Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Воскресение, Страница 13

Толстой Лев Николаевич - Воскресение


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

дал ее найти такою же, как тогда. Но нынче она была совсем другая, в выражении лица ее было что-то новое: сдержанное, застенчивое и, как показалось Нехлюдову, недоброжелательное к нему. Он сказал ей то же, что сказал доктору, - что едет в Петербург, и передал ей конверт с фотографией, которую он привез из Панова.
  - Это я нашел в Панове, давнишняя фотография, может быть, вам приятно. Возьмите.
  Она, приподняв черные брови, удивленно взглянула на него своими раскосыми глазами, как бы спрашивая, зачем это, и молча взяла конверт и положила его за фартук.
  - Я видел там тетку вашу, - сказал Нехлюдов.
  - Видели? - сказала она равнодушно.
  - Хорошо ли вам здесь? - спросил Нехлюдов.
  - Ничего, хорошо, - сказала она.
  - Не слишком трудно?
  - Нет, ничего. Я не привыкла еще.
  - Я за вас очень рад. Все лучше, чем там.
  - Чем где там? - сказала она, и лицо ее залилось румянцем.
  - Там, в остроге, - поспешил сказать Нехлюдов.
  - Чем же лучше? - спросила она.
  - Я думаю, люди здесь лучше. Нет таких, какие таи.
  - Там много хороших, - сказала она.
  - Об Меньшовых я хлопотал и надеюсь, что их освободят, - сказал Нехлюдов.
  - Это дай бог, такая старушка чудесная, - сказала она, повторяя свое определение старушки, и слегка улыбнулась.
  - Я нынче еду в Петербург. Дело ваше будет слушаться скоро, и я надеюсь, что решение отменят.
  - Отменят, не отменят, теперь все равно, - сказала сна.
  - Отчего, теперь?
  - Так, - сказала она, мельком вопросительно взглянув ему в лицо.
  Нехлюдов понял это слово и этот взгляд так, что она хочет знать, держится ли он своего решения, или принял ее отказ и изменил его.
  - Не знаю, отчею для вас все равно, - сказал он. - Но для меня действительно все равно: оправдают вас или нет. Я во всяком случае готов сделать, что говорил, - сказал он решительно.
  Она подняла голову, и черные косящие глаза остановились и на его лице, и мимо него, и все лицо ее просияло радостью. Но она сказала совсем не то, что говорили ее глаза.
  - Это вы напрасно говорите, - сказала она.
  - Я говорю, чтобы вы знали.
  - Про это все сказано, и говорить нечего, - сказала она, с трудом удерживая улыбку.
  В палате что-то зашумели. Послышался детский плач,
  - Меня зовут, кажется, - сказала она, беспокойно оглядываясь.
  - Ну, так прощайте, - сказал он.
  Она сделала вид, что не заметила протянутую руку, и, не пожав ее, повернулась и, стараясь скрыть свое торжество, быстрыми шагами ушла по полосушкам коридора.
  "Что в ней происходит? Как она думает? Как она чувствует? Хочет ли она испытать меня, или действительно не может простить? Не может она сказать всего, что думает и чувствует, или не хочет? Смягчилась ли она, или озлобилась?" - спрашивал себя Нехлюдов и никак не мог ответить себе. Одно он знал - это то, что она изменилась и в ней шла важная для ее души перемена, и эта перемена соединяла его не только с нею, но и с тем, во имя кого совершалась эта перемена. И это-то соединение приводило его в радостно-возбужденное и умиленное состояние.
  Вернувшись в палату, где стояло восемь детских кроваток, Маслова стала по приказанию сестры перестилать постель и, слишком далеко перегнувшись с простыней, поскользнулась и чуть не упала. Выздоравливающий, обвязанный по шее, смотревший на нее мальчик засмеялся, и Маслова не могла уже больше удерживаться и, присев на кровать, закатилась громким и таким заразительным смехом, что несколько детей тоже расхохотались, а сестра сердито крикнула на нее:
  - Что гогочешь? Думаешь, что ты там, где была! Иди за порциями.
  Маслова замолчала и, взяв посуду, пошла, куда ее посылали, но, переглянувшись с обвязанным мальчиком, которому запрещено было смеяться, опять фыркнула. Несколько раз в продолжение дня, как только она оставалась одна, Маслова выдвигала карточку из конверта и любовалась ею; но только вечером после дежурства, оставшись одна в комнате, где они спали вдвоем с сиделкой, Маслова совсем вынула из конверта фотографию и долго неподвижно, лаская глазами всякую подробность и лиц, и одежд, и ступенек балкона, и кустов, на фоне которых вышли изображенные лица его, и ее, и тетушек, смотрела на выцветшую пожелтевшую карточку и не могла налюбоваться в особенности собою, своим молодым, красивым лицом с вьющимися вокруг лба волосами. Она так загляделась, что не заметила, как ее товарка-сиделка вошла в комнату.
  - Это что ж? Он тебе дал? - сказала толстая добродушная сиделка, нагибаясь над фотографией. - Ужли ж ты это?
  - А то кто ж? - улыбаясь, глядя на лицо товарки, проговорила Маслова.
  - А это кто ж? Он самый? А это мать ему?
  - Тетка. А разве не узнала бы? - спрашивала Маслова.
  - Где узнать? Ни в жизнь не узнала бы. Совсем вся лицо другая. Ведь, я чай, лет десять с тех пор-то!
  - Не года, а жизнь, - сказала Маслова, и вдруг все оживление ее прошло. Лицо стало унылое, и морщина врезалась между бровей.
  - Чего ж, жизнь там легкая должна быть.
  - Да, легкая, - повторила Маслова, закрыв глаза и качая головой. - Хуже каторги.
  - Да чем же так?
  - А тем же. От восьми вечера и до четырех утра. Это каждый день.
  - Так отчего ж не бросают?
  - И хотят бросить, да нельзя. Да что говорить! - проговорила Маслова, вскочила, швырнула фотографию в ящик столика и, насилу удерживая злые слезы, выбежала в коридор, хлопнув дверью. Глядя на фотографию, она чувствовала себя такой, какой она была изображена на ней, и мечтала о том, как она была счастлива тогда и могла бы еще быть счастлива с ним теперь. Слова товарки напомнили ей то, что она была теперь, и то, что она была там, - напомнили ей весь ужас той жизни, который она тогда смутно чувствовала, но не позволяла себе сознавать. Теперь только она живо вспомнила все эти ужасные ночи и особенно одну на масленице, когда ожидала студента, обещавшего выкупить ее. Вспомнила она, как она в открытом, залитом вином красном шелковом платье, с красным бантом в спутанных волосах, измученная, и ослабевшая, и опьяненная, проводив гостей к двум часам ночи, подсела в промежуток танцев к худой, костлявой, прыщеватой аккомпаньяторше скрипача и стала жаловаться ей на свою тяжелую жизнь, и как эта аккомпаньяторша тоже говорила, что тяготится своим положением и хочет переменить его, и как к ним подошла Клара, и как они вдруг решили все три бросить эту жизнь. Они думали, что нынешняя ночь кончена, и хотели расходиться, как вдруг зашумели в передней пьяные гости. Скрипач сыграл ритурнель, аккомпаньяторша заколотила на пьянино аккомпанемент развеселой русской песни первой фигуры кадрили; как маленький, потный, воняющий вином и икающий человечек в белом галстуке и фраке, который он снял во второй фигуре, подхватил ее, а другой толстяк с бородой, тоже во фраке (они приехали с какого-то бала), подхватил Клару, и как они долго вертелись, плясали, кричали, пили... И так шло год, и два, и три. Как же не измениться! И причиной этого всего был он. И в ней вдруг поднялось опять прежнее озлобление к нему, захотелось бранить, упрекать его. Она жалела, что упустила случай нынче высказать ему еще раз то же, что она знает его и не поддастся ему, не позволит ему духовно воспользоваться ею, как он воспользовался ею телесно, не позволит ему сделать ее предметом своего великодушия И чтобы как-нибудь затушить это мучительное чувство жалости к себе и бесполезного упрека ему, ей захотелось вина. И она не сдержала бы слова и выпила бы вина, если бы была в остроге. Здесь же достать вина нельзя было иначе, как у фельдшера, а фельдшера она боялась, потому что он приставал к ней. Отношения же с мужчинами были ей противны. Посидев на лавочке в коридоре, она вернулась в каморку и, не отвечая товарке, долго плакала над своей погубленной жизнью.

    XIV

  В Петербурге у Нехлюдова было три дела: кассационное прошение Масловой в сенате, дело Федосьи Бирюковой в комиссии прошений и, по поручению Веры Богодуховской, дело в жандармском управлении или в третьем отделении об освобождении Шустовой и о свидании матери с сыном, содержащимся в крепости, о котором прислала ему записку Вера Богодуховская. Эти оба дела он считал за одно третье дело. И четвертое дело было дело сектантов, ссылаемых от своих семей на Кавказ за то, что они читали и толковали Евангелие. Он обещал не столько им, сколько себе сделать для разъяснения этого дела все, что только будет возможно.
  Со времени своего последнего посещения Масленникова, в особенности после своей поездки в деревню, Нехлюдов не то что решил, но всем существом почувствовал отвращение к той своей среде, в которой он жил до сих пор, к той среде, где так старательно скрыты были страдания, несомые миллионами людей для обеспечения удобств и удовольствий малого числа, что люди этой среды не видят, не могут видеть этих страданий и потому жестокости и преступности своей жизни. Нехлюдов теперь уже не мог без неловкости и упрека самому себе общаться с людьми этой среды. А между тем в эту среду влекли его привычки его прошедшей жизни, влекли и родственные и дружеские отношения и, главное, то, что для того, чтобы делать то, что теперь одно занимало его: помочь и Масловой, и всем тем страдающим, которым он хотел помочь, он должен был просить помощи и услуг от людей этой среды, не только не уважаемых, но часто вызывающих в нем негодование и презрение.
  Приехав в Петербург и остановившись у своей тетки по матери, графини Чарской, жены бывшего министра, Нехлюдов сразу попал в самую сердцевину ставшего ему столь чуждым аристократического общества. Ему неприятно было это, а нельзя было поступить иначе. Остановиться не у тетушки, а в гостинице, значило обидеть ее, и между тем тетушка имела большие связи и могла быть в высшей степени полезна во всех тех делах, по которым он намеревался хлопотать.
  - Ну, что я слышу про тебя? Какие-то чудеса, - говорила ему графиня Катерина Ивановна, поя его кофеем тотчас после его приезда - Vous posez pour un Howard! {Ты разыгрываешь из себя Говарда! (франц.)} Помогаешь преступникам. Ездишь по тюрьмам. Исправляешь.
  - Да нет, я и не думаю.
  - Что ж, это хорошо. Только тут какая-то романическая история. Ну-ка, расскажи.
  Нехлюдов рассказал свои отношения к Масловой - все, как было.
  - Помню, помню, бедная Элен говорила мне что-то тогда, когда ты у тех старушек жил: они тебя, кажется, женить хотели на своей воспитаннице (графиня Катерина Ивановна всегда презирала теток Нехлюдова по отцу)... Так это она? Elle est encore jolie? {Она еще красива? (франц.)}
  Тетушка Катерина Ивановна была шестидесятилетняя здоровая, веселая, энергичная, болтливая женщина. Ростом она была высока и очень полная, на губе у нее были заметны черные усы. Нехлюдов любил ее и с детства еще привык заражаться ее энергиею и веселостью.
  - Нет, ma tante {тетушка (франц.).}, это все кончено. Мне только хотелось помочь ей, потому что, во-первых, она невинно осуждена, и я в этом виноват, виноват и во всей ее судьбе. Я чувствую себя обязанным сделать для нее, что могу.
  - Но как же мне говорили, что ты хочешь жениться на ней?
  - Да и хотел, но она не хочет.
  Катерина Ивановна, выпятив лоб и опустив зрачки, удивленно и молча посмотрела на племянника. Вдруг лицо ее изменилось, и на нем выразилось удовольствие.
  - Ну, она умнее тебя. Ах, какой ты дурак! И ты бы женился на ней?
  - Непременно.
  - После того, что она была?
  - Тем более. Ведь я всему виною.
  - Нет, ты просто оболтус, - сказала тетушка, удерживая улыбку. - Ужасный оболтус, но я тебя именно за это люблю, что ты такой ужасный оболтус, - повторяла она, видимо особенно полюбив это слово, верно передававшее в ее глазах умственное и нравственное состояние ее племянника. - Ты знаешь, как это кстати, - продолжала она. - У Aline удивительный приют Магдалин. Я была раз. Они препротивные. Я потом все мылась. Но Aline corps et ame {телом и душою (франц.).} занята этим. Так мы ее, твою, к ней отдадим. Уж если кто исправит, так это Aline.
  - Да ведь она приговорена в каторгу. Я затем приехал, чтобы хлопотать об отмене этого решения. Это мое первое дело к вам.
  - Вот как! Где же это дело об ней?
  - В сенате.
  - В сенате? Да, мой милый cousin Левушка в сенате. Да, впрочем, он в департаменте дураков - герольдии. Ну, а из настоящих я не знаю никого. Все это бог знает кто - или немцы: Ге, Фе, Де, - tout l'alphabet {весь алфавит (франц.).}, или разные Ивановы, Семеновы, Никитины, или Иваненко, Симоненко, Никитенко, pour varier. Des gens de l'autre monde {для разнообразия. Люди другого общества (франц.).}. Ну, все-таки я скажу мужу. Он их знает. Он всяких людей знает. Я ему скажу. А ты ему растолкуй, а то он никогда меня не понимает. Что бы я ни говорила, он говорит, что ничего не понимает. C'est un parti pris {Это у него заранее решено (франц.).}. Все понимают, только он не понимает.
  В это время лакей в чулках принес на серебряном подносе письмо.
  - Как раз от Aline. Вот ты и Кизеветера услышишь.
  - Кто это - Кизеветер?
  - Кизеветер? Вот приходи нынче. Ты и узнаешь, кто он такой. Он так говорит, что самые закоренелые преступники бросаются на колени и плачут и раскаиваются.
  Графиня Катерина Ивановна, как это ни странно было и как ни мало это шло к ее характеру, была горячая сторонница того учения, по которому считалось, что сущность христианства заключается в вере в искупление. Она ездила на собрания, где проповедовалось это бывшее модным тогда учение, и собирала у себя верующих. Несмотря на то, что по этому учению отвергались не только все обряды, иконы, но и таинства, у графини Катерины Ивановны во всех комнатах и даже над ее постелью были иконы, и сна исполняла все требуемое церковью, не видя в этом никакого противоречия.
  - Вот бы твоя Магдалина послушала его; она бы обратилась, - сказала графиня. - А ты непременно будь дома вечером. Ты услышишь его. Это удивительный человек.
  - Мне это неинтересно, ma tante.
  - А я тебе говорю, что интересно. И ты непременно приезжай. Ну, говори, еще что тебе от меня нужно? Videz votre sac {Выкладывай все (франц.).}.
  - А еще дело в крепости.
  - В крепости? Ну, туда я могу дать тебе записку к барону Кригсмуту. C'est un tres brave homme {Это очень достойный человек (франц.).}. Да ты сам его знаешь. Он с твоим отцом товарищ. Il donne dans le spiritisme {Он увлекается спиритизмом (франц.).}. Ну, да это ничего. Он добрый. Что же тебе там надо?
  - Надо просить о том, чтобы разрешили свиданье матери с сыном, который там сидит. Но мне говорили, что это не от Кригсмута зависит, а от Червянского.
  - Червянского я не люблю, но ведь это муж Mariette. Можно ее попросить. Она сделает для меня. Elle est tres gentille {Она очень мила (франц.).}.
  - Надо просить еще об одной женщине. Она сидит несколько месяцев, и никто не знает за что.
  - Ну, нет, она-то сама наверно знает за что. Они очень хорошо знают. И им, этим стриженым, поделом.
  - Мы не знаем, поделом или нет. А они страдают. Вы - христианка и верите Евангелию, а так безжалостны...
  - Ничего это не мешает. Евангелие Евангелием, а что противно, то противно. Хуже будет, когда я буду притворяться, что люблю нигилистов и, главное, стриженых нигилисток, когда я их терпеть не могу.
  - За что же вы их терпеть не можете?
  - После Первого марта спрашиваешь, за что?
  - Да ведь не все ж участницы Первого марта.
  - Все равно, зачем мешаются не в свое дело. Не женское это дело.
  - Ну, да вот Manette, вы находите, что может заниматься делами, - сказал Нехлюдов.
  - Mariette? Mariette - Mariette. A это бог знает кто, Халтюпкина какая-то хочет всех учить.
  - Не учить, а просто хотят помочь народу.
  - Без них знают, кому надо и кому не надо помочь.
  - Да ведь народ бедствует. Вот я сейчас из деревни приехал. Разве это надо, чтоб мужики работали из последних сил и не ели досыта, а чтобы мы жили в страшной роскоши, - говорил Нехлюдов, невольно добродушием тетушки вовлекаемый в желание высказать ей все, что он думал.
  - А ты что ж хочешь, чтобы я работала и ничего не ела?
  - Нет, я не хочу, чтоб вы не кушали, - невольно улыбаясь, отвечал Нехлюдов, - а хочу только, чтобы мы все работали и все кушали.
  Тетушка, опять опустив лоб и зрачки, с любопытством уставилась на него.
  - Mon cher, vous finirez mal {Мой дорогой, ты плохо кончишь (франц.).}, - сказала она.
  - Да отчего же?
  В это время в комнату вошел высокий, широкоплечий генерал. Это был муж графини Чарской, отставной министр.
  - А, Дмитрий, здравствуй, - сказал он, подставляя ему свежевыбритую щеку. - Когда приехал?
  Он молча поцеловал в лоб жену.
  - Non, il est impayable {Нет, он бесподобен (франц.).}, - обратилась графиня Катерина Ивановна к мужу. - Он мне велит идти на речку белье полоскать и есть один картофель. Он ужасный дурак, но все-таки ты ему сделай, что он тебя просит. Ужасный оболтус, - поправилась она. - А ты слышал:
  Каменская, говорят, в таком отчаянии, что боятся за ее жизнь, - обратилась она к мужу, - ты бы съездил к ней.
  - Да, это ужасно, - сказал муж.
  - Ну, идите с ним говорить, а мне нужно письма писать.
  Только что Нехлюдов вышел в комнату подле гостиной, как она закричала ему оттуда:
  - Так написать Mariette?
  - Пожалуйста, ma tante.
  - Так я оставлю en blanc {пробел (франц.).}, что тебе нужно о стриженой, а она уж велит своему мужу. И он сделает. Ты не думай, что я злая. Они все препротивные, твои protegees, но je ne leur veux pas de mal {я им зла не желаю (франц.).}. Бог с ними! Ну, ступай. А вечером непременно будь дома. Услышишь Кизеветера. И мы помолимся. И если ты только не будешь противиться, ca vous fera beaucoup de bien {это тебе принесет большую пользу (франц.).}. Я ведь знаю, и Элен и вы все очень отстали в этом. Так до свиданья.

    XV

  Граф Иван Михайлович был отставной министр и человек очень твердых убеждений.
  Убеждения графа Ивана Михайловича с молодых лет состояли в том, что как птице свойственно питаться червяками, быть одетой перьями и пухом и летать по воздуху, так и ему свойственно питаться дорогими кушаньями, приготовленными дорогими поварами, быть одетым в самую покойную и дорогую одежду, ездить на самых покойных и быстрых лошадях, и что поэтому это все должно быть для него готово. Кроме того, граф Иван Михайлович считал, что чем больше у него будет получения всякого рода денег из казны, и чем больше будет орденов, до алмазных знаков чего-то включительно, и чем чаще он будет видеться и говорить с коронованными особами обоих полов, тем будет лучше.
  Все же остальное в сравнении с этими основными догматами граф Иван Михайлович считал ничтожным и неинтересным. Все остальное могло быть так или обратно совершенно. Соответственно этой вере граф Иван Михайлович жил и действовал в Петербурге в продолжение сорока лет и по истечении сорока лет достиг поста министра.
  Главные качества графа Ивана Михайловича, посредством которых он достиг этого, состояли в том, что он, во-первых, умел понимать смысл написанных бумаг и законов, и хотя и нескладно, но умел составлять удобопонятные бумаги и писать их без орфографических ошибок; во-вторых, был чрезвычайно представителен и, где нужно было, мог являть вид не только гордости, но неприступности и величия, а где нужно было, мог быть подобострастен до страстности и подлости; в-третьих, в том, что у него не было никаких общих принципов или правил, ни лично нравственных, ни государственных, и что он поэтому со всеми мог быть согласен, когда это нужно было, и, когда это нужно было, мог быть со всеми не согласен. Поступая так, он старался только о том, чтобы был выдержан тон и не было явного противоречия самому себе, к тому же, нравственны или безнравственны его поступки сами по себе, и о тем, произойдет ли от них величайшее благо или величайший вред для Российской империи или для всего мира, он был совершенно равнодушен.
  Когда он сделался министром, не только все зависящие от него, а зависело от него очень много людей и приближенных, - но и все посторонние люди и он сам были уверены, что он очень умный государственный человек. Но когда прошло известное время, и он ничего не устроил, ничего не показал, и когда, по закону борьбы за существование, точно такие же, как и он, научившиеся писать и понимать бумаги, представительные и беспринципные чиновники вытеснили его, и он должен был выйти в отставку, то всем стало ясно, что он был не только не особенно умный и не глубокомысленный человек, но очень ограниченный и малообразованный, хотя и очень самоуверенный человек, который едва-едва поднимался в своих взглядах до уровня передовых статей самых пошлых консервативных газет. Оказалось, что в нем ничего не было отличающего его от других малообразованных, самоуверенных чиновников, которые его вытеснили, и он сам понял это, но это нисколько не поколебало его убеждений о том, что он должен каждый год получать большое количество казенных денег и новые украшения для своего парадного наряда. Это убеждение было так сильно, что никто не решался отказать ему в этом, и он получал каждый год, в виде отчасти пенсии, отчасти вознаграждения за членство в высшем государственном учреждении и за председательство в разных комиссиях, комитетах, несколько десятков тысяч рублей и сверх того высоко ценимые им всякий год новые права на нашивку новых галунов на свои плечи или панталоны и на поддевание под фрак новых ленточек и эмалевых звездочек. Вследствие этого у графа Ивана Михайловича были большие связи.
  Граф Иван Михайлович выслушал Нехлюдова так, как он, бывало, выслушивал доклады правителя дел, и, выслушав, сказал, что он даст ему две записки - одну к сенатору Вольфу, кассационного департамента.
  - Говорят про него разное, но dans tous les cas c'est un homme tres comme il faut {во всяком случае, это человек вполне порядочный (франц.).}, - сказал он. - И он мне обязан и сделает, что может.
  Другую записку граф Иван Михайлович дал к влиятельному лицу в комиссии прошений. Дело Федосьи Бирюковой, как его рассказал ему Нехлюдов, очень заинтересовало его. Когда Нехлюдов сказал ему, что он хотел писать письмо императрице, он сказал, что действительно это дело очень трогательное и можно бы при случае рассказать это там. Но обещать он не мог. Пускай прошение пойдет своим порядком. А если будет случай, подумал он, если позовут на petit comite {маленькое интимное собрание (франц.).} в четверг, он, может быть, скажет.
  Получив обе записки от графа и записку к Mariette от тетушки, Нехлюдов тотчас же отправился по всем этим местам.
  Прежде всего он направился к Mariette. Он знал ее девочкой-подростком небогатого аристократического семейства, знал, что она вышла за делавшего карьеру человека, про которого он слыхал нехорошие вещи, главное, слышал про его бессердечность к тем сотням и тысячам политических, мучать которых составляло его специальную обязанность, и Нехлюдову было, как всегда, мучительно тяжело то, что для того, чтобы помочь угнетенным, он должен становиться на сторону угнетающих, как будто признавая их деятельность законною тем, что обращался к ним с просьбами о том, чтобы они немного, хотя бы по отношению известных лиц, воздержались от своих обычных и, вероятно, незаметных им самим жестокостей. В этих случаях всегда он чувствовал внутренний разлад и недовольство собой и колебание: просить или не просить, но всегда решал, что надо просить. Дело ведь в том, что ему будет неловко, стыдно, неприятно у этой Mariette и ее мужа, но зато может быть то, что несчастная, мучащаяся в одиночном заключении женщина будет выпущена и перестанет страдать, и она и ее родные. Кроме того, что он чувствовал фальшь в этом положении просителя среди людей, которых он уже не считал своими, но которые его считали своим, в этом обществе он чувствовал, что вступал в прежнюю привычную колею и невольно поддавался тому легкомысленному и безнравственному тону, который царствовал в этом кружке. Он это испытал уже у тетушки Катерины Ивановны. Он уже нынче утром, говоря с нею о самых серьезных вещах, впадал в шуточный тон.
  Вообще Петербург, в котором он давно не был, производил на него свое обычное, физически подбадривающее и нравственно-притупляющее впечатление: все так чисто, удобно, благоустроенно, главное - люди так нравственно нетребовательны, что жизнь кажется особенно легкой.
  Прекрасный, чистый, учтивый извозчик повез его мимо прекрасных, учтивых, чистых городовых по прекрасной, чисто политой мостовой, мимо прекрасных, чистых домов к тому дому на канаве, в котором жила Mariette.
  У подъезда стояла пара английских лошадей в шорах, и похожий на англичанина кучер с бакенбардами до половины щек, в ливрее, с бичом и гордым видом сидел на козлах.
  Швейцар в необыкновенно чистом мундире отворил дверь в сени, где стоял в еще более чистой ливрее с галунами выездной лакей с великолепно расчесанными бакенбардами и дежурный вестовой солдат со штыком в новом чистом мундире.
  - Генерал не принимают. Генеральша тоже. Они сейчас изволят ехать.
  Нехлюдов отдал письмо графини Катерины Ивановны и, достав карточку, подошел к столику, на котором лежала книга для записи посетителей, и начал писать, что очень жалеет, что не застал, как лакей подвинулся к лестнице, швейцар вышел на подъезд, крикнув: "Подавай!", а вестовой, вытянувшись, руки по швам, замер, встречая и провожая глазами сходившую с лестницы быстрой, не соответственной ее важности походкой невысокую тоненькую барыню.
  Mariette была в большой шляпе с пером и в черном платье, в черной накидке и в новых черных перчатках; лицо ее было закрыто вуалью.
  Увидев Нехлюдова, она подняла вуаль, открыла очень миловидное лицо с блестящими глазами и вопросительно взглянула на него.
  - А, князь Дмитрий Иванович! - веселым, приятным голосом проговорила она. - Я бы узнала...
  - Как, вы даже помните, как меня зовут?
  - Как же, мы с сестрой даже в вас влюблены были, - заговорила она по-французски. - Но как вы переменились. Ах, как жаль, что я уезжаю. Впрочем, пойдем назад, - сказала она, останавливаясь в нерешительности.
  Она взглянула на стенные часы.
  - Нет, нельзя. Я на панихиду еду к Каменской. Она ужасно убита.
  - А что это Каменская?
  - Разве вы не слыхали?.. ее сын убит на дуэли. Дрались с Позеном. Единственный сын. Ужасно. Мать так убита.
  - Да, я слышал.
  - Нет, лучше я поеду, а вы приходите завтра или нынче вечером, - сказала она и быстрыми легкими шагами пошла в выходную дверь.
  - Нынче вечером не могу, - отвечал он, выходя с ней вместе на крыльцо. - А у меня ведь дело к вам, - сказал он, глядя на пару рыжих, подъезжавших к крыльцу.
  - Что такое?
  - А вот записка об этом от тетушки, - сказал Нехлюдов, подавая ей узенький конверт с большим вензелем. - Там вы все увидите.
  - Я знаю: графиня Катерина Ивановна думает, что я имею влияние на мужа в делах. Она заблуждается. Я ничего не могу и не хочу вступаться. Но, разумеется, для графини и вас я готова отступить от своего правила. В чем же дело? - говорила она, маленькой рукой в черной перчатке тщетно отыскивая карман.
  - Посажена в крепость одна девушка, а она больная и не замешана.
  - А как ее фамилия?
  - Шустова. Лидия Шустова. В записке есть.
  - Ну, хорошо, я попытаюсь сделать, - сказала она и легко вошла в мягко капитонированную коляску, блестящую на солнце лаком своих крыльев, и раскрыла зонтик. Лакей сел на козлы и дал знак кучеру ехать. Коляска двинулась, но в ту же минуту она дотронулась зонтиком до спины кучера, и тонкокожие красавицы, англизированные кобылы, поджимая затянутые мундштуками красивые головы, остановились, перебирая тонкими ногами.
  - А вы приходите, но, пожалуйста, бескорыстно, - сказала она, улыбнулась улыбкой, силу которой она хорошо знала, и, как будто окончив представление, опустила занавес: спустила вуаль. - Ну, поедем, - она опять тронула зонтиком кучера.
  Нехлюдов поднял шляпу. А рыжие чистокровные кобылы, пофыркивая, забили подковами по мостовой, и экипаж быстро покатил, только кое-где мягко подпрыгивая своими новыми шинами на неровностях пути.

    XVI

  Вспоминая улыбку, которою он обменялся с Mariette, Нехлюдов покачал на себя головою.
  "Не успеешь оглянуться, как втянешься опять в эту жизнь", - подумал он, испытывая ту раздвоенность и сомнения, которые в нем вызывала необходимость заискивания в людях, которых он не уважал. Сообразив, куда прежде, куда после ехать, чтоб не возвращаться, Нехлюдов прежде всего направился в сенат. Его проводили в канцелярию, где он в великолепнейшем помещении увидал огромное количество чрезвычайно учтивых и чистых чиновников.
  Прошение Масловой было получено и передано на рассмотрение и доклад тому самому сенатору Вольфу, к которому у него было письмо от дяди, сказали Нехлюдову чиновники
  - Заседание же сената будет на этой неделе, и дело Масловой едва ли попадет в это заседание. Если же попросить, то можно надеяться, что пустят и на этой неделе, в среду, - сказал один.
  В канцелярии сената, пока Нехлюдов дожидался делаемой справки, он слышал опять разговор о дуэли и подробный рассказ о том, как убит был молодой Каменский. Здесь он в первый раз узнал подробности этой занимавшей весь Петербург истории. Дело было в том, что офицеры ели в лавке устрицы и, как всегда, много пили. Один сказал что-то неодобрительно о полку, в котором служил Каменский; Каменский назвал того лгуном. Тот ударил Каменского. На другой день дрались, и Каменскому попала пуля в живот, и он умер через два часа. Убийца и секунданты арестованы, но, как говорят, хотя их и посадили на гауптвахту, их выпустят через две недели.
  Из канцелярии сената Нехлюдов поехал в комиссию прошений к имевшему в ней влияние чиновнику барону Воробьеву, занимавшему великолепное помещение в казенном доме. Швейцар и лакей объявили строго Нехлюдову, что видеть барона нельзя помимо приемных дней, что он нынче у государя императора, а завтра опять доклад. Нехлюдов передал письмо и поехал к сенатору Вольфу.
  Вольф только что позавтракал и, по обыкновению поощряя пищеварение курением сигары и прогулкой по комнате, принял Нехлюдова Владимир Васильевич Вольф был действительно un homme tres comme il faut, и это свое свойство ставил выше всего, с высоты его смотрел на всех других людей и не мог не ценить высоко этого свойства, потому что благодаря только ему он сделал блестящую карьеру, ту самую, какую желал, то есть посредством женитьбы приобрел состояние, дающее восемнадцать тысяч дохода, и своими трудами - место сенатора. Он считал себя не только un homme tres comme il faut, но еще и человеком рыцарской честности. Под честностью же он разумел то, чтобы не брать с частных лиц потихоньку взяток. Выпрашивать же себе всякого рода прогоны, подъемные, аренды от казны, рабски исполняя за то все, что ни требовало от него правительство, он не считал бесчестным. Погубить же, разорить, быть причиной ссылки и заточения сотен невинных людей вследствие их привязанности к своему народу и религии отцов, как он сделал это в то время, как был губернатором в одной из губерний Царства Польского, он не только не считал бесчестным, но считал подвигом благородства, мужества, патриотизма; не считал также бесчестным то, что он обобрал влюбленную в себя жену и свояченицу. Напротив, считал это разумным устройством своей семейной жизни.
  Семейную жизнь Владимира Васильевича составляли его безличная жена, свояченица, состояние которой он также прибрал к рукам, продав ее имение и положив деньги на свое имя, и кроткая, запуганная, некрасивая дочь, ведущая одинокую тяжелую жизнь, развлечение в которой она нашла в последнее время в евангелизме - в собраниях у Aime и у графини Катерины Ивановны.
  Сын же Владимира Васильевича - добродушный, обросший бородой в пятнадцать лет и с тех пор начавший пить и развратничать, что он продолжал делать до двадцатилетнего возраста, - был изгнан из дома за то, что он нигде не кончил курса и, вращаясь в дурном обществе и делая долги, компрометировал отца. Отец один раз заплатил за сына двести тридцать рублей долга, заплатил и другой раз шестьсот рублей, но объявил сыну, что это последний раз, что если он не исправится, то он выгонит его из дома и прекратит с ним сношения. Сын не только не исправился, но сделал еще тысячу рублей долга и позволил себе сказать отцу, что ему и так дома жить мучение. И тогда Владимир Васильевич объявил сыну, что он может отправляться куда хочет, что он не сын ему. С тех пор Владимир Васильевич делал вид, что у него нет сына, и домашние никто не смели говорить ему о сыне, и Владимир Васильевич был вполне уверен, что он наилучшим образом устроил свою семейную жизнь.
  Вольф с ласковой и несколько насмешливой улыбкой - это была его манера: невольное выражение сознания своего комильфотного превосходства над большинством людей, - остановившись в своей прогулке по кабинету, поздоровался с Нехлюдовым и прочел записку.
  - Прошу покорно, садитесь, а меня извините. Я буду ходить, если позволите, - сказал он, заложив руки в карманы своей куртки и ступая легкими мягкими шагами по диагонали большого строгого стиля кабинета. - Очень рад с вами познакомиться и, само собой, сделать угодное графу Ивану Михайловичу, - говорил он, выпуская душистый голубоватый дым и осторожно относя сигару ото рта, чтобы не сронить пепел.
  - Я только попросил бы о том, чтобы дело слушалось поскорее, потому что если подсудимой придется ехать в Сибирь, то ехать пораньше, - сказал Нехлюдов.
  - Да, да, с первыми пароходами из Нижнего, знаю, - сказал Вольф с своей снисходительной улыбкой, всегда все знавший вперед, что только начинали ему говорить. - Как фамилия подсудимой?
  - Маслова...
  Вольф подошел к столу и взглянул в бумагу, лежавшую на картоне с делами.
  - Так, так, Маслова. Хорошо, я попрошу товарищей. Мы выслушаем дело в середу.
  - Могу я так телеграфировать адвокату?
  - А у вас адвокат? Зачем это? Но если хотите, что ж.
  - Поводы к кассации могут быть недостаточны, - сказал Нехлюдов, - но по делу, я думаю, видно, что обвинение произошло от недоразумения.
  - Да, да, это может быть, но сенат не может рассматривать дело по существу, - сказал Владимир Васильевич строго, глядя на пепел. - Сенат следит только за правильностью применения закона и толкования его.
  - Это, мне кажется, исключительный случай.
  - Знаю, знаю. Все случаи исключительные. Мы сделаем, что должно. Вот и все. - Пепел все еще держался, но уже дал трещину и был в опасности. - А вы в Петербурге редко бываете? - сказал Вольф, держа сигару так, чтобы пепел не упал. Пепел все-таки заколебался, и Вольф осторожно поднес его к пепельнице, куда он и обрушился. - А какое ужасное событие с Каменским! - сказал он. - Прекрасный молодой человек. Единственный сын. Особенно положение матери, - говорил он, повторяя почти слово в слово все то, что все в Петербурге говорили в это время о Каменском.
  Поговорив еще о графине Катерине Ивановне и ее увлечении новым религиозным направлением, которое Владимир Васильевич не осуждал и не оправдывал, но которое при его комильфотности, очевидно, было для него излишне, он позвонил.
  Нехлюдов откланялся.
  - Если вам удобно, приходите обедать, - сказал Вольф, подавая руку, - хоть в середу. Я и ответ вам дам положительный.
  Было уже поздно, и Нехлюдов поехал домой, то есть к тетушке.

    XVII

  Обедали у графини Катерины Ивановны в половине восьмого, и обед подавался по новому, еще не виданному Нехлюдовым способу. Кушанья ставились на стол, и лакеи тотчас же уходили, так что обедающие брали сами кушанья. Мужчины не позволяли дамам утруждать себя излишними движениями и, как сильный пол, несли мужественно всю тяжесть накладыванья дамам и себе кушаний и наливания напитков. Когда же одно блюдо было съедено, графиня пожимала в столе пуговку электрического звонка, и лакеи беззвучно входили, быстро убирали, меняли приборы и приносили следующую перемену. Обед был утонченный, такие же были и вина. В большой светлой кухне работали французский шеф с двумя белыми помощниками. Обедали шестеро: граф и графиня, их сын, угрюмый гвардейский офицер, клавший локти на стол, Нехлюдов, лектриса-француженка и приехавший из деревни главноуправляющий графа.
  Разговор и здесь зашел о дуэли. Суждения шли о том, как отнесся к делу государь Было известно, что государь очень огорчен за мать, и все были огорчены за мать. Но так как было известно, что государь, хотя и соболезнует, не хочет быть строгим к убийце, защищавшему честь мундира, то и все были снисходительны к убийце, защищавшему честь мундира. Только графиня Катерина Ивановна с своим свободолегкомыслием выразила осуждение убийце.
  - Будут пьянствовать да убивать порядочных молодых людей - ни за что бы не простила, - сказала она.
  - Вот этого я не понимаю, - сказал граф.
  - Я знаю, что ты никогда не понимаешь того, что я говорю, - заговорила графиня, обращаясь к Нехлюдову. - Все понимают, только не муж. Я говорю, что мне жалко мать, и я не хочу, чтобы он убил и был очень доволен.
  Тогда молчавший до этого сын вступился за убийцу и напал на свою мать, довольно грубо доказывая ей, что офицер не мог поступить иначе, что иначе его судом офицеров выгнали бы из полка. Нехлюдов слушал, не вступая в разговор, и, как бывший офицер, понимал, хоть и не признавал, доводы молодого Чарского, но вместе с тем невольно сопоставлял с офицером, убившим другого, того арестанта, красавца юношу, которого он видел в тюрьме и который был приговорен к каторге за убийство в драке. Оба стали убийцами от пьянства. Тот, мужик, убил в минуту раздражения, и он разлучен с женою, с семьей, с родными, закован в кандалы и с бритой головой идет в каторгу, а этот сидит в прекрасной комнате на гауптвахте, ест хороший обед, пьет хорошее вино, читает книги и нынче-завтра будет выпущен и будет жить по-прежнему, только сделавшись особенно интересным.
  Он сказал то, что думал. Сначала было графиня Катерина Ивановна согласилась с племянником, но потом замолчала. Так же как и все, и Нехлюдов чувствовал, что этим рассказом он сделал что-то вроде неприличия.
  Вечером, вскоре после обеда, в большой зале, где особенно, как для лекции, поставили рядами стулья с высокими резными спинками, а перед столом кресло и столик с графином воды для проповедника, стали собираться на собрание, на котором должен был проповедовать приезжий Кизеветер.
  У подъезда стояли дорогие экипажи. В зале с дорогим убранством сидели дамы в шелку, бархате, кружевах, с накладными волосами и перетянутыми и накладными тальями. Между дамами сидели мужчины - военные и статские и человек пять простолюдинов: двое дворников, лавочник, лакей и кучер.
  Кизеветер, крепкий седеющий человек, говорил по-английски, а молодая худая девушка в pince-nez хорошо и быстро переводила.
  Он говорил о том, что грехи наши так велики, казнь за них так велика и неизбежна, что жить в ожидании этой казни нельзя.
  - Только подумаем, любезные сестры и братья, о себе, о своей жизни, о том, что мы делаем, как живем, как прогневляем любвеобильного бога, как заставляем страдать Христа, и мы поймем, что нет нам прощения, нет выхода, нет спасения, что все мы обречены погибели. Погибель ужасная, вечные мученья ждут нас, - говорил он дрожащим, плачущим голосом. - Как спастись? Братья, как спастись из этого ужасного пожара? Он объял уже дом, и нет выхода.
  Он помолчал, и настоящие слезы текли по его щекам. Уже лет восемь всякий раз без ошибки, как только он доходил до этого места своей очень нравившейся ему речи, он чувствовал спазму в горле, щипание в носу, и из глаз текли слезы. И эти слезы еще больше трогали его. В комнате слышались рыдания. Графиня Катерина Ивановна сидела у мозаикового столика, облокотив голову на обе руки, и толстые плечи ее вздрагивали. Кучер удивленно и испуганно смотрел на немца, точно он наезжал на него дышлом, а он не сторонился. Большинство сидело в таких же позах, как и графиня Катерина Ивановна. Дочь Вольфа, похожая на него, в модном платье стояла на коленках, закрыв лицо руками.
  Оратор вдруг открыл лицо и вызвал на нем очень похожую на настоящую улыбку, которой актеры выражают радость, и сладким, нежным голосом начал говорить:
  - А спасенье есть. Вот оно, легкое, радостное. Спасенье это - пролитая за нас кровь единственного сына бога, отдавшего себя за нас на мучение. Его мучение, его кровь спасает нас. Братья и сестры, - опять со слезами в голосе заговорил он, - возблагодарим бога, отдавшего единственного сына в искупление за род человеческий. Святая кровь его...
  Нехлюдову стало так мучительно гадко, что он потихоньку встал и, морщась и сдерживая кряхтение стыда, вышел на цыпочках и пошел в свою комнату.

    XVIII

  На другой день, только что Нехлюдов оделся и собирался спуститься вниз, как лакей принес ему карточку московского адвоката. Адвокат приехал

Другие авторы
  • Тимковский Николай Иванович
  • Платонов Сергей Федорович
  • Кирхейзен Фридрих Макс
  • Касаткин Иван Михайлович
  • Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич
  • Паевская Аделаида Николаевна
  • Кайсаров Петр Сергеевич
  • Головнин Василий Михайлович
  • Антоновский Юлий Михайлович
  • Линден Вильгельм Михайлович
  • Другие произведения
  • Измайлов Александр Ефимович - ("Евгений Онегин", глава I)
  • Петрищев Афанасий Борисович - Из истории кабаков в России
  • Муратов Павел Павлович - Искусство и народ
  • Некрасов Николай Алексеевич - Краткая история грузинской церкви П. Иосселиани
  • Зиновьева-Аннибал Лидия Дмитриевна - Волки
  • Айхенвальд Юлий Исаевич - Иван Бунин
  • Развлечение-Издательство - Невинно казненный
  • Литвинова Елизавета Федоровна - Василий Струве. Его жизнь и научная деятельность
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Карманный песенник
  • Фурманов Дмитрий Андреевич - В восемнадцатом году
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 214 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа