Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Воскресение, Страница 18

Толстой Лев Николаевич - Воскресение


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

го, в проходе, конвойных, которые снимали с арестантов наручни. Арестанты протягивали руки, и один конвойный ключом отпирал замок на наручнях и снимал их. Другой собирал наручни. Пройдя все мужские вагоны, Нехлюдов подошел к женским. Во втором из них слышался равномерный женский стон с приговорами: "О-о-о! батюшки, о-о-о! батюшки!"
  Нехлюдов прошел мимо и, по указанию конвойного, подошел к окну третьего вагона. Из окна, как только Нехлюдов приблизил к нему голову, пахнуло жаром, насыщенным густым запахом человеческих испарений, и явственно послышались визгливые женские голоса. На всех лавках сидели раскрасневшиеся потные женщины в халатах и кофтах и звонко переговаривались. Приблизившееся к решетке лицо Нехлюдова обратило их внимание. Ближайшие замолкли и подвинулись к нему. Маслова в одной кофте и без косынки сидела у противоположного окна. Ближе сюда сидела белая улыбающаяся Федосья. Узнав Нехлюдова, она толкнула Маслову и рукой показала ей на окно. Маслова поспешно встала, накинула на черные волосы косынку и с оживившимся красным и потным улыбающимся лицом подошла к окну и взялась за решетку.
  - И жарко же, - сказала она, радостно улыбаясь.
  - Получили вещи?
  - Получила, благодарю.
  - Не нужно ли чего? - спросил Нехлюдов, чувствуя, как, точно из каменки, несет жаром из раскаленного вагона.
  - Ничего не нужно, благодарю.
  - Напиться бы, - сказала Федосья.
  - Да, напиться бы, - повторила Маслова.
  - Да разве у вас нет воды?
  - Ставят, да всю выпили.
  - Сейчас, - сказал Нехлюдов, - я попрошу конвойного. Теперь до Нижнего не увидимся.
  - А вы разве едете? - как будто не зная этого, сказала Маслова, радостно взглянув на Нехлюдова.
  - Еду с следующим поездом.
  Маслова ничего не сказала и только через несколько секунд глубоко вздохнула.
  - Что ж это, барин, правда, что двенадцать человек арестантов уморили до смерти? - сказала грубым мужицким голосом старая суровая арестантка.
  Это была Кораблева.
  - Я не слышал, что двенадцать. Я видел двух, - сказал Нехлюдов.
  - Сказывают, двенадцать, Ужли ж им ничего за это не будет? То-то дьяволы!
  - А из женщин никто не заболел? - спросил Нехлюдов.
  - Бабы тверже, - смеясь, сказала другая низенькая арестантка, - только вот одна рожать вздумала. Вот заливается, - сказала она, указывая на соседний вагон, из которого слышались все те же стоны.
  - Вы говорите, не надо ли чего, - сказала Маслова, стараясь удержать губы от радостной улыбки, - нельзя ли эту женщину оставить, а то мучается. Вот бы сказали начальству.
  - Да, я скажу.
  - Да вот еще нельзя ли ей Тараса, мужа своего, повидать, - прибавила она, глазами указывая на улыбающуюся Федосью. - Ведь он с вами едет.
  - Господин, нельзя разговаривать, - послышался голос конвойного унтер-офицера. Это был не тот, который пустил Нехлюдова.
  Нехлюдов отошел и пошел искать начальника, чтоб просить его о рожающей женщине и о Тарасе, но долго не мог найти его и добиться ответа от конвойных. Они были в большой суете: одни вели куда-то какого-то арестанта, другие бегали закупать себе провизию и размещали свои вещи по вагонам, третьи прислуживали даме, ехавшей с конвойным офицером, и неохотно отвечали на вопросы Нехлюдова.
  Нехлюдов увидал конвойного офицера уже после второго звонка. Офицер, обтирая своей короткой рукой закрывавшие ему рот усы и подняв плечи, выговаривал за что-то фельдфебелю.
  - Вам что, собственно, надо? - спросил он Нехлюдова.
  - У вас женщина рожает в вагоне, так я думал, надо бы...
  - Ну и пускай рожает. Тогда видно будет, - сказал конвойный, проходя в свой вагон и бойко размахивая своими короткими руками.
  В это время прошел кондуктор с свистком в руке; послышался последний звонок, свисток, и среди провожавших на платформе и в женском вагоне послышался плач и причитанья. Нехлюдов стоял рядом с Тарасом на платформе и смотрел, как один за другим тянулись мимо него вагоны с решетчатыми окнами и виднеющимися из них бритыми головами мужчин. Потом поравнялся первый женский вагон, в окне которого видны были головы простоволосых и в косынках женщин; потом второй вагон, в котором слышался все тот же стон женщины, потом вагон, в котором была Маслова. Она вместе с другими стояла у окна и смотрела на Нехлюдова и жалостно улыбалась ему.

    XXXIX

  До отхода пассажирского поезда, с которым ехал Нехлюдов, оставалось два часа. Нехлюдов сначала думал в этот промежуток съездить еще к сестре, но теперь, после впечатлений этого утра, почувствовал себя до такой степени взволнованным и разбитым, что, сев на диванчик первого класса, совершенно неожиданно почувствовал такую сонливость, что повернулся на бок, положил под щеку ладонь и тотчас же заснул.
  Его разбудил лакей во фраке, с значком и салфеткой.
  - Господин, господин, не вы ли будете Нехлюдов, князь? Барыня вас ищут.
  Нехлюдов вскочил, протирая глаза, и вспомнил, где он и все то, что было в нынешнее утро.
  В его воспоминании были: шествие арестантов, мертвецы, вагоны с решетками и запертые там женщины, из которых одна мучается без помощи родами, а другая жалостно улыбается ему из-за железной решетки. В действительности же было перед ним совсем другое: уставленный бутылками, вазами, канделябрами и приборами стол, снующие около стола проворные лакеи. В глубине залы перед шкафом, за вазами с плодами и бутылками, буфетчик и спины подошедших к буфету отъезжающих.
  В то время как Нехлюдов переменял лежачее положение на сидячее и понемногу опоминался, он заметил, что все бывшие в комнате с любопытством смотрели на что-то происходившее в дверях. Он посмотрел туда же и увидал шествие людей, несших на кресле даму в воздушном покрывале, окутывающем ей голову. Передний носильщик был лакей и показался знакомым Нехлюдову. Задний был тоже знакомый швейцар с галуном на фуражке. Позади кресла шла элегантная горничная в фартуке и кудряшках и несла узелок, какой-то круглый предмет в кожаном футляре и зонтики. Еще позади, с своими брылами и апоплексической шеей, выпятив грудь, шел князь Корчагин в дорожной фуражке и еще сзади - Мисси, Миша, двоюродный брат, и знакомый Нехлюдову дипломат Остен с своей длинной шеей, выдающимся кадыком и всегда веселым видом и настроением. Он шел, что-то внушительно, но, очевидно, шутовски досказывая улыбавшейся Мисси. Сзади шел доктор, сердито куря папиросу.
  Корчагины переезжали из своего подгородного имения к сестре княгини в ее имение по Нижегородской дороге.
  Шествие носильщиков, горничной и доктора проследовало в дамскую комнату, вызывая любопытство и уважение всех присутствующих. Старый же князь, присев к столу, тотчас же подозвал к себе лакея и стал что-то заказывать ему. Мисси с Остеном тоже остановились в столовой и только что хотели сесть, как увидали в дверях знакомую и пошли ей навстречу. Знакомая эта была Наталья Ивановна. Наталья Ивановна, сопутствуемая Аграфеной Петровной, оглядываясь по сторонам, входила в столовую. Она почти в одно и то же время увидала Мисси и брата. Она прежде подошла к Мисси, только кивнув головой Нехлюдову; но, поцеловавшись с Мисси, тотчас же обратилась к нему.
  - Наконец-то я нашла тебя, - сказала она.
  Нехлюдов встал, поздоровался с Мисси, Мишей и Остеном и остановился, разговаривая. Мисси рассказала ему про пожар их дома в деревне, заставивший их переезжать к тетке. Остен по этому случаю стал рассказывать смешной анекдот про пожар.
  Нехлюдов, не слушая Остена, обратился к сестре.
  - Как я рад, что ты приехала, - сказал он.
  - Я уже давно приехала, - сказала она. - Мы с Аграфеной Петровной. - Она указала на Аграфену Петровну, которая в шляпе и ватерпруфе с ласковым достоинством издалека конфузливо поклонилась Нехлюдову, не желая мешать ему. - Везде искали тебя.
  - А я тут заснул. Как я рад, что ты приехала, - повторил Нехлюдов. - Я письмо тебе начал писать, - сказал он.
  - Неужели? - сказала она испуганно. - О чем же?
  Мисси с своими кавалерами, заметив, что между братом и сестрой начинается интимный разговор, отошла в сторону. Нехлюдов же с сестрой сели у окна на бархатный диванчик подле чьих-то вещей, пледа и картонки.
  - Я вчера, когда ушел от вас, хотел вернуться и покаяться, но не знал, как он примет, - сказал Нехлюдов. - Я нехорошо говорил с твоим мужем, и меня это мучало, - сказал он.
  - Я знала, я уверена была, - сказала сестра, - что ты не хотел. Ведь ты знаешь...
  И слезы выступили у ней на глаза, и она коснулась его руки. Фраза эта была неясна, но он понял ее вполне и был тронут тем, что она означала. Слова ее означали то, что, кроме ее любви, владеющей всею ею, - любви к своему мужу, для нее важна и дорога ее любовь к нему, к брату, и что всякая размолвка с ним - для нее тяжелое страдание.
  - Спасибо, спасибо тебе... Ах, что я видел нынче, - сказал он, вдруг вспомнив второго умершего арестанта. - Два арестанта убиты.
  - Как убиты?
  - Так убиты. Их повели в этот жар. И два умерло от солнечного удара.
  - Не может быть! как? нынче? сейчас?
  - Да, сейчас. Я видел их трупы.
  - Но отчего убили? Кто убил? - сказала Наталья Ивановна.
  - Убили те, кто насильно вели их, - раздраженно сказал Нехлюдов, чувствуя, что она смотрит и на это дело глазами своего мужа.
  - Ах, боже мой! - сказала Аграфена Петровна, подошедшая ближе к ним.
  - Да, мы не имеем ни малейшего понятия о том, что делается с этими несчастными, а надо это знать, - прибавил Нехлюдов, глядя на старого князя, который, завязавшись салфеткой, сидел у стола за крюшоном и в это самое время оглянулся на Нехлюдова.
  - Нехлюдов! - крикнул он, - хотите прохладиться? На дорогу отлично!
  Нехлюдов отказался и отвернулся.
  - Но что же ты сделаешь? - продолжала Наталья Ивановна.
  - Что могу. Я не знаю, но чувствую, что должен что-то сделать. И что могу, то сделаю.
  - Да, да, я это понимаю. Ну, а с этими, - сказала она, улыбаясь и указывая глазами на Корчагина, - неужели совсем кончено?
  - Совсем, и я думаю, что с обеих сторон без сожаления.
  - Жаль. Мне жаль. Я ее люблю. Но положим, что это так. Но для чего ты хочешь связать себя? - прибавила она робко. - Для чего ты едешь?
  - Еду потому, что так должно, - серьезно и сухо сказал Нехлюдов, как бы желая прекратить этот разговор.
  Но сейчас же ему стало совестно за свою холодность к сестре. "Отчего не сказать ей всего, что я думаю? - подумал он. - И пускай и Аграфена Петровна услышит", - сказал он себе, взглянув на старую горничную. Присутствие Аграфены Петровны еще более поощряло его повторить сестре свое решение.
  - Ты говоришь о моем намерении жениться на Катюше? Так видишь ли, я решил это сделать, но она определенно и твердо отказала мне, - сказал он, и голос его дрогнул, как дрожал всегда, когда он говорил об этом. - Она не хочет моей жертвы и сама жертвует, для нее, в ее положении, очень многим, и я не могу принять этой жертвы, если это минутное. И вот я еду за ней и буду там, где она будет, и буду, сколько могу, помогать, облегчать ее участь.
  Наталья Ивановна ничего не сказала. Аграфена Петровна вопросительно глядела на Наталью Ивановну и покачивала головой. В это время из дамской комнаты вышло опять шествие. Тот же красавец лакей Филипп и швейцар несли княгиню. Она остановила носильщиков, подманила к себе Нехлюдова и, жалостно изнывая, подала ему белую в перстнях руку, с ужасом ожидая твердого пожатия.
  - Epouvantable! {Ужасно! (франц.)} - сказала она про жару. - Я не переношу этого. Ce climat me tue {Этот климат меня убивает (франц.).}. - И, поговорив об ужасах русского климата и пригласив Нехлюдова приехать к ним, она дала знак носильщикам. - Так непременно приезжайте, - прибавила она, на ходу оборачивая свое длинное лицо к Нехлюдову.
  Нехлюдов вышел на платформу. Шествие княгини направилось направо, к первому классу. Нехлюдов же с артельщиком, несшим вещи, и Тарасом с своим мешком пошли налево.
  - Вот это мой товарищ, - сказал Нехлюдов сестре, указывая на Тараса, историю которого он рассказывал ей прежде.
  - Да неужели в третьем классе? - спросила Наталья Ивановна, когда Нехлюдов остановился против вагона третьего класса и артельщик с вещами и Тарас вошли в него.
  - Да мне удобнее, я с Тарасом вместе, - сказал он. - Да вот еще что, - прибавил он, - до сих пор я еще не отдал в Кузминском землю крестьянам, так что в случае моей смерти твои дети наследуют.
  - Дмитрий, перестань, - сказала Наталья Ивановна.
  - Если же я и отдам, то одно, что могу сказать, это то, что все остальное будет их, так как едва ли я женюсь, а если женюсь, то не будет детей... так что...
  - Дмитрий, пожалуйста, не говори этого, - говорила Наталья Ивановна, а между тем Нехлюдов видел, что она была рада слышать то, что он сказал.
  Впереди, перед первым классом, стояла только небольшая толпа народа, все еще смотревшая на тот вагон, в который внесли княгиню Корчагину. Остальной народ был уже весь по местам. Запоздавшие пассажиры, торопясь, стучали по доскам платформы, кондуктора захлопывали дверцы и приглашали едущих садиться, а провожающих выходить.
  Нехлюдов вошел в накаленный солнцем жаркий и вонючий вагон и тотчас же вышел на тормоз.
  Наталья Ивановна стояла против вагона в своей модной шляпе и накидке рядом с Аграфеной Петровной и, очевидно, искала предмета разговора и не находила. Нельзя даже было сказать: "Ecrivez" {Пишите (франц.).}, потому что они уже давно с братом смеялись над этой обычной фразой уезжающих. Тот коротенький разговор о денежных делах и наследстве сразу разрушил установившиеся было между ними нежно-братские отношения; они чувствовали себя теперь отчужденными друг от друга. Так что Наталья Ивановна была рада, когда поезд тронулся, и можно было только, кивая головой, с грустным и ласковым лицом говорить: "Прощай, ну, прощай, Дмитрий!" Но как только вагон отъехал, она подумала о том, как передаст она мужу свой разговор с братом, и лицо ее стало серьезно и озабоченно.
  И Нехлюдову, несмотря на то, что он ничего, кроме самых добрых чувств, не питал к сестре и ничего не скрывал от нее, теперь было тяжело, неловко с ней и хотелось поскорее освободиться от нее. Он чувствовал, что нет больше той Наташи, которая когда-то была так близка ему, а есть только раба чуждого ему и неприятного черного волосатого мужа. Он ясно увидал это, потому что лицо ее осветилось особенным оживлением только тогда, когда он заговорил про то, что занимало ее мужа - про отдачу земли крестьянам, про наследство. И это было грустно ему.

    XL

  Жара в накаленном в продолжение целого дня солнцем и полном народа большом вагоне третьего класса была такая удушливая, что Нехлюдов не пошел в вагон, а остался на тормозе. Но и тут дышать нечем было, и Нехлюдов вздохнул всею грудью только тогда, когда вагоны выкатились из-за домов и подул сквозной ветер. "Да, убили", - повторил он себе слова, сказанные сестре. И в воображении его из-за всех впечатлений нынешнего дня с необыкновенной живостью возникло прекрасное лицо второго мертвого арестанта с улыбающимся выражением губ, строгим выражением лба и небольшим крепким ухом под бритым синеющим черепом. "И что ужаснее всего, это то, что убили, и никто не знает, кто его убил. А убили. Повели его, как и всех арестантов, по распоряжению Масленникова. Масленников, вероятно, сделал свое обычное распоряжение, подписал с своим дурацким росчерком бумагу с печатным заголовком и, конечно, уж никак не сочтет себя виноватым. Еще меньше может счесть себя виноватым острожный доктор, свидетельствовавший арестантов. Он аккуратно исполнил свою обязанность, отделил слабых и никак не мог предвидеть ни этой страшной жары, ни того, что их поведут так поздно и такой кучей. Смотритель?.. Но смотритель только исполнил предписание о том, чтобы в такой-то день отправить столько-то каторжных, ссыльных, мужчин, женщин. Тоже не может быть виноват и конвойный, которого обязанность состояла в том, чтобы счетом принять там-то столько-то и там-то сдать столько же. Вел он партию, как обыкновенно и как полагается, и никак не мог предвидеть, что такие сильные люди, как те два, которых видел Нехлюдов, не выдержат и умрут.
  Никто не виноват, а люди убиты и убиты все-таки этими самыми не виноватыми в этих смертях людьми.
  Сделалось все это оттого, - думал Нехлюдов, - что все эти люди - губернаторы, смотрители, околоточные, городовые - считают, что есть на свете такие положения, в которых человеческое отношение с человеком не обязательно. Ведь все эти люди - и Масленников, и смотритель, и конвойный, - все они, если бы не были губернаторами, смотрителями, офицерами, двадцать раз подумали бы о том, можно ли отправлять людей в такую жару и такой кучей, двадцать раз дорогой остановились бы и, увидав, что человек слабеет, задыхается, вывели бы его из толпы, свели бы его в тень, дали бы воды, дали бы отдохнуть и, когда случилось несчастье, выказали бы сострадание. Они не сделали этого, даже мешали делать это другим только потому, что они видели перед собой не людей и свои обязанности перед ними, а службу и ее требования, которые они ставили выше требований человеческих отношений. В этом все, - думал Нехлюдов. - Если можно признать, что что бы то ни было важнее чувства человеколюбия, хоть на один час и хоть в каком-нибудь одном, исключительном случае, то нет преступления, которое нельзя бы было совершать над людьми, не считая себя виноватым".
  Нехлюдов так задумался, что и не заметил, как погода переменилась: солнце скрылось за передовым низким, разорванным облаком, и с западного горизонта надвигалась сплошная светло-серая туча, уже выливавшаяся там, где-то далеко, над полями и лесами, косым спорым дождем. От тучи тянуло влажным дождевым воздухом. Изредка тучу разрезали молнии, и с грохотом вагонов все чаще и чаще смешивался грохот грома. Туча становилась ближе и ближе, косые капли дождя, гонимые ветром, стали пятнать площадку тормоза и пальто Нехлюдова. Он перешел на другую сторону и, вдыхая влажную свежесть и хлебный запах давно ждавшей дождя земли, смотрел на мимо бегущие сады, леса, желтеющие поля ржи, зеленые еще полосы овса и черные борозды темно-зеленого цветущего картофеля. Все как будто покрылось лаком: зеленое становилось зеленее, желтое - желтее, черное - чернее.
  - Еще, еще! - говорил Нехлюдов, радуясь на оживающие под благодатным дождем поля, сады, огороды.
  Сильный дождь лил недолго. Туча частью вылилась, частью пронеслась, и на мокрую землю падали уже последние прямые, частые, мелкие капли. Солнце опять выглянуло, все заблестело, а на востоке загнулась над горизонтом невысокая, но яркая, с выступающим фиолетовым цветом, прерывающаяся только в одном конце радуга.
  "Да, о чем бишь я думал? - спросил себя Нехлюдов, когда все эти перемены в природе кончились и поезд спустился в выемку с высокими откосами. - Да, я думал о том, что все эти люди: смотритель, конвойные, все эти служащие, большей частью кроткие, добрые люди, сделались злыми только потому, что они служат".
  Он вспомнил равнодушие Масленникова, когда он говорил ему о том, что делается в остроге, строгость смотрителя, жестокость конвойного офицера, когда он не пускал на подводы и не обратил внимания на то, что в поезде мучается родами женщина. "Все эти люди, очевидно, были неуязвимы, непромокаемы для самого простого чувства сострадания только потому, что они служили. Они, как служащие, были непроницаемы для чувства человеколюбия, как эта мощеная земля для дождя, - думал Нехлюдов, глядя на мощенный разноцветными камнями скат выемки, по которому дождевая вода не впитывалась в землю, а сочилась ручейками. - Может быть, и нужно укладывать камнями выемки, но грустно смотреть на эту лишенную растительности землю, которая бы могла родить хлеб, траву, кусты, деревья, как те, которые виднеются вверху выемки. То же самое и с людьми, - думал Нехлюдов, - может быть, и нужны эти губернаторы, смотрители, городовые, но ужасно видеть людей, лишенных главного человеческого свойства - любви и жалости друг к другу.
  Все дело в том, - думал Нехлюдов, - что люди эти признают законом то, что не есть закон, и не признают законом то, что есть вечный, неизменный, неотложный закон, самим богом написанный в сердцах людей. От этого-то мне и бывает так тяжело с этими людьми, - думал Нехлюдов. - Я просто боюсь их. И действительно, люди эти страшны. Страшнее разбойников. Разбойник все-таки может пожалеть - эти же не могут пожалеть: они застрахованы от жалости, как эти камни от растительности. Вот этим-то они ужасны. Говорят, ужасны Пугачевы, Разины. Эти в тысячу раз ужаснее, - продолжал он думать. - Если бы была задана психологическая задача: как сделать так, чтобы люди нашего времени, христиане, гуманные, просто добрые люди, совершали самые ужасные злодейства, не чувствуя себя виноватыми, то возможно только одно решение: надо, чтобы было то самое, что есть, надо, чтобы эти люди были губернаторами, смотрителями, офицерами, полицейскими, то есть, чтобы, во-первых, были уверены, что есть такое дело, называемое государственной службой, при котором можно обращаться с людьми, как с вещами, без человеческого, братского отношения к ним, а во-вторых, чтобы люди этой самой государственной службой были связаны так, чтобы ответственность за последствия их поступков с людьми не падала ни на кого отдельно. Вне этих условий нет возможности в наше время совершения таких ужасных дел, как те, которые я видел нынче. Все дело в том, что люди думают, что есть положения, в которых можно обращаться с человеком без любви, а таких положений нет. С вещами можно обращаться без любви: можно рубить деревья, делать кирпичи, ковать железо без любви; но с людьми нельзя обращаться без любви, так же как нельзя обращаться с пчелами без осторожности. Таково свойство пчел. Если станешь обращаться с ними без осторожности, то им повредишь и себе. То же и с людьми. И это не может быть иначе, потому что взаимная любовь между людьми есть основной закон жизни человеческой. Правда, что человек не может заставить себя любить, как он может заставить себя работать, но из этого не следует, что можно обращаться с людьми без любви, особенно если чего-нибудь требуешь от них. Не чувствуешь любви к людям - сиди смирно, - думал Нехлюдов, обращаясь к себе, - занимайся собой, вещами, чем хочешь, но только не людьми. Как есть можно без вреда и с пользой только тогда, когда хочется есть, так и с людьми можно обращаться с пользой и без вреда только тогда, когда любишь. Только позволь себе обращаться с людьми без любви, как ты вчера обращался с зятем, и нет пределов жестокости и зверства по отношению других людей, как это я видел сегодня, и нет пределов страдания для себя, как я узнал это из всей своей жизни. Да, да, это так, - думал Нехлюдов. - Это хорошо, хорошо!" - повторял он себе, испытывая двойное наслаждение - прохлады после мучительной жары и сознания достигнутой высшей ступени ясности в давно уже занимающем его вопросе.

    XLI

  Вагон, в котором было место Нехлюдова, был до половины полон народом. Были тут прислуга, мастеровые, фабричные, мясники, евреи, приказчики, женщины, жены рабочих, был солдат, были две барыни: одна молодая, другая пожилая с браслетами на оголенной руке и строгого вида господин с кокардой на черной фуражке. Все эти люди, уже успокоенные после размещения, сидели смирно, кто щелкая семечки, кто куря папиросы, кто ведя оживленные разговоры с соседями.
  Тарас с счастливым видом сидел направо от прохода, оберегая место для Нехлюдова, и оживленно разговаривал с сидевшим против него мускулистым человеком в расстегнутой суконной поддевке, как потом узнал Нехлюдов, садовником, ехавшим на место. Не доходя до Тараса, Нехлюдов остановился в проходе подле почтенного вида старика с белой бородой, в нанковой поддевке, разговаривавшего с молодой женщиной в деревенской одежде. Рядом с женщиной сидела, далеко не доставая ногами до пола, семилетняя девочка в новом сарафанчике с косичкой почти белых волос и не переставая щелкала семечки. Оглянувшись на Нехлюдова, старик подобрал с глянцевитой лавки, на которой он сидел один, полу своей поддевки и ласково сказал:
  - Пожалуйте садиться.
  Нехлюдов поблагодарил и сел на указанное место. Как только Нехлюдов уселся, женщина продолжала прерванный рассказ. Она рассказывала про то, как ее в городе принял муж, от которого она теперь возвращалась.
  - Об масленицу была, да вот, бог привел, теперь побывала, - говорила она. - Теперь, что бог даст, на рожество.
  - Хорошее дело, - сказал старик, оглядываясь на Нехлюдова, - проведывать надо, а то человек молодой избалуется, в городе живучи.
  - Нет, дедушка, мой - не такой человек. Не то что глупостей каких, он как красная девушка. Денежки все до копеечки домой посылает. А уж девчонке рад, рад был, что и сказать нельзя, - сказала женщина, улыбаясь.
  Плевавшая семечки и слушавшая мать девочка, как бы подтверждая слова матери, взглянула спокойными, умными глазами в лицо старика и Нехлюдова.
  - А умный, так и того лучше, - сказал старик. - А вот этим не взимается? - прибавил он, указывая глазами на парочку - мужа с женой, очевидно фабричных, сидевших на другой стороне прохода.
  Фабричный - муж, приставив ко рту бутылку с водкой, закинув голову, тянул из нее, а жена, держа в руке мешок, из которого вынута была бутылка, пристально смотрела на мужа.
  - Нет, мой и не пьет и не курит, - сказала женщина, собеседница старика, пользуясь случаем еще раз похвалить своего мужа. - Таких людей, дедушка, мало земля родит. Вот он какой, - сказала она, обращаясь и к Нехлюдову.
  - Чего лучше, - повторил старик, глядевший на пьющего фабричного.
  Фабричный, отпив из бутылки, подал ее жене. Жена взяла бутылку и, смеясь и покачивая головой, приложила ее тоже ко рту. Заметив на себе взгляд Нехлюдова и старика, фабричный обратился к ним:
  - Что, барин? Что пьем-то мы? Как работаем - никто не видит, а вот как пьем - все видят. Заработал - и пью и супругу потчую. И больше никаких.
  - Да, да, - сказал Нехлюдов, не зная, что ответить.
  - Верно, барин? Супруга моя женщина твердая! Я супругой доволен, потому она меня может жалеть. Так я говорю, Мавра?
  - Ну, на, возьми. Не хочу больше, - сказала жена, отдавая ему бутылку. - И что лопочешь без толку, - прибавила она.
  - Вот так-то, - продолжал фабричный, - то хороша-хороша, а то и заскрипит, как телега немазаная. Мавра, так я говорю?
  Мавра, смеясь, пьяным жестом махнула рукой.
  - Ну, понес...
  - Вот так-то, хороша-хороша, да до поры до времени, а попади ей вожжа под хвост, она то сделает, что и вздумать нельзя... Верно я говорю. Вы меня, барин, извините. Я выпил, ну, что же теперь делать... - сказал фабричный и стал укладываться спать, положив голову на колени улыбающейся жены.
  Нехлюдов посидел несколько времени с стариком, который рассказал ему про себя, что он печник, пятьдесят три года работает и склал на своем веку печей что и счету нет, а теперь собирается отдохнуть, да все некогда. Был вот в городе, поставил ребят на дело, а теперь едет в деревню домашних проведать. Выслушав рассказ старика, Нехлюдов встал и пошел на то место, которое берег для него Тарас.
  - Что ж, барин, садитесь. Мы мешок сюда примем, - ласково сказал, взглянув вверх, в лицо Нехлюдова, сидевший напротив Тараса садовник.
  - В тесноте, да не в обиде, - сказал певучим голосом улыбающийся Тарас и, как перышко, своими сильными руками поднял свой двухпудовый мешок и перенес его к окну. - Места много, а то и постоять можно, и под лавкой можно. Уж на что покойно. А то вздорить! - говорил он, сияя добродушием и ласковостью.
  Тарас говорил про себя, что когда он не выпьет, у него слов нет, а что у него от вина находятся слова хорошие и он все сказать может. И действительно, в трезвом состоянии Тарас больше молчал; когда же выпивал, что случалось с ним редко и только в особенных случаях, то делался особенно приятно разговорчив. Он говорил тогда и много и хорошо, с большой простотою, правдивостью и, главное, ласковостью, которая так и светилась из его добрых голубых глаз и не сходящей с губ приветливой улыбки.
  В таком состоянии он был сегодня. Приближение Нехлюдова на минуту остановило его речь. Но, устроив мешок, он сел по-прежнему и, положив сильные рабочие руки на колени, глядя прямо в глаза садовнику, продолжал свой рассказ. Он рассказывал своему новому знакомому во всех подробностях историю своей жены, за что ее ссылали, и почему он теперь ехал за ней в Сибирь.
  Нехлюдов никогда не слыхал в подробности этого рассказа и потому с интересом слушал. Он застал рассказ в том месте, когда отравление уже совершилось и в семье узнали, что сделала это Федосья.
  - Это я про свое горе рассказываю, - сказал Тарас, задушевно дружески обращаясь к Нехлюдову. - Человек такой попался душевный, - разговорились, я л сказываю.
  - Да, да, - сказал Нехлюдов.
  - Ну, вот таким манером, братец ты мой, узналось дело. Взяла матушка лепешку эту самую. "Иду, говорит, к уряднику". Батюшка у меня старик правильный. "Погоди, говорит, старуха, бабенка - робенок вовсе, сама не знала, что делала, пожалеть надо. Она, може, опамятуется". Куды тебе, не приняла слов никаких. "Пока мы ее держать будем, она, говорит, нас, как тараканов, изведет". Убралась, братец ты мой, к уряднику. Тот сейчас взбулгачился к нам... Сейчас понятых.
  - Ну, а ты-то что? - спросил садовник.
  - А я, братец ты мой, от живота валяюсь да блюю. Все нутро выворачивает, ничего и сказать не могу. Сейчас запряг батюшка телегу, посадил Федосью, - в стан, а оттуда к следователю. А она, братец ты мой, как сперначала повинилась во всем, так и следователю все, как есть, чередом и выложила. И где мышьяк взяла, и как лепешки скатала. "Зачем, говорит, ты сделала?" - "А потому, говорит, постылый он мне. Мне, говорит, Сибирь лучше, чем с ним жить", со мной, значит, - улыбаясь, говорил Тарас. - Повинилась, значит, во всем. Известное дело, в замок. Батюшка один вернулся. А тут рабочая пора подходит, а баба у нас - одна матушка, да и та уж плоха. Думали, как быть, нельзя ли на поруки выручить. Поехал батюшка к начальнику к одному - не вышло, он - к другому. Начальников этих он человек пять объездил. Совсем уж было бросили хлопотать, да напался тут человечек один, из приказных. Ловкач такой, что на редкость сыскать. "Давай, говорит, пятерку - выручу". Сошлись на трешнице. Что ж, братец ты мой, я ее же холсты заложил, дал. Как написал он эту бумагу, - протянул Тарас, точно он говорил о выстреле, - сразу вышло. Я сам в те поры уж поднялся, сам за ней в город ездил. Приехал я, братец ты мой, в город. Сейчас кобылу на двор поставил, взял бумагу, прихожу в замок. "Чего тебе?" Так и так, говорю, хозяйка моя тут у вас заключена. "А бумага, говорит, есть?" Сейчас подал бумагу. Глянул он. "Подожди", - говорит. Присел я тут на лавочке. Солнце уж заполдни перешло. Выходит начальник: "Ты, говорит, Варгушов?" - "Я самый". - "Ну, получай", - говорит. Сейчас отворили ворота. Вывели ее в одежде в своей, как должно. "Что же, пойдем". - "А ты разве пешой?" - "Нет, я на лошади". Пришли на двор, расчелся я за постой и запряг кобылу, подбил сенца, что осталось, под веретье. Села она, укуталась платком. Поехали. Она молчит, и я молчу. Только стали подъезжать к дому, она и говорит: "А что, матушка жива?" Я говорю: "Жива". - "А батюшка жив?" - "Жив". - "Прости, говорит, меня, Тарас, за мою глупость. Я и сама не знала, что делала". А я говорю: "Много баить не подобаить - я давно простил". Больше и говорить не стал. Приехали домой, сейчас она матушке в ноги. Матушка говорит: "Бог простит". А батюшка поздоровкался и говорит: "Что старое поминать. Живи как получше. Нынче, говорит, время не такое, с поля убираться надо. За скородным, говорит, на навозном осьминнике рожь-матушка такая, бог дал, родилась, что и крюк не берет, переплелась вся и полегла постелью. Выжать надо. Вот ты с Тараской поди завтра пожнись". И взялась она, братец ты мой, с того часа работать. Да так работать стала, что на удивление. У нас тогда три десятины наемные были, а бог дал, что рожь, что овес уродились на редкость. Я кошу, она вяжет, а то оба жнем. Я на работу ловок, из рук не вывалится, а она еще того ловчее, за что ни возьмется. Баба ухватистая да молодая, в соку. И к работе, братец ты мой, такая завистливая стала, что уж я ее укорачиваю. Придем домой, пальцы раздуются, руки гудут, отдохнуть бы надо, а она, не ужинамши, бежит в сарай, на утро свясла готовит. Что сделалось!
  - И что ж, и к тебе ласкова стала? - спросил садовник.
  - И не говори, так присмолилась ко мне, что как одна душа. Что я вздумаю, она понимает. Уж и матушка, на что сердита, и та говорит: "Федосью нашу точно подменили, совсем другая баба стала". Едем раз на-двоем за снопами, в одной передней сидим с ней. Я и говорю: "Как же ты это, Федосья, то дело вздумала?" - "А как вздумала, говорит, не хотела с тобой жить. Лучше, думаю, умру, да не стану". - "Ну, а теперь?" - говорю. "А теперь, говорит, ты у меня у сердце". - Тарас остановился и, радостно улыбаясь, удивленно покачал головой. - Только убрались с поля, повез я пеньку мочить, приезжаю домой, - подождал он, помолчав, - глядь, повестка - судить. А мы и думать забыли, за что судить-то.
  - Не иначе это, что нечистый, - сказал садовник, - разве сам человек может вздумать душу загубить? Так-то у нас человек один... - И садовник начал было рассказывать, но поезд стал останавливаться.
  - Никак, станция, - сказал он, - пойти напиться.
  Разговор прекратился, и Нехлюдов вслед за садовником вышел из вагона на мокрые доски платформы.

    XLII

  Нехлюдов, еще не выходя из вагона, заметил на дворе станции несколько богатых экипажей, запряженных четвернями и тройками сытых, побрякивающих бубенцами лошадей; выйдя же на потемневшую от дождя мокрую платформу, он увидал перед первым классом кучку народа, среди которой выделялась высокая толстая дама в шляпе с дорогими перьями, в ватерпруфе, и длинный молодой человек с тонкими ногами, в велосипедном костюме, с огромной сытой собакой в дорогом ошейнике. За ними стояли лакеи с плащами и зонтиками и кучер, вышедшие встречать. На всей этой кучке, от толстой барыни до кучера, поддерживавшего рукой полы длинного кафтана, лежала печать спокойной самоуверенности и избытка. Вокруг этой кучки тотчас же образовался круг любопытных и подобострастных перед богатством людей: начальник станции в красной фуражке, жандарм, всегда присутствующая летом при прибытии поездов худощавая девица в русском костюме с бусами, телеграфист и пассажиры: мужчины и женщины.
  В молодом человеке с собакой Нехлюдов узнал гимназиста, молодого Корчагина. Толстая же дама была сестра княгини, в имение которой переезжали Корчагины. Обер-кондуктор с блестящими галунами и сапогами отворил дверь вагона и в знак почтительности держал ее, в то время как Филипп и артельщик в белом фартуке осторожно выносили длиннолицую княгиню на ее складном кресле; сестры поздоровались, послышались французские фразы о том, в карете или коляске поедет княгиня, и шествие, замыкающееся горничной с кудряшками, зонтиками и футляром, двинулось к двери станции.
  Нехлюдов, не желая встречаться, с тем чтоб опять прощаться, остановился, не доходя до двери станции, ожидая прохождения всего шествия. Княгиня с сыном, Мисси, доктор и горничная проследовали вперед, старый же князь остановился позади с свояченицей, и Нехлюдов, не подходя близко, слышал только отрывочные французские фразы их разговора. Одна из этих фраз, произнесенная князем, запала, как это часто бывает, почему-то в память Нехлюдову, со всеми интонациями и звуками голоса.
  - Oh! il est du vrai grand monde, du vrai grand monde {О, он человек подлинно большого света, подлинно большого света (франц.).}, - про кого-то сказал князь своим громким, самоуверенным голосом и вместе с свояченицей, сопутствуемый почтительными кондукторами и носильщиками, прошел в дверь станции.
  В это самое время аз-за угла станции появилась откуда-то на платформу толпа рабочих в лаптях и с полушубками и мешками за спинами. Рабочие решительными мягкими шагами подошли к первому вагону и хотели войти в него, но тотчас же были отогнаны от него кондуктором. Не останавливаясь, рабочие пошли, торопясь и наступая друг другу на ноги, дальше к соседнему вагону и стали уже, цепляясь мешками за углы и дверь вагона, входить в него, как другой кондуктор от двери станции увидал их намерение и строго закричал на них. Вошедшие рабочие тотчас же поспешно вышли и опять теми же мягкими решительными шагами пошли еще дальше к следующему вагону, тому самому, в котором сидел Нехлюдов. Кондуктор опять остановил их. Они было остановились, намереваясь идти еще дальше, но Нехлюдов сказал им, что в вагоне есть места и чтобы они шли. Они послушали его, и Нехлюдов вошел вслед за ними. Рабочие хотели уже размещаться, но господин с кокардой и обе дамы, приняв их покушение поместиться в этом вагоне за личное себе оскорбление, решительно воспротивились этому и стали выгонять их. Рабочие - их было человек двадцать - и старики и совсем молодые, все с измученными загорелыми сухими лицами, тотчас же, цепляя мешками за лавки, стены и двери, очевидно чувствуя себя вполне виноватыми, пошли дальше через вагон, очевидно готовые идти до конца света и сесть куда бы ни велели, хоть на гвозди.
  - Куда прете, черти! Размещайтесь здесь, - крикнул вышедший им навстречу другой кондуктор.
  - Voila encore des nouvelles! {Вот еще новости! (франц.)} - проговорила молодая из двух дам, вполне уверенная, что она своим хорошим французским языком обратит на себя внимание Нехлюдова. Дама же с браслетами только все принюхивалась, морщилась и что-то сказала про приятность сидеть с вонючим мужичьем.
  Рабочие же, испытывая радость и успокоение людей, миновавших большую опасность, остановились и стали размещаться, скидывая движениями плеча тяжелые мешки с спин и засовывая их под лавки.
  Садовник, разговаривавший с Тарасом, сидел не на своем месте и ушел на свое, так что подле и против Тараса были три места. Трое рабочих сели на этих местах, но, когда Нехлюдов подошел к ним, вид его господской одежды так смутил их, что они встали, чтобы уйти, но Нехлюдов просил их остаться, а сам присел на ручку лавки к проходу.
  Один из двух рабочих, человек лет пятидесяти, с недоумением и даже с испугом переглянулся с молодым. То, что Нехлюдов, вместо того чтобы, как это свойственно господину, ругать и гнать их, уступил им место, очень удивило и озадачило их. Они даже боялись, как бы чего-нибудь от этого не случилось для них худого. Увидав, однако, что тут не было никакого подвоха и что Нехлюдов просто разговаривал с Тарасом, они успокоились, велели малому сесть на мешок и потребовали, чтобы Нехлюдов сел на свое место. Сначала пожилой рабочий, сидевший против Нехлюдова, весь сжимался, старательно подбирая свои обутые в лапти ноги, чтоб не толкнуть барина, но потом так дружелюбно разговорился с Нехлюдовым и Тарасом, что даже ударял Нехлюдова по колену перевернутой кверху ладонью рукой в тех местах рассказа, на которые он хотел обратить его особенное внимание. Он рассказал про все свои обстоятельства и про работу на торфяных болотах, с которой они ехали теперь домой, проработав на ней два с половиной месяца и везя домой заработанные рублей по десять денег на брата, так как часть заработков дана была вперед при наемке. Работа их, как он рассказывал, происходила по колено в воде и продолжалась от зари до зари с двухчасовым отдыхом в обеде.
  - Которые без привычки, тем, известно, трудно, - говорил он, - а обтерпелся - ничего. Только бы харчи были настоящие. Сначала харчи плохи были. Ну, а потом народ обиделся, и харчи стали хорошие, и работать стало легко.
  Потом он рассказал, как он в продолжение двадцати восьми лет ходил в заработки и весь свой заработок отдавал в дом, сначала отцу, потом старшему брату, теперь племяннику, заведовавшему хозяйством, сам же проживал из заработанных пятидесяти - шестидесяти рублей в год два-три рубля на баловство: на табак и спички.
  - Грешен, когда с устатку и водочки выпьешь, - прибавил он, виновато улыбаясь.
  Рассказал он еще, как женщины за них правят дома и как подрядчик угостил их нынче перед отъездом полведеркой, как один из них помер, а другого везут больного. Больной, про которого он говорил, сидел в этом же вагоне в углу. Это был молодой мальчик, серо-бледный, с синими губами. Его, очевидно, извела и изводила лихорадка. Нехлюдов подошел к нему, но мальчик таким строгим, страдальческим взглядом взглянул на него, что Нехлюдов не стал тревожить его расспросами, а посоветовал старшему купить хины и написал ему на бумажке название лекарства. Он хотел дать денег, но старый работник сказал, что не нужно: он свои отдаст.
  - Ну, сколько ни ездил, таких господ не видал. Не то чтобы тебя в шею, а он еще место уступил. Всякие, значит, господа есть, - заключил он, обращаясь к Тарасу.
  "Да, совсем новый, другой, новый мир", - думал Нехлюдов, глядя на эти сухие, мускулистые члены, грубые домодельные одежды и загорелые, ласковые и измученные лица и чувствуя себя со всех сторон окруженным совсем новыми людьми с их серьезными интересами, радостями и страданиями настоящей трудовой и человеческой жизни.
  "Вот он, le vrai grand monde", - думал Нехлюдов, вспоминая фразу, сказанную князем Корчагиным, и весь этот праздный, роскошный мир Корчагиных с их ничтожными, жалкими интересами.
  И он испытывал чувство радости путешественника, открывшего новый, неизвестный и прекрасный мир.
  Конец второй части

    * ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ *

    I

  Партия, с которой шла Маслова, прошла около пяти тысяч верст. До Перми Маслова шла по железной дороге и на пароходе с уголовными, и только в этом городе Нехлюдову удалось выхлопотать перемещение ее к политическим, как это советовала ему Богодуховская, шедшая с этой же партией.
  Переезд до Перми был очень тяжел для Масловой и физически и нравственно. Физически - от тесноты, нечистоты и отвратительных насекомых, которые не давали покоя, и нравственно - от столь же отвратительных мужчин, которые, так же как насекомые, хотя и переменялись с каждым этапом, везде были одинаково назойливы, прилипчивы и не давали покоя. Между арестантками и арестантами, надзирателями и конвойными так установился

Другие авторы
  • Стечкин Николай Яковлевич
  • Кропотов Петр Андреевич
  • Прокопович Феофан
  • Уаймен Стенли Джон
  • Воровский Вацлав Вацлавович
  • Боккаччо Джованни
  • Милькеев Евгений Лукич
  • Руссо Жан-Жак
  • Коваленская Александра Григорьевна
  • Джеймс Уилл
  • Другие произведения
  • Тэффи - Стихотворения
  • Мопассан Ги Де - Приключения Вальтера Шнаффса
  • Эджуорт Мария - Мурад несчастный
  • Бальмонт Константин Дмитриевич - Очерки
  • Барро Михаил Владиславович - Мольер. Его жизнь и литературная деятельность
  • Белинский Виссарион Григорьевич - В. Березина. Белинский в "Московском наблюдателе". Начало работы в изданиях А. А. Краевского
  • Бунин Иван Алексеевич - Памятный бал
  • Полевой Ксенофонт Алексеевич - Сочинения и переводы в стихах Павла Катенина, с приобщением нескольких стихотворений князя Николая Голицына
  • Свиньин Павел Петрович - Наблюдения русского в Америке
  • Фурманов Дмитрий Андреевич - Жорж Деларм. "2 X 2 = 5"
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 117 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа