Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Воскресение, Страница 8

Толстой Лев Николаевич - Воскресение


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

в первую минуту оскорбило Нехлюдова, но тотчас же он вспомнил, зачем он пришел сюда, и ему совестно стало этого чувства неудовольствия и оскорбления.
  Первое помещение за дверьми была большая комната со сводами и железными решетками в небольших окнах. В комнате этой, называвшейся сборной, совершенно неожиданно Нехлюдов увидел в нише большое изображение распятия.
  "Зачем это?" - подумал он, невольно соединяя в своем представлении изображение Христа с освобожденными, а не с заключенными,
  Нехлюдов шел медленным шагом, пропуская вперед себя спешивших посетителей, испытывая смешанные чувства ужаса перед теми злодеями, которые заперты здесь, состраданья к тем невинным, которые, как вчерашний мальчик и Катюша, должны быть здесь, и робости и умиления перед тем свиданием, которое ему предстояло. При выходе из первой комнаты, на другом конце ее, надзиратель проговорил что-то. Но Нехлюдов, поглощенный своими мыслями, не обратил внимания на это и продолжал идти туда, куда шло больше посетителей, то есть в мужское отделение, а не в женское, куда ему нужно было.
  Пропуская спешащих вперед, он вошел последним в помещение, назначенное для свиданий. Первое, что поразило его, когда он, отворив дверь, вошел в это помещение, был оглушающий, сливающийся в один гул крик сотни голосов. Только ближе подойдя к людям, точно как мухи насевшим на сахар, прилепившимся к сетке, делившей комнату надвое, Нехлюдов понял, в чем дело. Комната с окнами на задней стене была разделена надвое не одной, а двумя проволочными сетками, шедшими от потолка до земли. Между сетками ходили надзиратели. На той стороне сеток были заключенные, на этой стороне - посетители. Между теми и другими были две сетки и аршина три расстояния, так что не только передать что-нибудь, но и рассмотреть лицо, особенно близорукому человеку, было невозможно. Трудно было и говорить, надо было кричать из всех сил, чтобы быть услышанным. С обеих сторон были прижавшиеся к сеткам лица: жен, мужей, отцов, матерей, детей, старавшихся рассмотреть друг друга и сказать то, что нужно. Но так как каждый старался говорить так, чтобы его расслышал его собеседник, и соседи хотели того же, и их голоса мешали друг другу, то каждый старался перекричать другого. От этого-то стоял тот гул, перебиваемый криками, который поразил Нехлюдова, как только он вошел в эту комнату. Разобрать то, что говорилось, не было никакой возможности. Можно было только по лицам судить о том, что говорилось и какие отношения были между говорящими. Ближе к Нехлюдову была старушка в платочке, которая, прижавшись к сетке, дрожа подбородком, кричала что-то бледному молодому человеку с бритой половиной головы. Арестант, подняв брови и сморщив лоб, внимательно слушал ее. Рядом с старушкой был молодой человек в поддевке, который слушал, приставив руки к ушам, покачивая головой, то, что ему говорил похожий на него арестант с измученным лицом и седеющей бородой. Еще дальше стоял оборванец и, махая рукой, что-то кричал и смеялся. А рядом с ним сидела на полу женщина с ребенком, в хорошем шерстяном платке, и рыдала, очевидно в первый раз увидав того седого человека, который был на другой стороне в арестантской куртке, с бритой головой и в кандалах. Над этой же женщиной швейцар, с которым говорил Нехлюдов, кричал изо всех сил лысому с блестящими глазами арестанту на той стороне. Когда Нехлюдов понял, что он должен будет говорить в этих условиях, в нем поднялось чувство возмущения против тех людей, которые могли это устроить и соблюдать. Ему удивительно было, что такое ужасное положение, такое издевательство над чувствами людей никого не оскорбляло. И солдаты, и смотритель, и посетители, и заключенные делали все это так, как будто признавая, что это так и должно быть.
  Нехлюдов пробыл в этой комнате минут пять, испытывая какое-то странное чувство тоски, сознанья своего бессилья и разлада со всем миром; нравственное чувство тошноты, похожее на качку на корабле, овладело им.

    XLII

  "Однако надо делать то, за чем пришел, - сказал он, подбадривая себя. - Как же быть?"
  Он стал искать глазами начальство и, увидав невысокого худого человека с усами, в офицерских погонах, ходившего позади народа, обратился к нему:
  - Не можете ли вы, милостивый государь, мне сказать, - сказал он с особенно напряженной вежливостью, - где содержатся женщины и где свидания с ними разрешаются?
  - Вам разве в женскую надо?
  - Да, я бы желал видеть одну женщину из заключенных, - с тою же напряженною вежливостью отвечал Нехлюдов.
  - Так вы бы так говорили, когда в сборной были. Вам кого же нужно видеть?
  - Мне нужно видеть Екатерину Маслову.
  - Она политическая? - спросил помощник смотрителя.
  - Нет, она просто...
  - Она, что же, приговоренная?
  - Да, третьего дня она была приговорена, - покорно отвечал Нехлюдов, боясь как-нибудь попортить настроение смотрителя, как будто принявшего в нем участие.
  - Коли в женскую, так сюда пожалуйте, - сказал смотритель, очевидно решив по внешности Нехлюдова, что он стоит внимания. - Сидоров, - обратился он к усатому унтер-офицеру с медалями, - проводи вот их в женскую.
  - Слушаю-с.
  В это время у решетки послышались чьи-то раздирающие душу рыдания.
  Все было странно Нехлюдову, и страннее всего то, что ему приходилось благодарить и чувствовать себя обязанным перед смотрителем и старшим надзирателем, перед людьми, делавшими все те жестокие дела, которые делались в этом доме.
  Надзиратель вывел Нехлюдова из мужской посетительской в коридор и тотчас же, отворив дверь напротив, ввел его в женскую комнату для свиданий.
  Комната эта, так же как и мужская, была разделена натрое двумя сетками, но она была значительно меньше, и в ней было меньше и посетителей и заключенных, но крик и гул был такой же, как и в мужской. Так же между сетками ходило начальство. Начальство здесь представляла надзирательница в мундире с галунами на рукавах и синими выпушками и таким же кушаком, как у надзирателей. И так же, как и в мужской, с обеих сторон налипли к сеткам люди: с этой стороны - в разнообразных одеяниях городские жители, с той стороны - арестантки, некоторые в белых, некоторые в своих одеждах. Вся сетка была уставлена людьми. Одни поднимались на цыпочки, чтобы через головы других быть слышными, другие сидели на полу и переговаривались.
  Заметнее всех женщин-арестанток и поразительным криком и видом была лохматая худая цыганка-арестантка с сбившейся с курчавых волос косынкой, стоявшая почти посередине комнаты, на той стороне решетки у столба, и что-то с быстрыми жестами кричавшая низко и туго подпоясанному цыгану в синем сюртуке. Рядом с цыганом присел к земле солдат, разговаривая с арестанткой, потом стоял, прильнув к сетке, молодой с светлой бородой мужичок в лаптях с раскрасневшимся лицом, очевидно с трудом сдерживающий слезы. С ним говорила миловидная белокурая арестантка, светлыми голубыми глазами смотревшая на собеседника. Это была Федосья с своим мужем. Подле них стоял оборванец, переговаривавшийся с растрепанной широколицей женщиной; потом две женщины, мужчина, опять женщина; против каждого была арестантка. В числе их Масловой не было. Но позади арестанток, на той стороне, стояла еще одна женщина, и Нехлюдов тотчас же понял, что это была она, и тотчас же почувствовал, как усиленно забилось его сердце и остановилось дыхание. Решительная минута приближалась. Он подошел к сетке и узнал ее. Она стояла позади голубоглазой Федосьи и, улыбаясь, слушала то, что она говорила. Она была не в халате, как третьего дня, а в белой кофте, туго стянутой поясом и высоко подымавшейся на груди. Из-под косынки, как на суде, выставлялись вьющиеся черные волосы.
  "Сейчас решится, - думал он. - Как мне позвать ее? Или сама подойдет?"
  Но сама она не подходила. Она ждала Клару и никак не думала, что этот мужчина к ней.
  - Вам кого нужно? - спросила, подходя к Нехлюдову, надзирательница, ходившая между сетками.
  - Екатерину Маслову, - едва мог выговорить Нехлюдов.
  - Маслова, к тебе! - крикнула надзирательница.

    XLIII

  Маслова оглянулась и, подняв голову и прямо выставляя грудь, с своим, знакомым Нехлюдову, выражением готовности, подошла к решетке, протискиваясь между двумя арестантками, и удивленно-вопросительно уставилась на Нехлюдова, не узнавая его.
  Признав, однако, по одежде в нем богатого человека, она улыбнулась.
  - Вы ко мне? - сказала она, приближая к решетке свое улыбающееся, с косящими глазами лицо.
  - Я хотел видеть... - Нехлюдов не знал, как сказать: "вас" или "тебя", и решил сказать "вас". Он говорил не громче обыкновенного. - Я хотел видеть вас... я...
  - Ты мне зубы-то не заговаривай, - кричал подле него оборванец. - Брала или не брала?
  - Говорят тебе, помирает, чего ж еще? - кричал кто-то с другой стороны.
  Маслова не могла расслышать того, что говорил Нехлюдов, но выражение его лица в то время, как он говорил, вдруг напомнило ей его. Но она не поверила себе. Улыбка, однако, исчезла с ее лица, и лоб стал страдальчески морщиться.
  - Не слыхать, что говорите, - прокричала она, щурясь и все больше и больше морща лоб.
  - Я пришел...
  "Да, я делаю то, что должно, я каюсь", - подумал Нехлюдов. И только что он подумал это, слезы выступили ему на глаза, подступили к горлу, и он, зацепившись пальцами за решетку, замолчал, делая усилие, чтобы не разрыдаться.
  - Я говорю: зачем встреваешь, куда не должно... - кричали с одной стороны.
  - Верь ты богу, знать не знаю, - кричала арестантка с другой стороны.
  Увидав его волнение, Маслова узнала его.
  - Похоже, да не признаю, - закричала она, не глядя на него, и покрасневшее вдруг лицо ее стало еще мрачнее.
  - Я пришел затем, чтобы просить у тебя прощения, - прокричал он громким голосом, без интонации, как заученный урок.
  Прокричав эти слова, ему стало стыдно, и он оглянулся. Но тотчас же пришла мысль, что если ему стыдно, то это тем лучше, потому что он должен нести стыд. И он громко продолжал:
  - Прости меня, я страшно виноват перед... - прокричал он еще.
  Она стояла неподвижно и не спускала с него своего косого взгляда.
  Он не мог дальше говорить и отошел от решетки, стараясь удержать колебавшие его грудь рыдания.
  Смотритель, тот самый, который направил Нехлюдова в женское отделение, очевидно заинтересованный им, пришел в это отделение и, увидав Нехлюдова не у решетки, спросил его, почему он не говорит с той, с кем ему нужно. Нехлюдов высморкался и, встряхнувшись, стараясь иметь спокойный вид, отвечал:
  - Не могу говорить через решетку, ничего не слышно.
  Смотритель задумался.
  - Ну, что же, можно вывести ее сюда на время.
  - Марья Карловна! - обратился он к надзирательнице. - Выведите Маслову наружу.
  Через минуту из боковой двери вышла Маслова. Подойдя мягкими шагами вплоть к Нехлюдову, она остановилась и исподлобья взглянула на него. Черные волосы, так же как и третьего дня, выбивались вьющимися колечками, лицо, нездоровое, пухлое и белое, было миловидно и совершенно спокойно; только глянцевито-черные косые глаза из-под подпухших век особенно блестели.
  - Можно здесь говорить, - сказал смотритель и отошел.
  Нехлюдов придвинулся к скамье, стоявшей у стены.
  Маслова взглянула вопросительно на помощника смотрителя и потом, как бы с удивлением пожав плечами, пошла за Нехлюдовым к скамье и села на нее рядом с ним, оправив юбку.
  - Я знаю, что вам трудно простить меня, - начал Нехлюдов, но опять остановился, чувствуя, что слезы мешают, - но если нельзя уже поправить прошлого, то я теперь сделаю все, что могу. Скажите...
  - Как это вы нашли меня? - не отвечая на его вопрос, спросила она, и глядя и не глядя на него своими косыми глазами.
  "Боже мой! Помоги мне. Научи меня, что мне делать!" - говорил себе Нехлюдов, глядя на ее такое изменившееся, дурное теперь лицо.
  - Я третьего дня был присяжным, - сказал он, - когда вас судили. Вы не узнали меня?
  - Нет, не узнала. Некогда мне было узнавать. Да я и не смотрела, - сказала она.
  - Ведь был ребенок? - спросил он и почувствовал, как лицо его покраснело.
  - Тогда же, слава богу, помер, - коротко и злобно ответила она, отворачивая от него взгляд.
  - Как же, от чего?
  - Я сама больна была, чуть не померла, - сказала она, не поднимая глаз.
  - Как же тетушки вас отпустили?
  - Кто ж станет горничную с ребенком держать? Как заметили, так и прогнали. Да что говорить, - не помню ничего, все забыла. То все кончено
  - Нет, не кончено. Не могу я так оставить этого. Я хоть теперь хочу искупить свой грех.
  - Нечего искупать; что было, то было и прошло, - сказала она, и, чего он никак не ожидал, она вдруг взглянула на него и неприятно, заманчиво и жалостно улыбнулась.
  Маслова никак не ожидала увидать его, особенно теперь и здесь, и потому в первую минуту появление его поразило ее и заставило вспомнить о том, чего она не вспоминала никогда. Она в первую минуту вспомнила смутно о том новом, чудном мире чувств и мыслей, который открыт был ей прелестным юношей, любившим ее и любимым ею, и потом об его непонятной жестокости и целом ряде унижений, страданий, которые последовали за этим волшебным счастьем и вытекали из него. И ей сделалось больно. Но, не будучи в силах разобраться в этом, она поступила и теперь, как поступала всегда: отогнала от себя эти воспоминания и постаралась застлать их особенным туманом развратной жизни; так точно она сделала и теперь. В первую минуту она соединила теперь сидящего перед ней человека с тем юношей, которого она когда-то любила, но потом, увидав, что это слишком больно, она перестала соединять его с тем. Теперь этот чисто одетый, выхоленный господин с надушенной бородой был для нее не тот Нехлюдов, которого она любила, а только один из тех людей, которые, когда им нужно было, пользовались такими существами, как она, и которыми такие существа, как она, должны были пользоваться как можно для себя выгоднее. И потому она заманчиво улыбнулась ему. Она помолчала, обдумывая, чем бы воспользоваться от него.
  - То все кончено, - сказала она. - Теперь вот осудили в каторгу.
  И губы ее задрожали, когда она выговорила это страшное слово.
  - Я знал, я уверен был, что вы не виноваты, - сказал Нехлюдов.
  - Известно, не виновата. Разве я воровка или грабительница. У нас говорят, что все от адвоката, - продолжала она. - Говорят, надо прошение подать. Только дорого, говорят, берут...
  - Да, непременно, - сказал Нехлюдов. - Я уже обратился к адвокату.
  - Надо не пожалеть денег, хорошего, - сказала она,
  - Я все сделаю, что возможно.
  Наступило молчание.
  Она опять так же улыбнулась,
  - А я хочу вас попросить... денег, если можете. Немного... десять рублей, больше не надо, - вдруг сказала она.
  - Да, да, - сконфуженно заговорил Нехлюдов и взялся за бумажник.
  Она быстро взглянула на смотрителя, который ходил взад и вперед по камере.
  - При нем не давайте, а когда он отойдет, а то отберут.
  Нехлюдов достал бумажник, как только смотритель отвернулся, но не успел передать десятирублевую бумажку, как смотритель опять повернулся к ним лицом. Он зажал ее в руке.
  "Ведь это мертвая женщина", - думал он, глядя на это когда-то милое, теперь оскверненное пухлое лицо с блестящим нехорошим блеском черных косящих глаз, следящих за смотрителем и его рукою с зажатой бумажкой. И на него нашла минута колебания.
  Опять тот искуситель, который говорил вчера ночью, заговорил в душе Нехлюдова, как всегда, стараясь вывести его из вопросов, о том, что должно сделать, к вопросу о том, что выйдет из его поступков и что полезно.
  "Ничего ты не сделаешь с этой женщиной, - говорил этот голос, - только себе на шею повесишь камень, который утопит тебя и помешает тебе быть полезным другим. Дать ей денег, все, что есть, проститься с ней и кончить все навсегда?" - подумалось ему.
  Но тут же он почувствовал, что теперь, сейчас, совершается нечто самое важное в его душе, что его внутренняя жизнь стоит в эту минуту как бы на колеблющихся весах, которые малейшим усилием могут быть перетянуты в ту или другую сторону. И он сделал это усилие, призывая того бога, которого он вчера почуял в своей душе, и бог тут же отозвался в нем. Он решил сейчас сказать ей все.
  - Катюша! Я пришел к тебе просить прощения, а ты не ответила мне, простила ли ты меня, простишь ли ты меня когда-нибудь, - сказал он, вдруг переходя на "ты".
  Она не слушала его, а глядела то на его руку, то на смотрителя. Когда смотритель отвернулся, она быстро протянула к нему руку, схватила бумажку и положила за пояс.
  - Чудно, что говорите, - сказала она, презрительно, как ему показалось, улыбаясь.
  Нехлюдов чувствовал, что в ней есть что-то прямо враждебное ему, защищающее ее такою, какая она теперь, и мешающее ему проникнуть до ее сердца.
  Но, удивительное дело, это его не только не отталкивало, но еще больше какой-то особенной, новой силой притягивало к ней. Он чувствовал, что ему должно разбудить ее духовно, что это страшно трудно; но самая трудность этого дела привлекала его. Он испытывал к ней теперь чувство такое, какого он никогда не испытывал прежде ни к ней, ни к кому-либо другому в котором не было ничего личного: он ничего не жедал себе от нее, а желал только того, чтобы она перестала быть такою, какою она была теперь, чтобы она пробудилась и стала такою, какою она была прежде.
  - Катюша, зачем ты так говоришь? Я ведь знаю тебя, помню тебя тогда, в Панове...
  - Что старое поминать, - сухо сказала она.
  - Я вспоминаю затем, чтобы загладить, искупить свой грех, Катюша, - начал он и хотел было сказать о том, что он женится на ней, но он встретил ее взгляд и прочел в нем что-то такое страшное и грубое, отталкивающее, что не мог договорить.
  В это время посетители стали выходить. Смотритель подошел к Нехлюдову и сказал, что время свидания кончилось Маслова встала, покорно ожидая, когда ее отпустят.
  - Прощайте, мне еще многое нужно сказать вам, но, как видите, теперь нельзя, - сказал Нехлюдов и протянул руку. - Я приду еще.
  - Кажется, все сказали...
  Она подала руку, но не пожала.
  - Нет, я постараюсь видеться с вами еще, где бы можно переговорить, и тогда скажу очень важное, что нужно сказать вам, - сказал Нехлюдов.
  - Что же, приходите, - сказала она, улыбаясь той улыбкой, которой улыбалась мужчинам, которым хотела нравиться.
  - Вы ближе для меня, чем сестра, - сказал Нехлюдов.
  - Чудно, - повторила она и, покачивая головой, ушла за решетку.

    XLIV

  При первом свидании Нехлюдов ожидал, что, увидав его, узнав его намерение служить ей и его раскаяние, Катюша обрадуется и умилится и станет опять Катюшей, но, к ужасу своему, он увидал, что Катюши не было, а была одна Маслова. Это удивило и ужаснуло его.
  Преимущественно удивляло его то, что Маслова не только не стыдилась своего положения - не арестантки
  (этого она стыдилась), а своего положения проститутки, - но как будто даже была довольна, почти гордилась им. А между тем это и не могло быть иначе. Всякому человеку, для того чтобы действовать, необходимо считать свою деятельность важною и хорошею. И потому, каково бы ни было положение человека, он непременно составит себе такой взгляд на людскую жизнь вообще, при котором его деятельность будет казаться ему важною и хорошею.
  Обыкновенно думают, что вор, убийца, шпион, проститутка, признавая свою профессию дурною, должны стыдиться ее. Происходит же совершенно обратное. Люди, судьбою и своими грехами-ошибками поставленные в известное положение, как бы оно ни было неправильно, составляют себе такой взгляд на жизнь вообще, при котором их положение представляется им хорошим и уважительным. Для поддержания же такого взгляда люди инстинктивно держатся того круга людей, в котором признается составленное ими о жизни и о своем в ней месте понятие. Нас это удивляет, когда дело касается воров, хвастающихся своею ловкостью, проституток - своим развратом, убийц - своей жестокостью. Но удивляет это нас только потому, что кружок-атмосфера этих людей ограничена и, главное, что мы находимся вне ее. Но разве не то же явление происходит среди богачей, хвастающихся своим богатством, то есть грабительством, военноначальников, хвастающихся своими победами, то есть убийством, властителей, хвастающихся своим могуществом, то есть насильничеством? Мы не видим в этих людях извращения понятия о жизни, о добре и зле для оправдания своего положения только потому, что круг людей с такими извращенными понятиями больше и мы сами принадлежим к нему.
  И такой взгляд на свою жизнь и свое место в мире составился у Масловой. Она была проститутка, приговоренная к каторге, и, несмотря на это, она составила себе такое мировоззрение, при котором могла одобрить себя и даже гордиться перед людьми своим положением.
  Мировоззрение это состояло в том, что главное благо всех мужчин, всех без исключения - старых, молодых, гимназистов, генералов, образованных, необразованных, - состоит в половом общении с привлекательными женщинами, и потому все мужчины, хотя и притворяются, что заняты другими делами, в сущности желают только одного этого. Она же - привлекательная женщина - может удовлетворять или же не удовлетворять это их желание, и потому она - важный и нужный человек. Вся ее прежняя и теперешняя жизнь была подтверждением справедливости этого взгляда.
  В продолжение десяти лет она везде, где бы она ни была, начиная с Нехлюдова и старика станового и кончая острожными надзирателями, видела, что все мужчины нуждаются в ней; она не видела и не замечала тех мужчин, которые не нуждались в ней. И потому весь мир представлялся ей собранием обуреваемых похотью людей, со всех сторон стороживших ее и всеми возможными средствами - обманом, насилием, куплей, хитростью - старающихся овладеть ею.
  Так понимала жизнь Маслова, и при таком понимании жизни она была не только не последний, а очень важный человек. И Маслова дорожила таким пониманием жизни больше всего на свете, не могла не дорожить им, потому что, изменив такое понимание жизни, она теряла то значение, которое такое понимание давало ей среди людей. И для того, чтобы не терять своего значения в жизни, она инстинктивно держалась такого круга людей, которые смотрели на жизнь так же, как и она. Чуя же, что Нехлюдов хочет вывести ее в другой мир, она противилась ему, предвидя, что в том мире, в который он привлекал ее, она должна будет потерять это свое место в жизни, дававшее ей уверенность и самоуважение. По этой же причине она отгоняла от себя и воспоминания первой юности и первых отношений с Нехлюдовым. Воспоминания эти не сходились с ее теперешним миросозерцанием и потому были совершенно вычеркнуты из ее памяти или скорее где-то хранились в ее памяти нетронутыми, но были так заперты, замазаны, как пчелы замазывают гнезда клочней (червей), которые могут погубить всю пчелиную работу, чтобы к ним не было никакого доступа. И потому теперешний Нехлюдов был для нее не тот человек, которого она когда-то любила чистой любовью, а только богатыи господин, которым можно и должно воспользоваться и с которым могли быть только такие отношения, как и со всеми мужчинами.
  "Нет, не мог сказать главного, - думал Нехлюдов, направляясь вместе с народом к выходу. - Я не сказал ей, что женюсь на ней. Не сказал, а сделаю это", - думал он.
  Надзиратели, стоя у дверей, опять, выпуская, в две руки считали посетителей, чтобы не вышел лишний и не остался в тюрьме. То, что его хлопали теперь по спине, не только не оскорбляло его, но он даже и не замечал этого.

    XLV

  Нехлюдову хотелось изменить свою внешнюю жизнь: сдать большую квартиру, распустить прислугу и переехать в гостиницу. Но Аграфена Петровна доказала ему, что не было никакого резона до зимы что-либо изменять в устройстве жизни; летом квартиры никто не возьмет, а жить и держать мебель и вещи где-нибудь да нужно. Так что все усилия Нехлюдова изменить свою внешнюю жизнь (ему хотелось устроиться просто, по-студенчески) не привели ни к чему. Мало того, что все осталось по-прежнему, в доме началась усиленная работа: проветривания, развешивания и выбивания всяких шерстяных и меховых вещей, в которой принимали участие и дворник, и его помощник, и кухарка, и сам Корней. Сначала выносили и вывешивали на веревки какие-то мундиры и странные меховые вещи, которые никогда никем не употреблялись; потом стали выносить ковры и мебель, и дворник с помощником, засучив рукава мускулистых рук, усиленно в такт выколачивали эти вещи, и по всем комнатам распространялся запах нафталина. Проходя по двору и глядя из окон, Нехлюдов удивлялся на то, как ужасно много всего этого было и как все это было несомненно бесполезно. "Единственное употребление и назначение этих вещей, - думал Нехлюдов, - состояло в том, чтобы доставить случай делать упражнения Аграфене Петровне, Корнею, дворнику, его помощнику и кухарке.
  Не стоит изменять формы жизни теперь, когда дело Масловой не решено, - думал Нехлюдов. - Да и слишком трудно это. Все равно само собой все изменится, когда освободят или сошлют ее и я поеду за ней".
  В назначенный адвокатом Фанариным день Нехлюдов приехал к нему. Войдя в его великолепную квартиру собственного дома с огромными растениями и удивительными занавесками в окнах и вообще той дорогой обстановкой, свидетельствующей о дурашных, то есть без труда полученных деньгах, которая бывает только у людей неожиданно разбогатевших, Нехлюдов застал в приемной дожидающихся очереди просителей, как у врачей, уныло сидящих около столов с долженствующими утешать их иллюстрированными журналами. Помощник адвоката, сидевший тут же, у высокой конторки, узнав Нехлюдова, подошел к нему, поздоровался и сказал, что он сейчас скажет принципалу. Но не успел помощник подойти к двери в кабинет, как она сама отворилась, и послышались громкие, оживленные голоса немолодого коренастого человека с красным лицом и с густыми усами, в совершенно новом платье, и самого Фанарина. На обоих лицах было то выражение, какое бывает на лицах людей, только что сделавших выгодное, но не совсем хорошее дело.
  - Сами виноваты, батюшка, - улыбаясь, говорил Фанарин.
  - И рад бы в рай, да грехи не пущают.
  - Ну, ну, мы знаем.
  И оба ненатурально засмеялись.
  - А, князь, пожалуйте, - сказал Фанарин, увидав Нехлюдова, и, кивнув еще раз удалявшемуся купцу, ввел Нехлюдова в свой строгого стиля деловой кабинет. - Пожалуйста, курите, - сказал адвокат, садясь против Нехлюдова и сдерживая улыбку, вызываемую успехом предшествующего дела.
  - Благодарю, я о деле Масловой.
  - Да, да, сейчас. У, какие шельмы эти толстосумы! - сказал он. - Видели этого молодца? У него миллионов двенадцать капитала. А говорит: пущает. Ну, а если только может вытянуть у вас двадцатипятирублевый билет - зубами вырвет.
  "Он говорит "пущает", а ты говоришь "двадцатипятирублевый билет", - думал между тем Нехлюдов, чувствуя непреодолимое отвращение к этому развязному человеку, тоном своим желающему показать, что он с ним, с Нехлюдовым, одного, а с пришедшими клиентами и остальными - другого, чуждого им лагеря.
  - Уж очень он меня измучал - ужасный негодяй. Хотелось душу отвести, - сказал адвокат, как бы оправдываясь в том, что говорит не о деле. - Ну-с, о вашем деле... Я его прочел внимательно и "содержания оной не одобрил", как говорится у Тургенева, то есть адвокатишко был дрянной и все поводы кассации упустил.
  - Так что же вы решили?
  - Сию минуту. Скажите ему, - обратился он к вошедшему помощнику, - что, как я сказал, так и будет; может - хорошо, не может - не надо.
  - Да он не согласен.
  - Ну, и не надо, - сказал адвокат, и лицо у него из радостного и добродушного вдруг сделалось мрачное и злое.
  - Вот говорят, что адвокаты даром деньги берут, - сказал он, наводя на свое лицо опять прежнюю приятность. - Я выпростал одного несостоятельного должника из совершенно неправильного обвинения, и теперь они все ко мне лезут А каждое такое дело стоит огромного труда. Ведь и мы тоже, как какой-то писатель говорит, оставляем кусочек мяса в чернильнице. Ну-с, так ваше дело, или дело, которое интересует вас, - продолжал он, - ведено скверно, хороших поводов к кассации нет, но все-таки попытаться кассировать можно, и я вот написал следующее.
  Он взял лист исписанной бумаги и, быстро проглатывая некоторые неинтересные формальные слова и особенно внушительно произнося другие, начал читать:
  - "В Уголовный кассационный департамент и так далее и так далее, такой-то и так далее жалоба. Решением состоявшегося и так далее, и так далее вердикта и так далее, признана такая-то Маслова виновною в лишении жизни посредством отравления купца Смелькова и на основании 1454 статьи Уложения приговорена к и так далее каторжные работы и так далее".
  Он остановился; очевидно, несмотря на большую привычку, он все-таки с удовольствием слушал свое произведение.
  - "Приговор этот является результатом столь важных процессуальных нарушений и ошибок, - продолжал он внушительно, - что подлежит отмене. Во-первых, чтение во время судебного следствия акта исследования внутренностей Смелькова было прервано в самом начале председателем" - раз.
  - Да ведь это обвинитель требовал чтения, - с удивлением сказал Нехлюдов.
  - Все равно, защита могла иметь основания требовать того же самого.
  - Но ведь это уже совсем ни на что не нужно было.
  - Все-таки это повод. Далее: "Во-вторых, защитник Масловой, - продолжал он читать, - был остановлен во время речи председателем, когда, желая охарактеризовать личность Масловой, он коснулся внутренних причин ее падения, на том основании, что слова защитника якобы не относятся прямо к делу, а между тем в делах уголовных, как то было неоднократно указываемо сенатом, выяснение характера и вообще нравственного облика подсудимого имеет первенствующее значение, хотя бы для правильного решения вопроса о вменении" - два, - сказал он, взглянув на Нехлюдова.
  - Да ведь он очень плохо говорил, так что нельзя было ничего понять, - еще более удивляясь, сказал Нехлюдов.
  - Малый глупый совсем и, разумеется, ничего не мог сказать путного, - смеясь, сказал Фанарин, - но все-таки повод. Ну-с, потом. "В-третьих, в заключительном слове своем председатель, вопреки категорического требования 1 пункта 801 статьи Устава уголовного судопроизводства, не разъяснил присяжным заседателям, из каких юридических элементов слагается понятие о виновности, и не сказал им, что они имеют право, признав доказанным факт дачи Масловою яду Смелькову, не вменить ей это деяние в вину за отсутствием у нее умысла на убийство и таким образом признать ее виновною не в уголовном преступлении, а лишь в проступке - неосторожности, последствием коей, неожиданным для Масловой, была смерть купца". Это вот главное.
  - Да мы и сами могли понять это. Это наша ошибка.
  - "И наконец, в-четвертых, - продолжал адвокат, - присяжными заседателями ответ на вопрос суда о виновности Масловой был дан в такой форме, которая заключала в себе явное противоречие. Маслова обвинялась в умышленном отравлении Смелькова с исключительно корыстною целью, каковая являлась единственным мотивом убийства, присяжные же в ответе своем отвергли цель ограбления и участие Масловой в похищении ценностей, из чего очевидно было, что они имели в виду отвергнуть и умысел подсудимой на убийство и лишь по недоразумению, вызванному неполнотою заключительного слова председателя, не выразили этого надлежащим образом в своем ответе, а потому такой ответ присяжных безусловно требовал применения 816 и 808 статей Устава уголовного судопроизводства, то есть разъяснения присяжным со стороны председателя сделанной ими ошибки и возвращения к новому совещанию и новому ответу на вопрос о виновности подсудимой", - прочел Фанарин.
  - Так почему же председатель не сделал этого?
  - Я бы тоже желал знать почему, - смеясь, сказал Фанарин.
  - Стало быть, сенат исправит ошибку?
  - Это смотря по тому, какие там в данный момент будут заседать богодулы.
  - Как богодулы?
  - Богодулы из богадельни. Ну, так вот-с. Дальше пишем: "Такой вердикт не давал суду права, - продолжал он быстро, - подвергнуть Маслову уголовному наказанию, и применение к ней 3 пункта 771 статьи Устава уголовного судопроизводства составляет резкое и крупное нарушение основных положений нашего уголовного процесса. По изложенным основаниям имею честь ходатайствовать и так далее и так далее об отмене согласно 909, 910, 2 пункта 912 и 928 статей Устава уголовного судопроизводства и так далее и так далее и о передаче дела сего в другое отделение того же суда для нового рассмотрения". Так вот-с, все, что можно было сделать, сделано. Но буду откровенен, вероятия на успех мало. Впрочем, все зависит от состава департамента сената. Если есть рука, похлопочите.
  - Я кое-кого знаю.
  - Да и поскорее, а то они все уедут геморрои лечить, и тогда три месяца надо ждать... Ну, а в случае неуспеха остается прошение на высочайшее имя. Это тоже зависит от закулисной работы. И в этом случае готов служить, то есть не в закулисной, а в составлении прошения.
  - Благодарю вас, гонорар, стало быть...
  - Помощник передаст вам беловую жалобу и скажет.
  - Еще я хотел спросить вас: прокурор дал мне пропуск в тюрьму к этому лицу, в тюрьме же мне сказали, что нужно еще разрешение губернатора для свиданий вне условных дней и места. Нужно ли это?
  - Да, я думаю. Но теперь губернатора нет, правит должностью виц. Но это такой дремучий дурак, что вы с ним едва ли что сделаете.
  - Это Масленников?
  - Да.
  - Я знаю его, - сказал Нехлюдов и встал, чтобы уходить.
  В это время в комнату влетела быстрым шагом маленькая, страшно безобразная, курносая, костлявая, желтая женщина - жена адвоката, очевидно нисколько не унывавшая от своего безобразия. Она не только была необыкновенно оригинально нарядна, - что-то было на ней накручено и бархатное, и шелковое, и ярко-желтое, и зеленое, - но и жидкие волосы ее были подвиты, и она победительно влетела в приемную, сопутствуемая длинным улыбающимся человеком с земляным цветом лица, в сюртуке с шелковыми отворотами и белом галстуке. Это был писатель; его знал по лицу Нехлюдов.
  - Анатоль, - проговорила она, отворяя дверь, - пойдем ко мне. Вот Семен Иванович обещает прочесть свое стихотворение, а ты должен читать о Гаршине непременно.
  Нехлюдов хотел уйти, но жена адвоката пошепталась с мужем и тотчас же обратилась к нему:
  - Пожалуйста, князь, - я вас знаю и считаю излишним представления, - посетите наше литературное утро. Очень будет интересно. Анатоль прелестно читает.
  - Видите, сколько у меня разнообразных дел, - сказал Анатоль, разводя руками, улыбаясь и указывая на жену, выражая этим невозможность противустоять такой обворожительной особе.
  С грустным и строгим лицом и с величайшею учтивостью поблагодарив жену адвоката за честь приглашения, Нехлюдов отказался за неимением возможности и вышел в приемную.
  - Какой гримасник! - сказала про него жена адвоката, когда он вышел.
  В приемной помощник передал Нехлюдову готовое прошение и на вопрос о гонораре сказал, что Анатолий Петрович назначил тысячу рублей, объяснив при этом, что, собственно, таких дел Анатолий Петрович не берет, но делает это для него.
  - Как же подписать прошение, кто должен? - спросил Нехлюдов.
  - Может сама подсудимая, а если затруднительно, то и Анатолий Петрович, взяв от нее доверенность.
  - Нет, я съезжу и возьму ее подпись, - сказал Нехлюдов, радуясь случаю увидать ее раньше назначенного дня.

    XLVI

  В обычное время в остроге просвистели по коридорам свистки надзирателей; гремя железом, отворились двери коридоров и камер, зашлепали босые ноги и каблуки котов, по коридорам прошли парашечники, наполняя воздух отвратительною вонью; умылись, оделись арестанты и арестантки и вышли по коридорам на поверку, а после поверки пошли за кипятком для чая.
  За чаем в этот день по всем камерам острога шли оживленные разговоры о том, что в этот день должны были быть наказаны розгами два арестанта. Один из этих арестантов был хорошо грамотный молодой человек, приказчик Васильев, убивший свою любовницу в припадке ревности. Его любили товарищи по камере за его [182] веселость, щедрость и твердость в отношениях с начальством. Он знал законы и требовал исполнения их. За это начальство не любило его. Три недели тому назад надзиратель ударил парашечника за то, что тот облил его новый мундир щами. Васильев вступился за парашечника, говоря, что нет закона бить арестантов. "Я тебе покажу закон", - сказал надзиратель и изругал Васильева. Васильев ответил тем же. Надзиратель хотел ударить, но Васильев схватил его за руки, подержал так минуты три, повернул и вытолкнул из двери. Надзиратель пожаловался, и смотритель велел посадить Васильева в карцер.
  Карцеры были ряд темных чуланов, запиравшихся снаружи запорами. В темном, холодном карцере не было ни кровати, ни стола, ни стула, так что посаженный сидел или лежал на грязном полу, где через него и на него бегали крысы, которых в карцере было очень много и которые были так смелы, что в темноте нельзя было уберечь хлеба. Они съедали хлеб из-под рук у посаженных и даже нападали на самих посаженных, если они переставали шевелиться. Васильев сказал, что не пойдет в карцер, потому что не виноват. Его повели силой. Он стал отбиваться, и двое арестантов помогли ему вырваться от надзирателей. Собрались надзиратели и между прочим знаменитый своей силой Петров. Арестантов смяли и втолкнули в карцеры. Губернатору тотчас же было донесено о том, что случилось нечто похожее на бунт. Была получена бумага, в которой предписывалось дать главным двум виновникам - Васильеву и бродяге Непомнящему - по тридцать розог.
  Наказание должно было происходить в женской посетительской.
  С вечера все это было известно всем обитателям острога, и по камерам шли оживленные переговоры о предстоящем наказании.
  Кораблева, Хорошавка, Федосья и Маслова сидели в своем углу и, все красные и оживленные, выпив уже водки, которая теперь не переводилась у Масловой и которою она щедро угощала товарок, пили чай и говорили о том же.
  - Разве он буянил или что, - говорила Кораблева про Васильева, откусывая крошечные кусочки сахару всеми своими крепкими зубами. - Он только за товарища стал. Потому нынче драться не велят.
  - Малый, говорят, хорош, - прибавила Федосья, простоволосая, с своими длинными косами, сидевшая на полене против нар, на которых был чайник.
  - Вот бы ему сказать, Михайловна, - обратилась сторожиха к Масловой, подразумевая под "ним" Нехлюдова.
  - Я скажу. Он для меня все Сделает, - улыбаясь и встряхивая головой, отвечала Маслова.
  - Да ведь когда приедет, а они, говорят, сейчас пошли за ними, - сказала Федосья. - Страсть это, - прибавила она, вздыхая.
  - Я однова видела, как в волостном мужика драли. Меня к старшине батюшка свекор послал, пришла я, а он, глядь... - начала сторожиха длинную историю.
  Рассказ сторожихи был прерван звуком голосов и шагов в верхнем коридоре.
  Женщины притихли, прислушиваясь.
  - Поволокли, черти, - сказала Хорошавка. - Запорют они его теперь. Злы уж больно на него надзиратели, потому он им спуска не дает.
  Наверху все затихло, и сторожиха досказала свою историю, как она испужалась в волостном, когда там в сарае мужика секли, как у ней вся внутренность отскочила. Хорошавка же рассказала, как Щеглова плетьми драли, а он и голоса не дал. Потом Федосья убрала чай, и Кораблева и сторожиха взялись за шитье, а Маслова села, обняв коленки, на нары, тоскуя от скуки. Она собралась лечь заснуть, как надзирательница кликнула ее в контору к посетителю.
  - Беспременно скажи про нас, - говорила ей старуха Меньшова, в то время как Маслова оправляла косынку перед зеркалом с облезшей наполовину ртутью, - не мы зажгли, а он сам, злодей, и работник видел; он души не убьет. Ты скажи ему, чтобы он Митрия вызвал. Митрий все ему выложит, как на ладонке; а то что ж это, заперли в замок, а мы и духом не слыхали, а он, злодей, царствует с чужой женой, в кабаке сидит.
  - Не закон это! - подтвердила Кораблиха.
  - Скажу, непременно скажу, - отвечала Маслова. - А то выпить еще для смелости, - прибавила она, подмигнув глазом.
  Кораблиха налила ей полчашки. Маслова выпила, утерлась и в самом веселом расположении духа, повторяя сказанные ею слова: "для смелости", покачивая головой и улыбаясь, пошла за надзирательницей по коридору.

    XLVII

  Нехлюдов уже давно дожидался в сенях. Приехав в острог, он позвонил у входной двери и Подал дежурному надзирателю разрешение прокурора.
  - Вам кого?
  - Видеть арестантку Маслову.
  - Нельзя теперь: смотритель занят.
  - В конторе?

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 178 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа