посаженная голова, раздувающиеся ноздри, глаза, полные огня, мощные колени, крутой загривок, высокая грудь, длинные бабки - словом, все признаки силы и ловкости. Мак-Наббс, знаток лошадей, не мог налюбоваться этим степным скакуном; майор обнаружил у него некоторое сходство с английским гунтером. Этот красавец конь носил имя "Таука", что по-патагонски значит "птица". Несомненно, он заслуживал это имя.
   Талькав вскочил в седло, и лошадь рванулась вперед. Нельзя было без восхищения смотреть на этого великолепного наездника. У его седла висели болас и лассо, бывшие в большом ходу у охотников аргентинских равнин. Болас состоит из трех шаров, соединенных кожаным ремнем. Индейцам случается кидать его шагов на сто в преследуемого зверя или врага, и они делают это так метко, что болас опутывает ноги жертвы, и она тут же валится на землю. Это грозное оружие в руках индейцев, владеющих им с поразительной ловкостью. Лассо же никогда не покидает руки того, кто его бросает. Оно представляет собой длинный, футов в тридцать, ремень, сплетенный из двух кожаных полос и заканчивающийся мертвой петлей, скользящей по железному кольцу. Эту петлю бросают правой рукой, а левой держат за конец лассо, который прочно прикреплен к седлу. Длинный, надетый через плечо карабин дополнял вооружение патагонца.
   Талькав, не замечая восторга, вызванного его ловкостью, непринужденной и гордой осанкой, стал во главе отряда, и все двинулись в путь. Всадники или скакали галопом, или ехали шагом, ибо аргентинским лошадям рысь, видимо, была незнакома. Роберт ехал так уверенно, что Гленарван быстро перестал беспокоиться относительно его умения держаться в седле.
   Пампасы начинаются у самой подошвы Анд. Они могут быть разделены на три части: первая часть, покрытая низкорослыми деревьями и кустарником, тянется от гор на двести пятьдесят миль; вторая, шириною в четыреста пятьдесят миль, поросшая великолепными травами, кончается в ста восьмидесяти милях от Буэнос-Айреса. Отсюда до самого моря путешественник едет по бескрайним лугам, покрытым дикой люцерной и чертополохом, - это третья часть пампасов.
   Когда отряд Гленарвана выехал из ущелий Кордильер, ему прежде всего встретилось на пути множество песчаных дюн, носящих здесь название "меданос". Если пески эти не укреплены корнями растений, то ветер их гонит, словно морские волны. Песок дюн, необыкновенно мелкий, при малейшем ветерке взвивается, порой образуя целые смерчи, поднимающиеся на значительную высоту. Смотреть на это одновременно и приятно и неприятно. Приятно, потому что, конечно, чрезвычайно любопытно наблюдать за этими бродящими по равнине смерчами: они сталкиваются, смешиваются, падают и снова поднимаются в хаотическом беспорядке; а неприятно, потому что эти бесчисленные меданос наполняют воздух мельчайшей пылью, которая проникает в глаза, как плотно ни закрывай их.
   Это явление, вызываемое северным ветром, продолжалось в течение всего дня. Тем не менее отряд быстро продвигался вперед, и к шести часам вечера горы, оставшиеся в сорока милях позади, лишь смутно чернели на горизонте, теряясь в вечернем тумане.
   Путешественники, несколько утомленные после перехода в добрых тридцать восемь миль, были рады отдыху. Привал сделали на берегу реки Неукен, мутные, бурые воды которой мчались меж высоких красных утесов. Неукен называется у одних географов "Рамид", а у других - "Комоэ" и берет начало среди озер, известных только индейцам.
   Этой ночью и за весь следующий день не произошло ничего такого, о чем стоило бы рассказать. Ехали легко и быстро. Ровная местность и умеренная температура облегчали путешествие. Все же около полудня солнечные лучи стали жгучими. Вечером горизонт на юго-западе заволокло тучами - верный признак перемены погоды. Патагонец не мог не знать этого и указал географу пальцем на западную часть горизонта.
   - Знаю, - отозвался Паганель и, обращаясь к своим спутникам, добавил: - Погода меняется. Нам придется испытать на себе памперо.
   И тут же он объяснил, что памперо, холодный, чрезвычайно сухой юго-западный ветер, - частое явление в аргентинских равнинах. Талькав не ошибся, и ночью памперо задул с ужасной силой. Для путников, защищенных одними пончо, эта ночь была нелегкой. Лошади улеглись на землю, а люди сбились в кучу подле них. Гленарван боялся, что ураган может задержать их, но Паганель, поглядев на свой барометр, успокоил его, сказав:
   - Обычно памперо свирепствует три дня подряд, на что безошибочно указывает падение барометра. Но когда барометр поднимается, как в данном случае, все ограничивается несколькими часами яростного шквала. Успокойтесь же, мой друг, на рассвете небо снова станет ясным.
   - Вы говорите, как книга мудрости, Паганель, - заметил Гленарван.
   - Я и есть книга, - согласился географ, - и вы свободно можете перелистывать ее, сколько вам заблагорассудится.
   "Книга" не ошиблась: в час ночи ветер вдруг стих, и путешественникам удалось восстановить свои силы крепким сном. Все проснулись освеженными и бодрыми, в особенности Паганель: как молодой пес, он весело потягивался, так что хрустели суставы.
   ...Было 24 октября. Прошло десять дней со времени отъезда путешественников из Талькауано. До того места, где Рио-Колорадо пересекается тридцать седьмой параллелью, оставалось еще девяносто три мили[*], то есть еще три дня пути. Во время этого переезда через Американский материк Гленарван стремился встретить туземцев, надеясь получить от них какие-либо сведения о капитане Гранте. Сделать это он мог при посредстве патагонца, с которым Паганель уже недурно стал объясняться. Но, к сожалению, ехали по местам, мало посещаемым индейцами, так как проезжие дороги из Аргентинской республики к Андам проходят севернее. Поэтому путешественники не встречали на своем пути никаких индейцев: ни кочевников, ни оседлых, живущих под властью кациков. Если же случайно вдали и показывался какой-нибудь всадник-кочевник, то он спешил ускакать, видимо не желая вступать в сношения с незнакомцами. Подобный отряд должен был в самом деле казаться подозрительным всякому, кто бы ни отважился в одиночестве бродить по здешней равнине: грабителя пугал вид этих восьми вооруженных людей на быстрых лошадях, а путешественник среди этих пустынных мест мог заподозрить в них людей злонамеренных. И потому им никак не удавалось побеседовать ни с честными людьми, ни с грабителями. Пожалуй, приходилось пожалеть, что на пути им не попадалась шайка растреадорес[**], хотя бы даже и пришлось начать разговор ружейными выстрелами.
  
   [*] - 150 километров. (Примеч. автора.)
   [**} - Грабителей. (Примеч. автора.)
  
   И все же, хотя Гленарвану и не удалось, к сожалению, войти в сношения с индейцами, произошло нечто, удивительным образом подтвердившее правильность толкования документа.
   Уже несколько раз отряд пересекал разные дороги и тропы, в том числе довольно значительную дорогу из Кармен-де-Патагонес в Мендосу. Ее легко можно было узнать по грудам костей домашних животных: мулов, лошадей, овец и быков. Кости эти, обглоданные хищными птицами и побелевшие от действия воздуха, служили как бы вехами дороги. Их были тысячи, и, вероятно, не один человеческий скелет смешался здесь с останками животных.
   До сих пор Талькав не задавал никаких вопросов о маршруте путешественников. Но, конечно, он понимал, что путь этот, не проходивший ни по одной из дорог пампасов, не вел ни к деревням, ни к городам, ни к учреждениям аргентинских провинций. Каждое утро отряд, выезжая, направлялся навстречу восходящему солнцу и держался в течение всего дня прямой линии, а вечером, когда делали привал, заходящее солнце виднелось позади. Должно быть, Талькаву как проводнику казалось странным, что не он ведет путешественников, а его самого ведут. Но если он и удивлялся, то по сдержанности, свойственной индейцам, не показывал этого и, пересекая тропинки, по которым отряд не желал следовать, никаких замечаний не делал. Однако в этот день, когда отряд достиг дороги из Кармен-де-Патагонес в Мендосу, Талькав остановил своего коня и, повернувшись к Паганелю, сказал:
   - Это дорога на Кармен-де-Патагонес.
   - Ну да, милейший мой патагонец, - ответил географ, стараясь как можно лучше выговаривать испанские слова, - это дорога из Кармен-де-Патагонес в Мендосу.
   - Мы по ней не поедем? - спросил Талькав.
   - Нет, - отозвался Паганель.
   - А куда же мы направляемся?
   - Всё на восток.
   - Это значит никуда не попасть.
   - Как знать!
   Талькав замолчал и с глубоким удивлением посмотрел на ученого. Однако он ни на минуту не допускал, что Паганель шутит. Индеец, всегда ко всему относящийся серьезно, не может себе представить, чтобы кто-либо говорил несерьезно.
   - Так, значит, вы не едете в Кармен? - прибавил он, помолчав немного.
   - Нет, - ответил Паганель.
   - И в Мендосу не едете? 
   - И туда не едем.
   В это время Гленарван подъехал к Паганелю и спросил его, что говорил ему Талькав и почему он остановился.
   - Он спрашивал, куда мы направляемся: в Кармен-де-Патагонес или в Мендосу, - пояснил Паганель, - и был очень удивлен, узнав, что мы не едем ни в одно из этих мест.
   - В самом деле, наше путешествие должно ему казаться очень странным, - заметил Гленарван.
   - Видимо, так. Он говорит, что мы никуда не попадем.
   - Ну что же, Паганель, не могли бы вы разъяснить ему, какова цель нашей экспедиции и почему нам важно двигаться все время на восток?
   - Это будет очень трудно сделать, - ответил Паганель, - ведь для индейца непонятно, что такое географические градусы, а история документа покажется ему фантастической.
   - Чего он не поймет: саму историю или того, кто будет ее рассказывать? - с самым серьезным видом вставил майор.
   - Ах, Мак-Наббс, - воскликнул Паганель, - вы все еще сомневаетесь в моем испанском языке!
   - Попытайтесь, мой почтенный друг! - ответил тот.
   - Попытаюсь.
   Паганель подъехал к патагонцу и начал объяснения. Географу часто приходилось останавливаться из-за недостатка слов, а также из-за трудности передать индейцу некоторые особенности дела и разъяснить ему совершенно непонятные для него подробности. Любопытно было глядеть на ученого: он жестикулировал, силился как можно отчетливее произносить слова и вообще так старался, что пот градом катился у него со лба. От устных объяснений он перешел к наглядным. Паганель соскочил с лошади и стал чертить на песке географическую карту, где меридианы пересекались с параллелями, где были изображены два океана и проходила дорога на Кармен-де-Патагонес. Ни один преподаватель еще не бывал в таком затруднительном положении. Талькав невозмутимо следил за всеми движениями географа, но по его виду нельзя было угадать, понимает он или нет.
   Урок географа длился более получаса. Наконец Паганель умолк, вытер вспотевшее лицо и посмотрел на патагонца.
   - Понял он? - спросил Гленарван.
   - Сейчас выясним, - ответил Паганель. - Но если он не понял, то от дальнейших пояснений я отказываюсь.
   Талькав не сделал ни одного движения, не проронил ни слова. Он не отрывал глаз от начерченной карты, мало-помалу сдуваемой ветром.
   - Ну? - спросил его Паганель.
   Казалось, Талькав не слышал этого вопроса. Ученый заметил на губах майора ироническую улыбку и, задетый за живое, собирался было с новой энергией возобновить свой урок географии, но патагонец жестом остановил его.
   - Вы ищете пленника? - спросил он.
   - Да, - ответил Паганель.
   - И ищете именно вдоль этой линии, которая идет от заходящего солнца к восходящему? - прибавил Талькав, пользуясь индейской манерой выражаться для определения дороги с запада на восток.
   - Вот-вот.
   - Это ваш бог вручил волнам огромного моря тайну пленника?
   - Да, сам бог.
   - Ну, так пусть воля его свершится, - с некоторой торжественностью проговорил Талькав. - Мы будем двигаться на восток и, если понадобится, до самого солнца!
   Паганель, придя в восторг от своего ученика, не замедлил перевести товарищам ответы индейца.
   - Что за умный народ! - с жаром прибавил он. - Я уверен, что из двадцати французских крестьян девятнадцать не поняли бы моих объяснений.
   Гленарван попросил узнать у патагонца, не слыхал ли он о каком-либо чужестранце, попавшем в плен к индейцам пампасов. Паганель задал индейцу этот вопрос и стал ждать ответа.
   - Быть может... - сказал патагонец.
   Этот ответ был немедленно переведен на английский язык, и семь путешественников, окружив патагонца, вперили в него вопросительные взгляды.
   Паганель, волнуясь и с трудом подбирая слова, продолжал задавать вопросы. Его глаза, устремленные на лицо невозмутимого патагонца, словно пытались прочесть на нем ответ раньше, чем он слетит с его губ.
   Каждое испанское слово патагонца географ тотчас повторял по-английски, так что его спутники понимали индейца, как будто он говорил на их родном языке.
   - Кто же был этот пленник? - спросил Паганель.
   - Это был чужестранец, европеец, - ответил Талькав.
   - Вы видели его?
   - Нет, но я знаю о нем по рассказам индейцев. То был храбрец. У него было сердце быка.
   - Сердце быка! - повторил Паганель. - Ах, как выразительны патагонцы!.. Вы понимаете, друзья мои? Он хочет сказать "мужественный человек"!
   - Мой отец! - крикнул Роберт Грант. Потом, обращаясь к Паганелю, он спросил: - Как сказать по-испански: "Это мой отец"?
   - Es mio padre, - ответил географ.
   Тогда Роберт взял Талькава за руки и с нежностью произнес:
   - Es mio padre!
   - Suvo padre![*] - воскликнул патагонец, и взгляд его просветлел.
  
   [*] - Его отец!
  
   Он обнял мальчика, приподнял его в седле и посмотрел на него с любопытством и приязнью. Умное, спокойное лицо индейца выражало сочувствие.
   Но Паганель еще не закончил своих расспросов. Где находился этот пленник? Что он делал? Когда именно Талькав слышал о нем? Все эти вопросы теснились одновременно в его уме. Ответы были тут же получены. Паганель узнал, что европеец был в плену у одного из индейских племен, кочующих между Рио-Колорадо и Рио-Негро.
   - Но где же находился он в последнее время? - спросил Паганель.
   - У кацика Кальфукура, - ответил Талькав.
   - Не вблизи ли той линии, по которой мы двигались до сих пор?
   - Да.
   - А кто такой этот кацик?
   - Он вождь индейского племени пойуче - человек с двумя языками, с двумя сердцами.
   - То есть он хочет сказать, что этот вождь - человек лживый на словах и на деле... - пояснил Паганель, предварительно переведя дословно это образное выражение. - А сможем ли мы освободить нашего друга? - спросил он, обращаясь к проводнику.
   - Быть может, если он еще в руках индейцев.
   - А когда вы о нем слыхали?
   - Давно. С тех пор уже солнце два раза посылало пампасам лето.
   Радость Гленарвана не поддавалась описанию. Время, указанное патагонцем, совпадало с датой документа. Оставалось предложить еще один вопрос Талькаву, и Паганель не замедлил это сделать.
   - Вы говорите об одном пленнике, - сказал он, - а разве их было не трое?
   

Другие авторы
  • Щепкина-Куперник Татьяна Львовна
  • Набоков Владимир Дмитриевич
  • Деледда Грация
  • Подкольский Вячеслав Викторович
  • Андерсен Ганс Христиан
  • Красницкий Александр Иванович
  • Арсеньев Флегонт Арсеньевич
  • Василевский Илья Маркович
  • Загуляев Михаил Андреевич
  • Корелли Мари
  • Другие произведения
  • Раевский Дмитрий Васильевич - Романс ("Что грустишь ты, одинокой...")
  • Жулев Гавриил Николаевич - Горькая судьбина кота
  • Андерсен Ганс Христиан - Тетушка
  • Брюсов Валерий Яковлевич - Данте современности
  • Горький Максим - Открытое письмо А. С. Серафимовичу
  • Осоргин Михаил Андреевич - Книга о концах
  • О.Генри - Кошмарная ночь на лоне столичной природы
  • Шулятиков Владимир Михайлович - Униженные и оскорбленные в пьесах Островского
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Русская история для первоначального чтения. Сочинение Николая Полевого. Часть третья
  • Брюсов Валерий Яковлевич - Республика Южного Креста
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 150 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа