Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Воскресение, Страница 9

Толстой Лев Николаевич - Воскресение


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

- спросил Нехлюдов.
  - Нет, здесь, в посетительской, - отвечал смущенно, как показалось Нехлюдову, надзиратель.
  - Разве нынче принимают?
  - Нет, особенное дело, - сказал он.
  - Как же его увидать?
  - Вот выйдут, тогда скажете. Обождите.
  В это время из боковой двери вышел с блестящими галунами и сияющим, глянцевитым лицом, с пропитанными табачным дымом усами фельдфебель и строго обратился к надзирателю:
  - Зачем сюда пустили?.. В контору...
  - Мне сказали, что смотритель здесь, - сказал Нехлюдов, удивляясь на то беспокойство, которое заметно было и в фельдфебеле.
  В это время внутренняя дверь отворилась, и вышел запотевший, разгоряченный Петров.
  - Будет помнить, - проговорил он, обращаясь к фельдфебелю.
  Фельдфебель указал глазами на Нехлюдова, и Петров замолчал, нахмурился и прошел в заднюю дверь.
  "Кто будет помнить? Отчего они все так смущены? Отчего фельдфебель сделал ему какой-то знак?" - думал Нехлюдов.
  - Нельзя здесь дожидаться, пожалуйте в контору, - опять обратился фельдфебель к Нехлюдову, и Нехлюдов уже хотел уходить, когда из задней двери вышел смотритель, еще более смущенный, чем его подчиненные. Он не переставая вздыхал. Увидав Нехлюдова, он обратился к надзирателю.
  - Федотов, Маслову из пятой женской в контору, - сказал он.
  - Пожалуйте, - обратился он к Нехлюдову. Они прошли по крутой лестнице в маленькую комнатку с одним окном, письменным столом и несколькими стульями. Смотритель сел.
  - Тяжелые, тяжелые обязанности, - сказал он, обращаясь к Нехлюдову и доставая толстую папиросу.
  - Вы, видно, устали, - сказал Нехлюдов.
  - Устал от всей службы, очень трудные обязанности. Хочешь облегчить участь, а выходит хуже; только и думаю, как уйти; тяжелые, тяжелые обязанности.
  Нехлюдов не знал, в чем особенно была для смотрителя трудность, но нынче он видел в нем какое-то особенное, возбуждающее жалость, унылое и безнадежное настроение.
  - Да, я думаю, что очень тяжелые, - сказал он. - Зачем же вы исполняете эту обязанность?
  - Средств не имею, семья.
  - Но если вам тяжело...
  - Ну, все-таки я вам скажу, по мере сил приносишь пользу, все-таки, что могу, смягчаю. Кто другой на моем месте совсем бы не так повел. Ведь это легко сказать: две тысячи с лишним человек, да каких. Надо знать, как обойтись. Тоже люди, жалеешь их. А распустить тоже нельзя.
  Смотритель стал рассказывать недавний случай драки между арестантами, кончившейся убийством.
  Рассказ его был прерван входом Масловой, предшествуемой надзирателем.
  Нехлюдов увидал ее в дверях, когда она еще не видала смотрителя. Лицо ее было красно. Она бойко шла за надзирателем и не переставая улыбалась, покачивая головой. Увидав смотрителя, она с испуганным лицом уставилась на него, но тотчас же оправилась и бойко и весело обратилась к Нехлюдову.
  - Здравствуйте, - сказала она, нараспев и улыбаясь и сильно, не так, как тот раз, встряхнув его руку.
  - Я вот привез вам подписать прошение, - сказал Нехлюдов, немного удивляясь на тот бойкий вид, с которым она нынче встретила его. - Адвокат составил прошение, и надо подписать, и мы пошлем в Петербург.
  - Что же, можно и подписать. Все можно, - сказала она, щуря один глаз и улыбаясь.
  Нехлюдов достал из кармана сложенный лист и подошел к столу.
  - Можно здесь подписать? - спросил Нехлюдов у смотрителя.
  - Иди сюда, садись, - сказал смотритель, - вот тебе и перо. Умеешь грамоте?
  - Когда-то знала, - сказала она и, улыбаясь, оправив юбку и рукав кофты, села за стол, неловко взяла своей маленькой энергической рукой перо и, засмеявшись, оглянулась на Нехлюдова.
  Он указал ей, что и где написать.
  Старательно макая и отряхивая перо, она написала свое имя.
  - Больше ничего не нужно? - спросила она, глядя то на Нехлюдова, то на смотрителя и укладывая перо то на чернильницу, то на бумаги.
  - Мне нужно кое-что сказать вам, - сказал Нехлюдов, взяв у нее из рук перо.
  - Что же, скажите, - сказала она и вдруг, как будто о чем-то задумалась или захотела спать, стала серьезной.
  Смотритель встал и вышел, и Нехлюдов остался с ней с глазу на глаз.

    XLVIII

  Надзиратель, приведший Маслову, присел на подоконник поодаль от стола. Для Нехлюдова наступила решительная минута. Он не переставая упрекал себя за то, что в то первое свидание не сказал ей главного - того, что он намерен жениться на ней, и теперь твердо решился сказать ей это. Она сидела по одну сторону стола, Нехлюдов сел против нее по другую. В комнате было светло, и Нехлюдов в первый раз ясно на близком расстоянии увидал ее лицо, - морщинки около глаз и губ и подпухлость глаз. И ему стало еще более, чем прежде, жалко ее.
  Облокотившись на стол так, чтобы не быть слышанным надзирателем, человеком еврейского типа, с седеющими бакенбардами, сидевшим у окна, а одною ею, он сказал:
  - Если прошение это не выйдет, то подадим на высочайшее имя. Сделаем все, что можно.
  - Вот кабы прежде адвокат бы хороший... - перебила она его. - А то этот мой защитник дурачок совсем был. Все мне комплименты говорил, - сказала она и засмеялась. - Кабы тогда знали, что я вам знакома, другое б было. А то что? Думают все - воровка.
  "Какая она странная нынче", - подумал Нехлюдов и только что хотел сказать свое, как она опять заговорила.
  - А я вот что. Есть у нас одна старушка, так все, знаете, удивляются даже. Такая старушка чудесная, а вот ни за что сидит, и она и сын; и все знают, что они не виноваты, а их обвинили, что подожгли, и сидят. Она, знаете, услыхала, что я с вами знакома, - сказала Маслова, вертя головой и взглядывая на него, - и говорит: "Скажи ему, пусть, говорит, сына вызовут, он им все расскажет". Меньшовы их фамилия. Что ж, сделаете? Такая, знаете, старушка чудесная; видно сейчас, что понапрасну. Вы, голубчик, похлопочите, - сказала она, взглядывая на него, опуская глаза и улыбаясь.
  - Хорошо, я сделаю, узнаю, - сказал Нехлюдов, все более и более удивляясь ее развязности. - Но мне о своем деле хотелось поговорить с вами. Вы помните, что я вам говорил тот раз? - сказал он.
  - Вы много говорили. Что говорили тот раз? - сказала она, не переставая улыбаться и поворачивая голову то в ту, то в другую сторону.
  - Я говорил, что пришел просить вас простить меня, - сказал он.
  - Ну, что, все простить, простить, ни к чему это... вы лучше...
  - Что я хочу загладить свою вину, - продолжал Нехлюдов, - и загладить не словами, а делом. Я решил жениться на вас.
  Лицо ее вдруг выразило испуг. Косые глаза ее, остановившись, смотрели и не смотрели на него.
  - Это еще зачем понадобилось? - проговорила она, злобно хмурясь.
  - Я чувствую, что я перед богом должен сделать это.
  - Какого еще бога там нашли? Все вы не то говорите. Бога? Какого бога? Вот вы бы тогда помнили бога, - сказала она и, раскрыв рот, остановилась.
  Нехлюдов только теперь почувствовал сильный запах вина из ее рта и понял причину ее возбуждения.
  - Успокойтесь, - сказал он.
  - Нечего мне успокаиваться. Ты думаешь, я пьяна? Я и пьяна, да помню, что говорю, - вдруг быстро заговорила она и вся багрово покраснела, - я каторжная, б...., а вы барин, князь, и нечего тебе со мной мараться. Ступай к своим княжнам, а моя цена - красненькая.
  - Как бы жестоко ты ни говорила, ты не можешь сказать того, что я чувствую, - весь дрожа, тихо сказал Нехлюдов, - не можешь себе представить, до какой степени я чувствую свою вину перед тобою!..
  - Чувствую вину... - злобно передразнила она. - Тогда не чувствовал, а сунул сто рублей. Вот - твоя цена...
  - Знаю, знаю, но что же теперь делать? - сказал Нехлюдов. - Теперь я решил, что не оставлю тебя, - повторил он, - и что сказал, то сделаю.
  - А я говорю, не сделаешь! - проговорила она и громко засмеялась.
  - Катюша! - начал он, дотрагиваясь до ее руки.
  - Уйди от меня. Я каторжная, а ты князь, и нечего тебе тут быть, - вскрикнула она, вся преображенная гневом, вырывая у него руку. - Ты мной хочешь спастись, - продолжала она, торопясь высказать все, что поднялось в ее душе. - Ты мной в этой жизни услаждался, мной же хочешь и на том свете спастись! Противен ты мне, и очки твои, и жирная, поганая вся рожа твоя. Уйди, уйди ты! - закричала она, энергическим движением вскочив на ноги.
  Надзиратель подошел к ним.
  - Ты что скандалишь! Разве так можно...
  - Оставьте, пожалуйста, - сказал Нехлюдов.
  - Чтоб не забывалась, - сказал надзиратель.
  - Нет, подождите, пожалуйста, - сказал Нехлюдов. Надзиратель отошел опять к окну.
  Маслова опять села, опустив глаза и крепко сжав свои скрещенные пальцами маленькие руки.
  Нехлюдов стоял над ней, не зная, что делать.
  - Ты не веришь мне, - сказал он.
  - Что вы жениться хотите - не будет этого никогда. Повешусь скорее! Вот вам.
  - Я все-таки буду служить тебе.
  - Ну, это ваше дело. Только мне от вас ничего не нужно. Это я верно вам говорю, - сказала она. - И зачем я не умерла тогда? - прибавила она и заплакала жалобным плачем.
  Нехлюдов не мог говорить: ее слезы сообщились ему.
  Она подняла глаза, взглянула на него, как будто удивилась, и стала утирать косынкой текущие по щекам слезы.
  Надзиратель теперь опять подошел и напомнил, что время расходиться. Маслова встала.
  - Вы теперь возбуждены. Если можно будет, я завтра приеду. А вы подумайте, - сказал Нехлюдов.
  Она ничего не ответила и, не глядя на него, вышла за надзирателем.
  - Ну, девка, заживешь теперь, - говорила Кораблева Масловой, когда она вернулась в камеру. - Видно, здорово в тебя втреснувши; не зевай, пока он ездит. Он выручит. Богатым людям все можно.
  - Это как есть, - певучим голосом говорила сторожиха. - Бедному жениться и ночь коротка, богатому только задумал, загадал, - все тебе, как пожелал, так и сбудется. У нас такой, касатка, почтенный, так что сделал...
  - Что ж, о моем-то деле говорила? - спросила старуха.
  Но Маслова не отвечала своим товаркам, а легла на нары и с уставленными в угол косыми глазами лежала так до вечера. В ней шла мучительная работа. То, что ей сказал Нехлюдов, вызывало ее в тот мир, в котором она страдала и из которого ушла, не поняв и возненавидев его. Она теперь потеряла то забвение, в котором жила, а жить с ясной памятью о том, что было, было слишком мучительно. Вечером она опять купила вина и напилась вместе с своими товарками,

    XLIX

  "Да, так вот оно что. Вот что", - думал Нехлюдов, выходя из острога и только теперь вполне понимая всю вину свою. Если бы он не попытался загладить, искупить свой поступок, он никогда бы не почувствовал всей преступности его; мало того, и она бы не чувствовала всего зла, сделанного ей. Только теперь это все вышло наружу во всем своем ужасе. Он увидал теперь только то, что он сделал с душой этой женщины, и она увидала и поняла, что было сделано с нею. Прежде Нехлюдов играл своим чувством любования самого на себя, на свое раскаяние; теперь ему просто было страшно. Бросить ее - он чувствовал это - теперь он не мог, а между тем не мог себе представить, что выйдет из его отношений к ней.
  На самом выходе к Нехлюдову подошел надзиратель с крестами и медалями и неприятным, вкрадчивым лицом и таинственно передал ему записку.
  - Вот вашему сиятельству записка от одной особы... - сказал он, подавая Нехлюдову конверт.
  - Какой особы?
  - Прочтете - увидите. Заключенная, политическая. Я при них состою. Так вот она просила меня. И хотя и не разрешено, но по человечеству... - ненатурально говорил надзиратель.
  Нехлюдов был удивлен, каким образом надзиратель, приставленный к политическим, передает записки, и в самом остроге, почти на виду у всех; он не знал еще тогда, что это был и надзиратель и шпион, но взял записку и, выходя из тюрьмы, прочел ее. В записке было написано карандашом бойким почерком, без еров, следующее:
  "Узнав, что вы посещаете острог, интересуясь одной уголовной личностью, мне захотелось повидаться с вами. Просите свидания со мной. Вам дадут, а я передам вам много важного и для вашей протеже, и для нашей группы. Благодарная вам Вера Богодуховская".
  Вера Богодуховская была учительница в глухой Новгородской губернии, куда Нехлюдов с товарищами заехал для медвежьей охоты. Учительница эта обратилась к Нехлюдову с просьбой дать ей денег, для того чтобы ехать на курсы. Нехлюдов дал ей эти деньги и забыл про нее. Теперь оказывалось, что эта госпожа была политическая преступница, сидела в тюрьме, где, вероятно, узнала его историю, и вот предлагала ему свои услуги. Как тогда все было легко и просто. И как теперь все тяжело и сложно. Нехлюдов живо и радостно вспомнил тогдашнее время и свое знакомство с Богодуховской. Это было перед масленицей, в глуши, верст за шестьдесят от железной дороги. Охота была счастливая, убили двух медведей и обедали, собираясь уезжать, когда хозяин избы, в которой останавливались, пришел сказать, что пришла дьяконова дочка, хочет видеться с князем Нехлюдовым.
  - Хорошенькая? - спросил кто-то.
  - Ну, полно! - сказал Нехлюдов, сделал серьезное лицо, встал из-за стола и, утирая рот и удивляясь, зачем он понадобился дьяконовой дочери, пошел в хозяйскую хату.
  В комнате была девушка в войлочной шляпе, в шубке, жилистая, с худым некрасивым лицом, в котором хороши были одни глаза с поднятыми над ними бровями.
  - Вот, Вера Ефремовна, поговори с ними, - сказала старуха хозяйка, - это самый князь. А я уйду.
  - Чем могу вам служить? - сказал Нехлюдов.
  - Я... я... Видите ли, вы богаты, вы швыряете деньгами на пустяки, на охоту, я знаю, - начала девушка, сильно конфузясь, - а я хочу только одного - хочу быть полезной людям и ничего не могу, потому что ничего не знаю.
  Глаза были правдивые, добрые, и все выражение и решимости и робости было так трогательно, что Нехлюдов, как это бывало с ним, вдруг перенесся в ее положение, понял ее и пожалел.
  - Что же я могу сделать?
  - Я учительница, но хотела бы на курсы, и меня не пускают. Не то что не пускают, они пускают, но надо средства. Дайте мне, и я кончу курс и заплачу вам. Я думаю, богатые люди бьют медведей, мужиков поят - все это дурно. Отчего бы им не сделать добро? Мне нужно бы только восемьдесят рублей. А не хотите, мне все равно, - сердито сказала она.
  - Напротив, я очень благодарен вам, что вы мне дали случай... Я сейчас принесу, - сказал Нехлюдов.
  Он вышел в сени и тут же застал товарища, который подслушивал их разговор. Он, не отвечая на шутки товарищей, достал из сумки деньги и понес ей.
  - Пожалуйста, пожалуйста, не благодарите. Я вас должен благодарить.
  Нехлюдову приятно было теперь вспомнить все это; приятно было вспомнить, как он чуть не поссорился с офицером, который хотел сделать из этого дурную шутку, как другой товарищ поддержал его и как вследствие этого ближе сошелся с ним, как и вся охота была счастливая и веселая и как ему было хорошо, когда они возвращались ночью назад к станции железной дороги. Вереница саней парами, гусем двигались без шума рысцой по узкой дороге лесами, иногда высокими, иногда низкими, с елками, сплошь задавленными сплошными лепешками снега. В темноте, блестя красным огнем, закуривал кто-нибудь хорошо пахнущую папиросу. Осип, обкладчик, перебегал от саней к саням по колено в снегу и прилаживался, рассказывая про лосей, которые теперь ходят по глубокому снегу и глодают осиновую кору, и про медведей, которые лежат теперь в своих дремучих берлогах, пыхтя в отдушины теплым дыханьем.
  Нехлюдову вспомнилось все это и больше всего счастливое чувство сознания своего здоровья, силы и беззаботности. Легкие, напруживая полушубок, дышат морозным воздухом, на лицо сыплется с задетых дугой веток снег, телу тепло, лицу свежо, и на душе ни забот, ни упреков, ни страхов, ни желаний. Как было хорошо! А теперь? Боже мой, как все это было мучительно и трудно!..
  Очевидно, Вера Ефремовна была революционерка и теперь за революционные дела была в тюрьме. Надо было увидать ее, в особенности потому, что она обещала посоветовать, как улучшить положение Масловой.

    L

  Проснувшись на другой день утром, Нехлюдов вспомнил все то, что было накануне, и ему стало страшно.
  Но, несмотря на этот страх, он, больше чем когда-нибудь прежде, решил, что будет продолжать начатое.
  С этим чувством сознания своего долга он выехал из дома и поехал к Масленникову - просить его разрешить ему посещения в остроге, кроме Масловой, еще и той старушки Меньшовой с сыном, о которой Маслова просила его. Кроме того, он хотел просить о свидании с Богодуховской, которая могла быть полезна Масловой.
  Нехлюдов знал Масленникова еще давно по полку. Масленников был тогда казначеем полка. Это был добродушнейший, исполнительнейший офицер, ничего не знавший и не хотевший знать в мире, кроме полка и царской фамилии. Теперь Нехлюдов застал его администратором, заменившим полк губернией и губернским правлением. Он был женат на богатой и бойкой женщине, которая и заставила его перейти из военной в статскую службу.
  Она смеялась над ним и ласкала его, как свое прирученное животное. Нехлюдов в прошлую зиму был один раз у них, но ему так неинтересна показалась эта чета, что ни разу после он не был.
  Масленников весь рассиял, увидав Нехлюдова. Такое же было жирное и красное лицо, и та же корпуленция, и такая же, как в военной службе, прекрасная одежда. Там это был всегда чистый, по последней моде облегавший его плечи и грудь мундир или тужурка; теперь это было по последней моде статское платье, так же облегавшее его сытое тело и выставлявшее широкую грудь. Он был в вицмундире. Несмотря на разницу лет (Масленникову было под сорок), они были на "ты".
  - Ну вот, спасибо, что приехал. Пойдем к жене. А у меня как раз десять минут свободных перед заседанием. Принципал ведь уехал. Я правлю губернией, - сказал он с удовольствием, которого не мог скрыть.
  - Як тебе по делу.
  - Что такое? - вдруг, как будто насторожившись, испуганным и несколько строгим тоном сказал Масленников.
  - В остроге есть одно лицо, которым я очень интересуюсь (при слове острог лицо Масленникова сделалось еще более строго), и мне хотелось бы иметь свидание не в общей, а в конторе, и не только в определенные дни, но и чаще. Мне сказали, что это от тебя зависит.
  - Разумеется, mon cher {дорогой мой (франц.).}, я все готов для тебя сделать, - дотрагиваясь обеими руками до его колен, сказал Масленников, как бы желая смягчить Свое величие, - это можно, но, видишь ли, я калиф на час.
  - Так ты можешь дать мне бумагу, чтобы я мог видеться с нею?
  - Это женщина?
  - Да.
  - Так за что ж она?
  - За отравление. Но она неправильно осуждена.
  - Да, вот тебе и правый суд, ils n'en font point d'autres {иного они не творят (франц.).}, - сказал он для чего-то по-французски. - Я знаю, ты не согласен со мною, но что же делать, c'est mon opinion bien arretee {это мое твердое убеждение (франц.)}, - прибавил он, высказывая мнение, которое он в разных видах в продолжение года читал в ретроградной, консервативной газете. - Я знаю, ты либерал,
  - Не знаю, либерал ли я, или что другое, - улыбаясь, сказал Нехлюдов, всегда удивлявшийся на то, что все его причисляли к какой-то партии и называли либералом только потому, что он, судя человека, говорил, что надо прежде выслушать его, что перед судом все люди равны, что не надо мучать и бить людей вообще, а в особенности таких, которые не осуждены. - Не знаю, либерал ли я, или нет, но только знаю, что теперешние суды, как они ни дурны, все-таки лучше прежних.
  - А кого ты взял в адвокаты?
  - Я обратился к Фанарину.
  - Ах, Фанарин! - морщась, сказал Масленников, вспоминая, как в прошлом году этот Фанарин на суде допрашивал его как свидетеля и с величайшей учтивостью в продолжение получаса поднимал на смех. - Я бы не посоветовал тебе иметь с ним дело. Фанарин - est un homme tare {человек с подорванной репутацией (франц.).}.
  - И еще к тебе просьба, - не отвечая ему, сказал Нехлюдов. - Давно очень я знал одну девушку - учительницу. Она очень жалкое существо и теперь тоже в тюрьме, а желает повидаться со мной. Можешь ты мне дать и к ней пропуск?
  Масленников немного набок склонил голову и задумался.
  - Это политическая?
  - Да, мне сказали так.
  - Вот видишь, свидания с политическими даются только родственникам, но тебе я дам общий пропуск. Je sais que vous n'abuserez pas... {Я знаю, что ты не злоупотребишь... (франц.)} Как ее зовут, твою protegee?.. Богодуховской? Elle est jolie? {Она хорошенькая? (франц.)}
  - Hideuse {Безобразна (франц.).}.
  Масленников неодобрительно покачал головой, подошел к столу и на бумаге с печатным заголовком бойко написал: "Подателю сего, князю Дмитрию Ивановичу Нехлюдову, разрешаю свидание в тюремной конторе с содержащейся в замке мещанкой Масловой, равно и с фельдшерицей Богодуховской", - дописал он и сделал размашистый росчерк.
  - Вот ты увидишь, какой порядок там. А соблюсти там порядок очень трудно, потому что переполнено, особенно пересыльными: но я все-таки строго смотрю и люблю это дело. Ты увидишь - им там очень хорошо, и они довольны. Только надо уметь обращаться с ними.
  Вот на днях была неприятность - неповиновение. Другой бы признал это бунтом и сделал бы много несчастных. А у нас все прошло очень хорошо. Нужна, с одной стороны, заботливость, с другой - твердая власть, - сказал он, сжимая выдающийся из-за белого крепкого рукава рубашки с золотой запонкой белый пухлый кулак с бирюзовым кольцом, - заботливость и твердая власть.
  - Ну, этого я не знаю, - сказал Нехлюдов, - я был там два раза, и мне было ужасно тяжело.
  - Знаешь что? Тебе надо сойтись с графиней Пассек, - продолжал разговорившийся Масленников, - она вся отдалась этому делу. Elle fait beaucoup de bien {Она делает много добра (франц.).}. Благодаря ей, может быть, и мне, без ложной скромности скажу, удалось все изменить, и изменить так, что нет уже тех ужасов, которые были прежде, а им прямо там очень хорошо. Вот ты увидишь. Вот Фанарин, я не знаю его лично, да и по моему общественному положению наши пути не сходятся, но он положительно дурной человек, вместе с тем позволяет себе говорить на суде такие вещи, такие вещи...
  - Ну, благодарствуй, - сказал Нехлюдов, взяв бумагу, и, не дослушав, простился с своим бывшим товарищем.
  - А к жене ты не пойдешь?
  - Нет, извини меня, теперь мне некогда.
  - Ну, как же, она не простит мне, - говорил Масленников, провожая бывшего товарища до первой площадки лестницы, как он провожал людей не первой важности, но второй важности, к которым он причислял Нехлюдова. - Нет, пожалуйста, зайди хоть на минуту.
  Но Нехлюдов остался тверд, и, в то время как лакей и швейцар подскакивали к Нехлюдову, подавая ему пальто и палку, и отворяли дверь, у которой снаружи стоял городовой, он сказал, что никак не может теперь.
  - Ну, так в четверг, пожалуйста. Это ее приемный день. Я ей скажу! - прокричал ему Масленников с лестницы.

    LI

  В тот же день прямо от Масленникова приехав в острог, Нехлюдов направился к знакомой уже квартире смотрителя. Опять слышались те же, как и в тот раз, звуки плохого фортепьяно, но теперь игралась не рапсодия, а этюды Клементи, тоже с необыкновенной силой, отчетливостью и быстротой. Отворившая горничная с подвязанным глазом сказала, что капитан дома, и провела Нехлюдова в маленькую гостиную с диваном, столом и подожженным с одной стороны розовым бумажным колпаком большой лампы, стоявшей на шерстяной вязаной салфеточке. Вышел главный смотритель с измученным, грустным лицом.
  - Прошу покорно, что угодно? - сказал он, застегивая среднюю пуговицу своего мундира.
  - Я вот был у вице-губернатора, и вот разрешение, - сказал Нехлюдов, подавая бумагу. - Я желал бы видеть Маслову.
  - Маркову? - переспросил смотритель, не расслышав из-за музыки.
  - Маслову.
  - Ну, да! Ну, да!
  Смотритель встал и подошел к двери, из которой слышались рулады Клементи.
  - Маруся, хоть немножко подожди, - сказал он голосом, по которому видно было, что эта музыка составляла крест его жизни, - ничего не слышно.
  Фортепьяно замолкло, послышались недовольные шаги, и кто-то заглянул в дверь.
  Смотритель, как бы чувствуя облегчение от этого перерыва музыки, закурил толстую папиросу слабого табаку и предложил Нехлюдову. Нехлюдов отказался.
  - Так вот я бы желал видеть Маслову.
  - Маслову нынче неудобно видеть, - сказал смотритель.
  - Отчего?
  - Да так, вы сами виноваты, - слегка улыбаясь, сказал смотритель. - Князь, не давайте вы ей прямо денег. Если желаете, давайте мне. Все будет принадлежать ей. А то вчера вы ей, верно, дали денег, она достала вина - никак не искоренишь этого зла - и сегодня напилась совсем, так что даже буйная стала.
  - Да неужели?
  - Как же, даже должен был меры строгости употребить - перевел в другую камеру. Так она женщина смирная, но денег вы, пожалуйста, не давайте. Это такой народ...
  Нехлюдов живо вспомнил вчерашнее, и ему стало опять страшно.
  - А Богодуховскую, политическую, можно видеть? - спросил Нехлюдов, помолчав.
  - Что ж, это можно, - сказал смотритель. - Ну, ты чего, - обратился он к девочке пяти или шести лет, пришедшей в комнату и, поворотив голову так, чтобы не спускать глаз с Нехлюдова, направлявшейся к отцу. - Вот и упадешь, - сказал смотритель, улыбаясь на то, как девочка, не глядя перед собой, зацепилась за коврик и подбежала к отцу.
  - Так если можно, я бы пошел.
  - Пожалуй, можно, - сказал смотритель, обняв девочку, все смотревшую на Нехлюдова, встал и, нежно отстранив девочку, вышел в переднюю.
  Еще смотритель не успел надеть подаваемое ему подвязанной девушкой пальто и выйти в дверь, как опять зажурчали отчетливые рулады Клементи.
  - В консерватории была, да там непорядки. А большое дарование, - сказал смотритель, спускаясь с лестницы. - Хочет выступать в концертах.
  Смотритель с Нехлюдовым подошли к острогу. Калитка мгновенно отворилась при приближении смотрителя. Надзиратели, взяв под козырек, провожали его глазами. Четыре человека, с бритыми полуголовами и неся кадки с чем-то, встретились им в прихожей и все сжались, увидав смотрителя. Один особенно пригнулся и мрачно насупился, блестя черными глазами.
  - Разумеется, талант надо совершенствовать, нельзя зарывать, но в маленькой квартире, знаете, тяжело бывает, - продолжал смотритель разговор, не обращая на этих арестантов никакого внимания, и, усталыми шагами волоча ноги, прошел, сопутствуемый Нехлюдовым, в сборную.
  - Вам кого видеть желательно? - спросил смотритель.
  - Богодуховскую.
  - Это из башни. Вам подождать придется, - обратился он к Нехлюдову.
  - А нельзя ли мне покамест увидать арестантов Меньшовых - мать с сыном, обвиняемые за поджог.
  - А это из двадцать первой камеры. Что ж, можно их вызвать.
  - А нельзя ли мне повидать Меньшова в его камере?
  - Да вам покойнее в сборной,
  - Нет, мне интересно.
  - Вот нашли интересное.
  В это время из боковой двери вышел щеголеватый офицер помощник.
  - Вот сведите князя в камеру к Меньшову. Камера двадцать первая, - сказал смотритель помощнику, - а потом в контору. А я вызову. Как ее звать?
  - Вера Богодуховская, - сказал Нехлюдов.
  Помощник смотрителя был белокурый молодой с нафабренными усами офицер, распространяющий вокруг себя запах цветочного одеколона.
  - Пожалуйте, - обратился он к Нехлюдову с приятной улыбкой. - Интересуетесь нашим заведением?
  - Да, и интересуюсь этим человеком, который, как мне говорили, совершенно невинно попал сюда.
  Помощник пожал плечами.
  - Да, это бывает, - спокойно сказал он, учтиво вперед себя пропуская гостя в широкий вонючий коридор. - Бывает, и врут они. Пожалуйте.
  Двери камер были отперты, и несколько арестантов было в коридоре. Чуть заметно кивая надзирателям и косясь на арестантов, которые или, прижимаясь к стенам, проходили в свои камеры, или, вытянув руки по швам и по-солдатски провожая глазами начальство, останавливались у дверей, помощник провел Нехлюдова через один коридор, подвел его к другому коридору налево, запертому железной дверью.
  Коридор этот был уже, темнее и еще вонючее первого. В коридор с обеих сторон выходили двери, запертые замками. В дверях были дырочки, так называемые глазки, в полвершка в диаметре. В коридоре никого не было, кроме старичка надзирателя с грустным сморщенным лицом.
  - В которой Меньшов? - спросил помощник надзирателя.
  - Восьмая налево.

    LII

  - Можно поглядеть? - спросил Нехлюдов.
  - Сделайте одолжение, - с приятной улыбкой сказал помощник и стал что-то спрашивать у надзирателя. Нехлюдов заглянул в одно отверстие: там высокий молодой человек в одном белье, с маленькой черной бородкой, быстро ходил взад и вперед; услыхав шорох у двери, он взглянул, нахмурился и продолжал ходить.
  Нехлюдов заглянул в другое отверстие: глаз его встретился с другим испуганным большим глазом, смотревшим в дырочку; он поспешно отстранился. Заглянув в третье отверстие, он увидал на кровати спящего очень маленького роста свернувшегося человечка, с головою укрытого халатом. В четвертой камере сидел широколицый бледный человек, низко опустив голову и облокотившись локтями на колени. Услыхав шаги, человек этот поднял голову и поглядел. Во всем лице, в особенности в больших глазах, было выражение безнадежной тоски. Его, очевидно, не интересовало узнать, кто глядит к нему в камеру. Кто бы ни глядел, он, очевидно, не ждал ни от кого ничего доброго. Нехлюдову стало страшно; он перестал заглядывать и подошел к двадцать первой камере Меньшова. Надзиратель отпер замок и отворил дверь. Молодой с длинной шеей мускулистый человек, с добрыми круглыми глазами и маленькой бородкой, стоял подле койки и с испуганным лицом, поспешно надевая халат, смотрел на входивших. Особенно поразили Нехлюдова добрые круглые глаза, вопросительно и испуганно перебегающие с него на надзирателя, на помощника и обратно.
  - Вот господин хочет про твое дело расспросить.
  - Покорно благодарим.
  - Да, мне рассказывали про ваше дело, - сказал Нехлюдов, проходя в глубь камеры и становясь у решетчатого и грязного окна, - и хотелось бы от вас самих услышать.
  Меньшов подошел тоже к окну и тотчас же начал рассказывать, сначала робко поглядывая на смотрителя, потом все смелее и смелее; когда же смотритель совсем ушел из камеры в коридор, отдавая там какие-то приказания, он совсем осмелел. Рассказ этот по языку и манерам был рассказ самого простого, хорошего мужицкого парня, и Нехлюдову было особенно странно слышать этот рассказ из уст арестанта в позорной одежде и в тюрьме. Нехлюдов слушал и вместе с тем оглядывал и низкую койку с соломенным тюфяком, и окно с толстой железной решеткой, и грязные отсыревшие и замазанные стены, и жалкое лицо и фигуру несчастного, изуродованного мужика в котах и халате, и ему все становилось грустнее и грустнее; не хотелось верить, чтобы было правда то, что рассказывал этот добродушный человек, - так было ужасно думать, что могли люди ни за что, только за то, что его же обидели, схватить человека и, одев его в арестантскую одежду, посадить в это ужасное место. А между тем еще ужаснее было думать, чтобы этот правдивый рассказ, с этим добродушным лицом, был бы обман и выдумка. Рассказ состоял в том, что целовальник вскоре после женитьбы отбил у него жену. Он искал закона везде. Везде целовальник закупал начальство, и его оправдывали. Раз он силой увел жену, она убежала на другой день. Тогда он пришел требовать свою жену. Целовальник сказал, что жены его нет (а он видел ее, входя), и велел ему уходить. Он не пошел. Целовальник с работником избили его в кровь, а на другой день загорелся у целовальника двор. Его обвинили с матерью, а он не зажигал, а был у кума.
  - И действительно ты не поджигал?
  - И в мыслях, барин, не было. А он, злодей мой, должно, сам поджег. Сказывали, он только застраховал. А на нас с матерью сказали, что мы были, стращали его. Оно точно, я в тот раз обругал его, не стерпело сердце. А поджигать не поджигал. И не был там, как пожар начался. А это он нарочно подогнал к тому дню, что с матушкой были. Сам зажег для страховки, а на нас сказал.
  - Да неужели?
  - Верно, перед богом говорю, барин. Будьте отцом родным! - Он хотел кланяться в землю, и Нехлюдов насилу удержал его. - Вызвольте, ни за что пропадаю, - продолжал он.
  И вдруг щеки его задергались, и он заплакал и, засучив рукав халата, стал утирать глаза рукавом грязной рубахи.
  - Кончили? - спросил смотритель.
  - Да. Так не унывайте; сделаем, что можно, - сказал Нехлюдов и вышел. Меньшов стоял в двери, так что надзиратель толкнул его дверью, когда затворял ее. Пока надзиратель запирал замок на двери, Меньшов смотрел в дырку в двери.

    LIII

  Проходя назад по широкому коридору (было время обеда, и камеры были отперты) между одетыми в светло-желтые халаты, короткие широкие штаны и коты людьми, жадно смотревшими на него, Нехлюдов испытывал странные чувства - и сострадания к тем людям, которые сидели, и ужаса и недоумения перед теми, кто посадили и держат их тут, и почему-то стыда за себя, за то, что он спокойно рассматривает это.
  В одном коридоре пробежал кто-то, хлопая котами, в дверь камеры и оттуда вышли люди и стали на дороге Нехлюдову, кланяясь ему.
  - Прикажите, ваше благородие, не знаю, как назвать, решить нас как-нибудь.
  - Я не начальник, я ничего не знаю.
  - Все равно, скажите кому, начальству, что ли, - сказал негодующий голос. - Ни в чем не виноваты, страдаем второй месяц.
  - Как? Почему? - спросил Нехлюдов.
  - Да вот заперли в тюрьму. Сидим второй месяц, сами не знаем за что.
  - Правда, это по случаю, - сказал помощник смотрителя, - за бесписьменность взяли этих людей, и надо было отослать их в их губернию, а там острог сгорел, и губернское правление отнеслось к нам, чтобы не посылать к ним. Вот мы всех из других губерний разослали, а этих держим.
  - Как, только поэтому? - спросил Нехлюдов, остановясь в дверях.
  Толпа, человек сорок, все в арестантских халатах, окружила Нехлюдова и помощника. Сразу заговорило несколько голосов. Помощник остановил:
  - Говорите один кто-нибудь.
  Из всех выделился высокий благообразный крестьянин лет пятидесяти. Он разъяснил Нехлюдову, что они все высланы и заключены в тюрьму за то, что у них не было паспортов. Паспорта же у них были, но только просрочены недели на две. Всякий год бывали так просрочены паспорта, и ничего не взыскивали, а нынче взяли да вот второй месяц здесь держат, как преступников.
  - Мы все по каменной работе, все одной артели. Говорят, в губернии острог сгорел. Так мы в этом не причинны. Сделайте божескую милость.
  Нехлюдов слушал и почти не понимал того, что говорил старый благообразный человек, потому что все внимание его было поглощено большой темно-серой многоногой вошью, которая ползла между волос по щеке благообразного каменщика.
  - Как же так? Неужели только за это? - говорил Нехлюдов, обращаясь к смотрителю.
  - Да, начальство оплошность сделало, их бы надо послать и водворить на место жительства, - говорил помощник.
  Только что смотритель кончил, как из толпы выдвинулся маленький человечек, тоже в арестантском халате, начал, странно кривя ртом, говорить о том, что их здесь мучают ни за что.
  - Хуже собак... - начал он.
  - Ну, ну, лишнего тоже не разговаривай, помалкивай, а то знаешь...
  - Что мне знать, - отчаянно заговорил маленький человечек. - Разве мы в чем виноваты?
  - Молчать! - крикнул начальник, и маленький человечек замолчал.
  "Что же это такое?" - говорил себе Нехлюдов, выходя из камер, как сквозь строй прогоняемый сотней глаз выглядывавших из дверей и встречавшихся арестантов.
  - Неужели действительно держат так прямо невинных людей? - проговорил Нехлюдов, когда они вышли из коридора.
  - Что ж прикажете делать? Но только что и много они врут. Послушать их - все невинны, - говорил помощник смотрителя.
  - Да ведь эти-то не виноваты же ни в чем.
  - Эти-то, положим. Но только народ очень испорченный. Без строгости невозможно. Есть такие типы бедовые, тоже палец в рот не клади. Вот вчера двоих вынуждены были наказать.
  - Как наказать? - спросил Нехлюдов.
  - Розгами наказывали по предписанию...
  - Да ведь телесное наказание отменено.
  - Не для лишенных прав. Эти подлежат.
  Нехлюдов вспомнил все, что он видел вчера, дожидаясь в сенях, и понял, что наказание происходило именно в то время, как он дожидался, и на него с особенной силой нашло то смешанное чувство любопытства, тоски, недоумения и нравственной, переходящей почти в физическую, тошноты, которое и прежде, но никогда с такой силой не охватывало его.
  Не слушая помощника смотрителя и не глядя вокруг себя, он поспешно вышел из коридоров и направился в контору. Смотритель был в коридоре и, занятый другим делом, забыл вызвать Богодуховскую. Он вспомнил, что обещал вызвать ее, только тогда, когда Нехлюдов вошел в контору.
  - Сейчас я пошлю за ней, а вы посидите, - сказал он.

    LIV

  Контора состояла из двух комнат. В первой комнате, с большой выступающей облезлой печью и двумя грязными окнами, стояла в одном углу черная мерка для измерения роста арестантов, в другом углу висел, - всегдашняя принадлежность всех мест мучительства, как бы в насмешку над его учением, - большой образ Христа. В этой первой комнате стояло несколько надзирателей. В другой же комнате сидели по стенам и отдельными группами или парочками человек двадцать мужчин и женщин и негромко разговаривали. У окна стоял письменный стол.
  Смотритель сел у письменного стола и предложил Нехлюдову стул, стоявший тут же. Нехлюдов сел и стал рассматривать людей, бывших в комнате.
  Прежде всех обратил его внимание молодой человек в короткой жакетке, с приятным лицом, который, стоя перед немолодой уже чернобровой женщиной, что-то горячо и с жестами рук говорил ей. Рядом сидел старый человек в синих очках и неподвижно слушал, держа за руку молодую женщину в арестантской одежде, что-то рассказывавшую ему. Мальчик-реалист с остановившимся испуганным выражением лица, не спуская глаз, смотрел на старика. Недалеко от них, в углу, сидела парочка влюбленных: она была с короткими волосами и с энергическим лицом, белокурая, миловидная, совсем молоденькая девушка в модном платье; он - с тонкими очертаниями лица и волнистыми волосами красивый юноша в гуттаперчевой куртке. Они сидели в уголку и шептались, очевидно млея от любви. Ближе же всех к столу сидела седая в черном платье женщина, очевидно мать. Она глядела во все глаза на чахоточного вида молодого человека в такой же куртке и хотела что-то сказать, но не могла выговорить от слез: и начинала и останавливалась. Молодой человек держал в руках бумажку и, очевидно не зная, что ему делать, с сердитым лицом перегибал и мял ее. Подле них сидела полная, румяная, красивая девушка с очень выпуклыми глазами, в сером платье и пелеринке. Она сидела рядом с плачущей матерью и нежно гладила ее по плечу. Все было красиво в этой девушке: и большие белые руки, и волнистые остриженные волосы, и крепкие нос и

Другие авторы
  • Кичуйский Вал.
  • Сухомлинов Владимир Александрович
  • Рылеев Кондратий Федорович
  • Леонтьев Алексей Леонтьевич
  • Тепляков Виктор Григорьевич
  • Северцев-Полилов Георгий Тихонович
  • Поспелов Федор Тимофеевич
  • Евреинов Николай Николаевич
  • Аппельрот Владимир Германович
  • Гаршин Всеволод Михайлович
  • Другие произведения
  • Достоевский Федор Михайлович - Братья Карамазовы. Часть 2
  • Телешов Николай Дмитриевич - Петля
  • Дживелегов Алексей Карпович - Укрепления городские в Средние века
  • Вяземский Петр Андреевич - О духе партий; о литературной аристократии
  • Петриченко Кирилл Никифорович - Рапорт начальника Астрабадской морской станции капитан-лейтенанта К.Н.Петриченко российскому посланнику в Иране И. А. Зиновьеву
  • Добролюбов Александр Михайлович - Избранные стихотворения
  • Боборыкин Петр Дмитриевич - Труп
  • Туманский Федор Антонович - Туманский Ф. А.: Биографическая справка
  • Ричардсон Сэмюэл - Памела, или награжденная добродетель. (Часть первая)
  • Овсянико-Куликовский Дмитрий Николаевич - Якобсон Л. Овсянико-Куликовский
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 142 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа