Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Воскресение, Страница 10

Толстой Лев Николаевич - Воскресение


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

губы; но главную прелесть ее лица составляли карие, бараньи, добрые, правдивые глаза. Красивые глаза ее оторвались от лица матери в ту минуту, как вошел Нехлюдов, и встретились с его взглядом. Но тотчас же она отвернулась и что-то стала говорить матери. Недалеко от влюбленной парочки сидел черный лохматый человек с мрачным лицом и сердито говорил что-то безбородому посетителю, похожему на скопца. Нехлюдов сел рядом с смотрителем и с напряженным любопытством глядел вокруг себя. Его развлек подошедший к нему гладко стриженный ребенок-мальчик и тоненьким голоском обратился к нему с вопросом.
  - А вы кого ждете?
  Нехлюдов удивился вопросу, но, взглянув на мальчика и увидав серьезное, осмысленное лицо с внимательными, живыми глазами, серьезно ответил ему, что ждет знакомую женщину.
  - Что же, она вам сестра? - спросил мальчик.
  - Нет, не сестра, - ответил удивленно Нехлюдов. - А ты с кем здесь? - спросил он мальчика.
  - Я с мамой. Она политическая, - гордо сказал мальчик.
  - Марья Павловна, возьмите Колю, - сказал смотритель, нашедший, вероятно, противозаконным разговор Нехлюдова с мальчиком.
  Марья Павловна, та самая красивая девушка с бараньими глазами, которая обратила внимание Нехлюдова, встала во весь свой высокий рост и сильной, широкой, почти мужской походкой подошла к Нехлюдову и мальчику.
  - Что он у вас спрашивает, кто вы? - спросила она у Нехлюдова, слегка улыбаясь и доверчиво глядя ему в глаза так просто, как будто не могло быть сомнения о том, что она со всеми была, есть и должна быть в простых, ласковых, братских отношениях. - Ему все нужно знать, - сказала она и совсем улыбнулась в лицо мальчику такой доброй, милой улыбкой, что и мальчик и Нехлюдов - оба невольно улыбнулись на ее улыбку.
  - Да, спрашивал меня, к кому я.
  - Марья Павловна, нельзя разговаривать с посторонними. Ведь вы знаете, - сказал смотритель.
  - Хорошо, хорошо, - сказала она и, взяв своей большой белой рукой за ручку не спускавшего с нее глаз Колю, вернулась к матери чахоточного,
  - Чей же это мальчик? - спросил Нехлюдов уже у смотрителя.
  - Политической одной, он в тюрьме и родился, - сказал смотритель с некоторым удовольствием, как бы показывая редкость своего заведения.
  - Неужели?
  - Да, вот теперь едет в Сибирь с матерью.
  - А эта девушка?
  - Не могу вам отвечать, - сказал смотритель, пожимая плечами. - А вот и Богодуховская,

    LV

  Из задней двери вертлявой походкой вышла маленькая стриженая, худая, желтая Вера Ефремовна, с своими огромными добрыми глазами,
  - Ну, спасибо, что пришли, - сказала она, пожимая руку Нехлюдова. - Вспомнили меня? Сядемте.
  - Не думал вас найти так.
  - О, мне прекрасно! Так хорошо, так хорошо, что лучшего и не желаю, - говорила Вера Ефремовна, как всегда, испуганно глядя своими огромными добрыми круглыми глазами на Нехлюдова и вертя желтой тонкой-тонкой жилистой шеей, выступающей из-за жалких, смятых и грязных воротничков кофточки.
  Нехлюдов стал спрашивать ее о том, как она попала в это положение. Отвечая ему, она с большим оживлением стала рассказывать о своем деле. Речь ее была пересыпана иностранными словами о пропагандировании, о дезорганизации, о группах, и секциях, и подсекциях, о которых она была, очевидно, вполне уверена, что все знали, а о которых Нехлюдов никогда не слыхивал.
  Она рассказывала ему, очевидно вполне уверенная, что ему очень интересно и приятно знать все тайны народовольства. Нехлюдов же смотрел на ее жалкую шею, на редкие спутанные волосы и удивлялся, зачем она все это делала и рассказывала. Она жалка ему была, но совсем не так, как был жалок Меньшов-мужик, без всякой вины с его стороны сидевший в вонючем остроге. Она более всего была жалка той очевидной путаницей, которая была у нее в голове. Она, очевидно, считала себя героиней, готовой пожертвовать жизнью для успеха своего дела, а между тем едва ли она могла бы объяснить, в чем состояло это дело и в чем успех его.
  Дело, о котором хотела говорить Вера Ефремовна с Нехлюдовым, состояло в том, что одна товарка ее, некто Шустова, даже и не принадлежавшая к их подгруппе, как она выражалась, была схвачена пять месяцев тому назад вместе с нею и посажена в Петропавловскую крепость только потому, что у ней нашли книги и бумаги, переданные ей на сохранение. Вера Ефремовна считала себя отчасти виновной в заключении Шустовой и умоляла Нехлюдова, имеющего связи, сделать все возможное для того, чтобы освободить ее. Другое дело, о котором просила Богодуховская, состояло в том, чтобы выхлопотать содержащемуся в Петропавловской крепости Гуркевичу разрешение на свидание с родителями и на получение научных книг, которые ему нужны были для его ученых занятий.
  Нехлюдов обещал попытаться сделать все возможное, когда будет в Петербурге.
  Свою историю Вера Ефремовна рассказала так, что она, кончив акушерские курсы, сошлась с партией народовольцев и работала с ними. Сначала шло все хорошо, писали прокламации, пропагандировали на фабриках, но потом схватили одну выдающуюся личности, захватили бумаги и начали всех брать.
  - Взяли и меня и вот теперь высылают... - закончила она свою историю. - Но это ничего. Я чувствую себя превосходно, самочувствие олимпийское, - сказала она и улыбнулась жалостною улыбкою.
  Нехлюдов спросил про девушку с бараньими глазами. Вера Ефремовна рассказала, что это дочь генерала, давно уже принадлежит к революционной партии и попалась за то, что взяла на себя выстрел в жандарма. Она жила в конспиративной квартире, в которой был типографский станок. Когда ночью пришли с обыском, то обитатели квартиры решили защищаться, потушили огонь и стали уничтожать улики. Полицейские ворвались, и тогда один из заговорщиков выстрелил и ранил смертельно жандарма. Когда стали допрашивать, кто стрелял, она сказала, что стреляла она, несмотря на то, что никогда не держала в руке револьвера и паука не убьет. И так и осталось. И теперь идет в каторгу.
  - Альтруистическая, хорошая личность... - одобрительно сказала Вера Ефремовна.
  Третье дело, о котором хотела говорить Вера Ефремовна, касалось Масловой. Она знала, как все зналось в остроге, историю Масловой и отношения к ней Нехлюдова и советовала хлопотать о переводе ее к политическим или по крайней мере в сиделки в больницу, где теперь особенно много больных и нужны работницы. Нехлюдов поблагодарил ее за совет и сказал, что постарается воспользоваться им.

    LVI

  Разговор их был прерван смотрителем, который поднялся и объявил, что время свидания кончилось и надо расходиться. Нехлюдов встал, простился с Верой Ефремовной и отошел к двери, у которой остановился, наблюдая то, что происходило перед ним.
  - Господа, пора, пора, - говорил смотритель, то вставая, то опять садясь.
  Требование смотрителя вызвало в находящихся в комнате и заключенных и посетителях только особенное оживление, но никто и не думал расходиться. Некоторые встали и говорили стоя. Некоторые продолжали сидеть и разговаривать. Некоторые стали прощаться и плакать. Особенно трогательна была мать с сыном чахоточным. Молодой человек все вертел бумажку, и лицо его становилось все более и более злым, - так велики были усилия, которые он делал, чтобы не заразиться чувством матери. Мать же, услыхав, что надо прощаться, легла ему на плечо и рыдала, сопя носом. Девушка с бараньими глазами - Нехлюдов невольно следил за ней - стояла перед рыдающей матерью и что-то успокоительно говорила ей. Старик в синих очках, стоя, держал за руку свою дочь и кивал головой на то, что она говорила. Молодые влюбленные встали и держались за руки, молча глядя друг другу в глаза.
  - Вот этим одним весело, - сказал, указывая на влюбленную парочку, молодой человек в короткой жакетке, стоя подле Нехлюдова, так же как и он, глядя на прощающихся.
  Чувствуя на себе взгляды Нехлюдова и молодого человека, влюбленные - молодой человек в гуттаперчевой куртке и белокурая миловидная девушка - вытянули сцепленные руки, опрокинулись назад и, смеясь, начали кружиться.
  - Нынче вечером женятся здесь, в остроге, и она с ним идет в Сибирь, - сказал молодой человек.
  - Он что же?
  - Каторжный. Хоть они повеселятся, а то уж слишком больно слушать, - прибавил молодой человек в жакетке, прислушиваясь к рыданьям матери чахоточного.
  - Господа! Пожалуйста, пожалуйста! Не вынудьте меня принять меры строгости, - говорил смотритель, повторяя несколько раз одно и то же. - Пожалуйста, да ну, пожалуйста! - говорил он слабо и нерешительно. - Что ж это? Уж давно пора. Ведь этак невозможно. Я последний раз говорю, - повторял он уныло, то закуривая, то туша свою мариландскую папироску.
  Очевидно было, что как ни искусны и ни стары и привычны были доводы, позволяющие людям делать зло другим, не чувствуя себя за него ответственными, смотритель не мог не сознавать, что он один из виновников того горя, которое проявлялось в этой комнате; и ему, очевидно, было ужасно тяжело.
  Наконец заключенные и посетители стали расходиться: одни во внутреннюю, другие в наружную дверь. Прошли мужчины - в гуттаперчевых куртках, и чахоточный и черный лохматый; ушла и Марья Павловна с мальчиком, родившимся в остроге.
  Стали выходить и посетители. Пошел тяжелой походкой старик в синих очках, за ним пошел и Нехлюдов.
  - Да-с, удивительные порядки, - как бы продолжал прерванный разговор словоохотливый молодой человек, спускаясь с Нехлюдовым вместе с лестницы. - Спасибо еще, капитан - добрый человек, не держится правил. Все поговорят - отведут душу.
  - Разве в других тюрьмах нет таких свиданий?
  - И-и! Ничего подобного. А не угодно ли поодиночке, да еще через решетку.
  Когда Нехлюдов, разговаривая с Медынцевым - так отрекомендовал себя словоохотливый молодой человек, - сошел в сени, к ним подошел с усталым видом смотритель.
  - Так если хотите видеть Маслову, то пожалуйте завтра, - сказал он, очевидно желая быть любезным с Нехлюдовым.
  - Очень хорошо, - сказал Нехлюдов и поспешил выйти.
  Ужасны были, очевидно, невинные страдания Меньшова - и не столько его физические страдания, сколько то недоумение, то недоверие к добру и к богу, которые он должен был испытывать, видя жестокость людей, беспричинно мучающих его; ужасно было опозорение и мучения, наложенные на эти сотни ни в чем не повинных людей только потому, что в бумаге не так написано; ужасны эти одурелые надзиратели, занятые мучительством своих братьев и уверенные, что они делают и хорошее и важное дело. Но ужаснее всего показался ему этот стареющийся и слабый здоровьем и добрый смотритель, который должен разлучать мать с сыном, отца с дочерью - точно таких же людей, как он сам и его дети.
  "Зачем это?" - спрашивал Нехлюдов, испытывая теперь в высшей степени то чувство нравственной, переходящей в физическую, тошноты, которую он всегда испытывал в тюрьме, и не находил ответа.

    LVII

  На другой день Нехлюдов поехал к адвокату и сообщил ему дело Меньшовых, прося взять на себя защиту. Адвокат выслушал и сказал, что посмотрит дело, и если все так, как говорит Нехлюдов, что весьма вероятно, то он без всякого вознаграждения возьмется за защиту. Нехлюдов, между прочим, рассказал адвокату о содержимых ста тридцати человеках по недоразумению и спросил, от кого это зависит, кто виноват. Адвокат помолчал, очевидно желая ответить точно.
  - Кто виноват? Никто, - сказал он решительно. - Скажите прокурору - он скажет, что виноват губернатор, скажите губернатору - он скажет, что виноват прокурор. Никто не виноват.
  - Я сейчас еду к Масленникову и скажу ему.
  - Ну-с, это бесполезно, - улыбаясь, возразил адвокат. - Это такая - он не родственник и не друг? - это такая, с позволения сказать, дубина и вместе с тем хитрая скотина.
  Нехлюдов, вспомнив, что говорил Масленников про адвоката, ничего не ответил и, простившись, поехал к Масленникову.
  Масленникова Нехлюдову нужно было просить о двух вещах: о переводе Масловой в больницу и о ста тридцати бесписьменных, безвинно содержимых в остроге. Как ни тяжело ему было просить человека, которого он не уважал, это было единственное средство достигнуть цели, и надо было пройти через это.
  Подъезжая к дому Масленникова, Нехлюдов увидал у крыльца несколько экипажей: пролетки, коляски и кареты, и вспомнил, что как раз нынче был тот приемный день жены Масленникова, в который он просил его приехать. В то время как Нехлюдов подъезжал к дому, одна карета стояла у подъезда, и лакей в шляпе с кокардой и пелерине подсаживал с порога крыльца даму, подхватившую свой шлейф и открывшую черные тонкие щиколотки в туфлях. Среди стоящих уже экипажей он узнал закрытое ландо Корчагиных. Седой румяный кучер почтительно и приветливо снял шляпу, как особенно знакомому барину. Не успел Нехлюдов спросить швейцара о том, где Михаил Иванович (Масленников), как он сам показался на ковровой лестнице, провожая очень важного гостя, такого, какого он провожал уже не до площадки, а до самого низа. Очень важный военный гость этот, сходя, говорил по-французски об аллегри в пользу приютов, устраиваемых в городе, высказывая мнение, что это хорошее занятие для дам: "И им весело, и деньги собираются".
  - Qu'elles s'amusent et que le bon Dieu les benisse... {Пусть веселятся и да благословит их бог... (франц.)} A, Нехлюдов, здравствуйте! Что давно вас не видно? - приветствовал он Нехлюдова. - Allez presenter vos de voirs a madame {Подите засвидетельствуйте почтение хозяйке (франц. ).}. И Корчагины тут. Et Nadine Bukshevden. Toutes les jolies femmes de la ville {И Надин Буксгевден Все городские красавицы (франц.).}, - сказал он, подставляя и несколько приподнимая свои военные плечи под подаваемую ему его же великолепным с золотыми галунами лакеем шинель. - Au revoir, mon cher! {До свиданья, дорогой мой! (франц.)} - Он пожал еще руку Масленникову.
  - Ну, пойдем наверх, как я рад! - возбужденно заговорил Масленников, подхватывая под руку Нехлюдова и, несмотря на свою корпуленцию, быстро увлекая его наверх.
  Масленников был в особенно радостном возбуждении, причиной которого было оказанное ему внимание важным лицом. Казалось, служа в гвардейском, близком к царской фамилии полку, Масленникову пора бы привыкнуть к общению с царской фамилией, но, видно, подлость только усиливается повторением, и всякое такое внимание приводило Масленникова в такой же восторг, в который приходит ласковая собачка после того, как хозяин погладит, потреплет, почешет ее за ушами. Она крутит хвостом, сжимается, извивается, прижимает уши и безумно носится кругами. То же самое был готов делать Масленников. Он не замечал серьезного выражения лица Нехлюдова, не слушал его и неудержимо влек его в гостиную, так что нельзя было отказаться, и Нехлюдов шел с ним.
  - Дело после; что прикажешь - все сделаю, - говорил Масленников, проходя с Нехлюдовым через залу. - Доложите генеральше, что князь Нехлюдов, - на ходу сказал он лакею. Лакей иноходью, обгоняя их, двинулся вперед. - Vous n'avez qu'a ordonner {Тебе стоит только приказать (франц.).}. Но жену повидай непременно. Мне и то досталось за то, что я тот раз не привел тебя.
  Лакей уже успел доложить, когда они вошли, и Анна Игнатьевна, вице-губернаторша, генеральша, как она называла себя, уже с сияющей улыбкой наклонилась к Нехлюдову из-за шляпок и голов, окружавших ее у ди вана. На другом конце гостиной у стола с чаем сидели барыни и стояли мужчины - военные и штатские, и слышался неумолкаемый треск мужских и женских голосов.
  - Enfin! {Наконец! (франц.)} Что же это вы нас знать не хотите? Чем мы вас обидели?
  Такими словами, предполагавшими интимность между нею и Нехлюдовым, которой никогда не было, встретила Анна Игнатьевна входящего.
  - Вы знакомы? Знакомы? Мадам Белявская, Михаил Иванович Чернов. Садитесь поближе.
  - Мисси, venez dons a notre table. Ou vous apportera votre the... {идите к нашему столу. Вам сюда подадут чай... (франц.)} И вы... - обратилась она к офицеру, говорившему с Мисси, очевидно забыв его имя, - пожалуйте сюда. Чаю, князь, прикажете?
  - Ни за что, ни за что не соглашусь: она просто не любила, - говорил женский голос.
  - А любила пирожки.
  - Вечно глупые шутки, - со смехом вступилась другая дама в высокой шляпе, блестевшая шелком, золотом и камнями.
  - C'est excellent {Великолепно (франц.).} - эти вафельки, и легко. Подайте еще сюда.
  - Что же, скоро едете?
  - Да уж нынче последний день. От этого мы и приехали.
  - Такая прелестная весна, так хорошо теперь в деревне!
  Мисси в шляпе и каком-то темно-полосатом платье, схватывавшем без складочки ее тонкую талию, точно как будто она родилась в этом платье, была очень красива. Она покраснела, увидав Нехлюдова.
  - А я думала, что вы уехали, - сказала она ему.
  - Почти уехал, - сказал Нехлюдов. - Дела задерживают. Я и сюда приехал по делу.
  - Заезжайте к мама. Она очень хочет вас видеть, - сказала она и, чувствуя, что она лжет и он понимает это, покраснела еще больше.
  - Едва ли успею, - мрачно отвечал Нехлюдов, стараясь сделать вид, что не заметил, как она покраснела.
  Мисси сердито нахмурилась, пожала плечами и обратилась к элегантному офицеру, который подхватил у нее из рук порожнюю чашку и, цепляя саблей за кресла, мужественно перенес ее на другой стол.
  - Вы должны тоже пожертвовать для приюта.
  - Да я и не отказываюсь, но хочу приберечь всю свою щедрость до аллегри. Там я выкажу себя уже во всей силе.
  - Ну, смотрите! - послышался явно притворно смеющийся голос.
  Приемный день был блестящий, и Анна Игнатьевна была в восхищении.
  - Мне Мика говорил, что вы заняты в тюрьмах. Я очень понимаю это, - говорила она Нехлюдову. - Мика (это был ее толстый муж, Масленников) может иметь другие недостатки, но вы знаете, как он добр. Все эти несчастные заключенные - его дети. Он иначе не смотрит на них. Il est d'une bonte... {Он так добр... (франц.)}
  Она остановилась, не найдя слов, которые могли бы выразить bonte того ее мужа, по распоряжению которого секли людей, и тотчас же, улыбаясь, обратилась к входившей старой сморщенной старухе в лиловых бантах.
  Поговорив, сколько нужно было, и так бессодержательно, как тоже нужно было, для того чтобы не нарушить приличия, Нехлюдов встал и подошел к Масленникову.
  - Так, пожалуйста, можешь ты меня выслушать?
  - Ах, да! Ну, что же? Пойдем сюда.
  Они вошли в маленький японский кабинетик и сели у окна.

    LVIII

  - Ну-с, je suis a vous {я к твоим услугам (франц.).}. Хочешь курить? Только постой, как бы нам тут не напортить, - сказал он и принес пепельницу. - Ну-с?
  - У меня к тебе два дела.
  - Вот как.
  Лицо Масленникова сделалось мрачно и уныло. Все следы того возбуждения собачки, у которой хозяин почесал за ушами, исчезли совершенно. Из гостиной доносились голоса. Один женский говорил: "Jamais, jamais je ne croirais" {Никогда, никогда не поверю (франц.).}, a другой, с другого конца, мужской, что-то рассказывал, все повторяя: "La comtesse Voronzoff и Victor Apraksine" {Графиня Воронцова и Виктор Апраксин (франц.).}. С третьей стороны слышался только гул голосов и смех. Масленников прислушивался к тому, что происходило в гостиной, слушал и Нехлюдова.
  - Я опять о той же женщине, - сказал Нехлюдов.
  - Да, невинно осужденная. Знаю, знаю.
  - Я просил бы перевести ее в служанки в больницу. Мне говорили, что это можно сделать.
  Масленников сжал губы и задумался.
  - Едва ли можно, - сказал он. - Впрочем, я посоветуюсь и завтра телеграфирую тебе.
  - Мне говорили, что там много больных и нужны помощницы.
  - Ну да, ну да. Так, во всяком случае, дам тебе знать.
  - Пожалуйста, - сказал Нехлюдов.
  Из гостиной раздался общий и даже натуральный смех.
  - Это все Виктор, - сказал Масленников, улыбаясь, - он удивительно остер, когда в ударе.
  - А еще, - сказал Нехлюдов, - сейчас в остроге сидят сто тридцать человек только за то, что у них просрочены паспорта. Их держат месяц здесь.
  И он рассказал причины, по которым их держат.
  - Как же ты узнал про это? - спросил Масленников, и на лице его вдруг выразилось беспокойство и недовольство.
  - Я ходил к подсудимому, и меня в коридоре обступили эти люди и просили...
  - К какому подсудимому ты ходил?
  - Крестьянин, который невинно обвиняется и к которому я пригласил защитника. Но не в этом дело.
  Неужели эти люди, ни в чем не виноватые, содержатся в тюрьме только за то, что у Них просрочены паспорты и...
  - Это дело прокурора, - с досадой перебил Масленников Нехлюдова. - Вот ты говоришь: суд скорый и правый. Обязанность товарища прокурора - посещать острог и узнавать, законно ли содержатся заключенные. Они ничего не делают: играют в винт.
  - Так ты ничего не можешь сделать? - мрачно сказал Нехлюдов, вспоминая слова адвоката о том, что губернатор будет сваливать на прокурора.
  - Нет, я сделаю. Я справлюсь сейчас.
  - Для нее же хуже. C'est un souffre-douleur {Это страдалица (франц.).}, - слышался из гостиной голос женщины, очевидно совершенно равнодушной к тому, что она говорила.
  - Тем лучше, я и эту возьму, - слышался с другой стороны игривый голос мужчины и игривый смех женщины, что-то не дававшей ему.
  - Нет, нет, ни за что, - говорил женский голос.
  - Так вот, я сделаю все, - повторил Масленников, туша папироску своей белой рукой с бирюзовым перстнем, - а теперь пойдем к дамам.
  - Да, еще вот что, - сказал Нехлюдов, не входя в гостиную и останавливаясь у двери. - Мне говорили, что вчера в тюрьме наказывали телесно людей. Правда ли это?
  Масленников покраснел.
  - Ах, ты об этом? Нет, mon cher, решительно тебя не надо пускать, тебе до всего дело. Пойдем, пойдем, Annette зовет нас, - сказал он, подхватывая его под руку и выказывая опять такое же возбуждение, как и после внимания важного лица, но только теперь уже не радостное, а тревожное.
  Нехлюдов вырвал свою руку из его и, никому не кланяясь и ничего не говоря, с мрачным видом прошел через гостиную, залу и мимо выскочивших лакеев в переднюю и на улицу.
  - Что с ним? Что ты ему сделал? - спросила Annette у мужа.
  - Это a la francaise {по-французски (франц.),}, - сказал кто-то.
  - Какой это a la francaise, это a la zoulou {по-зулусски (франц.).}.
  - Ну, да он всегда был такой.
  Кто-то поднялся, кто-то приехал, и щебетанья пошли своим чередом: общество пользовалось эпизодом Нехлюдова как удобным предметом разговора нынешнего jour fixe'a.
  На другой день после посещения Масленникова Нехлюдов получил от него на толстой глянцевитой с гербом и печатями бумаге письмо великолепным твердым почерком о том, что он написал о переводе Масловой в больницу врачу и что, по всей вероятности, желание его будет исполнено. Было подписано: "Любящий тебя старый товарищ", и под подписью "Масленников" был сделан удивительно искусный, большой и твердый росчерк.
  - Дурак! - не мог удержаться не сказать Нехлюдов, особенно за то, что в этом слове "товарищ" он чувствовал, что Масленников снисходил до него, то есть, несмотря на то, что исполнял самую нравственно грязную и постыдную должность, считал себя очень важным человеком и думал если не польстить, то показать, что он все-таки не слишком гордится своим величием, называя себя его товарищем.

    LIX

  Одно из самых обычных и распространенных суеверий то, что каждый человек имеет одни свои определенные свойства, что бывает человек добрый, злой, умный, глупый, энергичный, апатичный и т. д. Люди не бывают такими. Мы можем сказать про человека, что он чаще бывает добр, чем зол, чаще умен, чем глуп, чаще энергичен, чем апатичен, и наоборот; но будет неправда, если мы скажем про одного человека, что он добрый или умный, а про другого, что он злой или глупый. А мы всегда так делим людей. И это неверно.
  Люди, как реки: вода во всех одинакая и везде одна и та же, но каждая река бывает то узкая, то быстрая, то широкая, то тихая, то чистая, то холодная, то мутная, то теплая. Так и люди. Каждый человек носит в себе зачатки всех свойств людских и иногда проявляет одни, иногда другие и бывает часто совсем непохож на себя, оставаясь все между тем одним и самим собою. У некоторых людей эти перемены бывают особенно резки. И к таким людям принадлежал Нехлюдов. Перемены эти происходили в нем и от физических и от духовных причин. И такая перемена произошла в нем теперь.
  То чувство торжественности и радости обновления, которое он испытывал после суда и после первого свидания с Катюшей, прошло совершенно и заменилось после последнего свидания страхом, даже отвращением к ней. Он решил, что не оставит ее, не изменит своего решения жениться на ней, если только она захочет этого; но это было ему тяжело и мучительно.
  На другой день своего посещения Масленникова он опять поехал в острог, чтобы увидать ее.
  Смотритель разрешил свидание, но не в конторе и не в адвокатской, а в женской посетительской. Несмотря на свое добродушие, смотритель был сдержаннее, чем прежде, с Нехлюдовым; очевидно, разговоры с Масленниковым имели последствием предписание большей осторожности с этим посетителем.
  - Видеться можно, - сказал он, - только, пожалуйста, насчет денег, как я просил вас... А что насчет перевода ее в больницу, как писал его превосходительство, так это можно, и врач согласен. Только она сама не хочет, говорит: "Очень мне нужно за паршивцами горшки выносить..." Ведь это, князь, такой народ, - прибавил он.
  Нехлюдов ничего не отвечал и попросил допустить его к свиданию. Смотритель послал надзирателя, и Нехлюдов вошел за ним в пустую женскую посетительскую.
  Маслова уже была там и вышла из-за решетки тихая и робкая. Она близко подошла к Нехлюдову и, глядя мимо него, тихо сказала:
  - Простите меня, Дмитрий Иванович, я нехорошо говорила третьего дня.
  - Не мне прощать вас... - начал было Нехлюдов.
  - Но только все-таки вы оставьте меня, - прибавила она, и в страшно скосившихся глазах, которыми она взглянула на него, Нехлюдов прочел опять напряженное и злое выражение.
  - Зачем же мне оставить вас?
  - Да уж так.
  - Отчего так?
  Она посмотрела на него опять тем же, как ему показалось, злым взглядом.
  - Ну, так вот что, - сказала она. - Вы меня оставьте, это я вам верно говорю. Не могу я. Вы это совсем оставьте, - сказала она дрожащими губами и замолчала. - Это верно. Лучше повешусь.
  Нехлюдов чувствовал, что в этом отказе ее была ненависть к нему, непрощенная обида, но было что-то и другое - хорошее и важное. Это в совершенно спокойном состоянии подтверждение своего прежнего отказа сразу уничтожило в душе Нехлюдова все его сомнения и вернуло его к прежнему серьезному, торжественному и умиленному состоянию.
  - Катюша, как я сказал, так и говорю, - произнес он особенно серьезно. - Я прошу тебя выйти за меня замуж. Если же ты не хочешь, и пока не хочешь, я, гак же как и прежде, буду там, где ты будешь, и поеду туда, куда тебя повезут.
  - Это ваше дело, я больше говорить не буду, - сказала она, и опять губы ее задрожали.
  Он тоже молчал, чувствуя себя не в силах говорить.
  - Я теперь еду в деревню, а потом поеду в Петербург, - сказал он, наконец оправившись. - Буду хлопотать по вашему, по нашему делу, и, бог даст, отменят приговор.
  - И не отменят - все равно. Я не за это, так за другое того стою... - сказала она, и он видел, какое большое усилие она сделала, чтобы удержать слезы. - Ну что же, видели Меньшова? - спросила она вдруг, чтобы скрыть свое волнение. - Правда ведь, что они не виноваты?
  - Да, я думаю.
  - Такая чудесная старушка, - сказала она.
  Он рассказал ей все, что узнал от Меньшова, и спросил, не нужно ли ей чего; она ответила, что ничего не нужно.
  Они опять помолчали.
  - Ну, а насчет больницы, - вдруг сказала она, взглянув на него своим косым взглядом, - если вы хотите, я пойду и вина тоже не буду пить...
  Нехлюдов молча посмотрел ей в глаза. Глаза ее улыбались.
  - Это очень хорошо, - только мог сказать он и простился с нею.
  "Да, да, она совсем другой человек", - думал Нехлюдов, испытывая после прежних сомнений совершенно новое, никогда не испытанное им чувство уверенности в непобедимости любви.
  Вернувшись после этого свидания в свою вонючую камеру, Маслова сняла халат и села на свое место нар, опустив руки на колена. В камере были только: чахоточная владимирская с грудным ребенком, старушка Меньшова и сторожиха с двумя детьми. Дьячкову дочь вчера признали душевнобольной и отправили в больницу. Остальные же все женщины стирали. Старушка лежала на нарах и спала; дети были в коридоре, дверь в который была отворена. Владимирская с ребенком на руках и сторожиха с чулком, который она не переставала вязать быстрыми пальцами, подошли к Масловой.
  - Ну, что, повидались? - спросили они.
  Маслова, не отвечая, сидела на высоких нарах, болтая не достающими до полу ногами.
  - Чего рюмишь? - сказала сторожиха. - Пуще всего не впадай духом. Эх, Катюха! Ну! - сказала она, быстро шевеля пальцами.
  Маслова не отвечала.
  - А наши стирать пошли. Сказывали, нынче подаяние большое. Наносили много, говорят, - сказала владимирская.
  - Финашка! - закричала сторожиха в дверь. - Куда, постреленок, забежал.
  И она вынула одну спицу и, воткнув ее в клубок и чулок, вышла в коридор.
  В это время послышался шум шагов и женский говор в коридоре, и обитательницы камеры в котах на босу ногу вошли в нее, каждая неся по калачу, а некоторые и по два. Федосья тотчас же подошла к Масловой.
  - Что ж, али что не ладно? - спросила Федосья, своими ясными голубыми глазами любовно глядя на Маслову. - А вот нам к чаю, - и она стала укладывать калачи на полочку.
  - Что ж, или раздумал жениться? - сказала Кораблева.
  - Нет, не раздумал, да я не хочу, - сказала Маслова. - Так и сказала.
  - Вот и дура! - сказала своим басом Кораблева.
  - Что ж, коли не жить вместе, на кой ляд жениться? - сказала Федосья.
  - Да ведь вот твой муж идет же с тобой, - сказала сторожиха.
  - Что ж, мы с ним в законе, - сказала Федосья. - А ему зачем закон принимать, коли не жить?
  - Во дура! Зачем? Да женись он, так он озолотит ее.
  - Он сказал: "Куда бы тебя ни послали, я за тобой поеду", - сказала Маслова. - Поедет - поедет, не поедет - не поедет. Я просить не стану. Теперь он в Петербург едет хлопотать. У него там все министры родные, - продолжала она, - только все-таки не нуждаюсь я им.
  - Известное дело! - вдруг согласилась Кораблева, разбирая свой мешок и, очевидно, думая о другом. - Что же, винца выпьем?
  - Я не стану, - отвечала Маслова. - Пейте сами.
  Конец первой части

    * ЧАСТЬ ВТОРАЯ *

    I

  Через две недели дело могло слушаться в сенате, и к этому времени Нехлюдов намеревался поехать в Петербург и в случае неудачи в сенате подать прошение на высочайшее имя, как советовал составивший прошение адвокат. В случае оставления жалобы без последствий, к чему, по мнению адвоката, надо быть готовым, так как кассационные поводы очень слабы, партия каторжных, в числе которых была Маслова, могла отправиться в первых числах июня, и потому для того, чтобы приготовиться к поездке за Масловой в Сибирь, что было твердо решено Нехлюдовым, надо было теперь же съездить по деревням, чтобы устроить там свои дела.
  Прежде всего Нехлюдов поехал в Кузминское, ближайшее большое черноземное имение, с которого получался главный доход. Он живал в этом имении в детстве и в юности, потом уже взрослым два раза был в нем и один раз по просьбе матери привозил туда управляющего-немца и поверял с ним хозяйство, так что он давно знал положение имения и отношения крестьян к конторе, то есть к землевладельцу. Отношения крестьян к землевладельцу были таковы, что крестьяне находились, говоря учтиво, в полной зависимости, выражаясь же просто, - в рабстве у конторы. Это было не живое рабство, как то, которое было отменено в шестьдесят первом году, рабство определенных лиц хозяину, но рабство общее всех безземельных или малоземельных крестьян большим землевладельцам вообще и преимущественно, а иногда и исключительно тем, среди которых жили крестьяне. Нехлюдов знал это, не мог не знать этого, так что на этом рабстве было основано хозяйство, а он содействовал устройству этого хозяйства. Но мало того что Нехлюдов знал это, он знал и то, что это было несправедливо и жестоко, и знал это со времен студенчества, когда он исповедовал и проповедовал учение Генри Джорджа и на основании этою учения отдал отцовскую землю крестьянам, считая владение землею таким же грехом в наше время, каким было владение крепостными пятьдесят лет тому назад. Правда, что после военной службы, когда он привык проживать около двадцати тысяч в год, все эти знания его перестали быть обязательными для его жизни, забылись, и он никогда не только не задавал себе вопроса о своем отношении к собственности и о том, откуда получаются те деньги, которые ему давала мать, но старался не думать об этом. Но смерть матери, наследство и необходимость распоряжения своим имуществом, то есть землею, опять подняли для него вопрос об его отношении к земельной собственности. За месяц тому назад Нехлюдов сказал бы себе, что изменить существующий порядок он не в силах, что управляет имением не он, - и более или менее успокоился бы, живя далеко от имения и получая с него деньги. Теперь же он решил, что, хотя ему предстоит поездка в Сибирь и сложное и трудное отношение с миром острогов, для которого необходимы деньги, он все-таки не может оставить дело в прежнем положении, а должен, в ущерб себе, изменить его. Для этого он решил не обрабатывать землю самому, а, отдав ее по недорогой цене крестьянам, дать им возможность быть независимыми от землевладельцев вообще. Не раз, сравнивая положение землевладельца с владельцем крепостных, Нехлюдов приравнивал отдачу земли крестьянам, вместо обработки ее работниками, к тому, что делали рабовладельцы, переводя крестьян с барщины на оброк. Это не было разрешение вопроса, но это был шаг к его разрешению: это был переход от более грубой к менее грубой форме насилия. Так он и намерен был поступить.
  Нехлюдов приехал в Кузминское около полудня. Во всем упрощая свою жизнь, он не телеграфировал, а взял со станции тарантасик парой. Ямщик был молодой малый в нанковой, подпоясанной по складкам ниже длинной талии поддевке, сидевший по-ямски, бочком, на козлах и тем охотнее разговаривавший с барином, что, пока они говорили, разбитая, хромая белая коренная и поджарая, запаленная пристяжная могли идти шагом, чего им всегда очень хотелось.
  Ямщик рассказывал про управляющего в Кузминском, не зная того, что он везет хозяина. Нехлюдов нарочно не сказал ему.
  - Шикарный немец, - говорил поживший в городе и читавший романы извозчик. Он сидел, повернувшись вполуоборот к седоку, то снизу, то сверху перехватывая длинное кнутовище, и, очевидно, щеголял своим образованием, - тройку завел соловых, выедет с своей хозяйкой - так куда годишься! - продолжал он. - Зимой, на рождестве, елка была в большом доме, я гостей возил тоже; с еклектрической искрой. В губернии такой не увидишь! Награбил денег - страсть! Чего ему: вся его власть. Сказывают, хорошее имение купил.
  Нехлюдов думал, что он совершенно равнодушен к тому, как управляет немец его имением и как пользуется. Но рассказ ямщика с длинной талией был неприятен ему. Он любовался прекрасным днем, густыми темнеющими облаками, иногда закрывавшими солнце, и яровыми полями, в которых везде ходили мужики за сохами, перепахивая овес, и густо зеленевшими зеленями, над которыми поднимались жаворонки, и лесами, покрытыми уже, кроме позднего дуба, свежей зеленью, и лугами, на которых пестрели стада и лошади, и полями, на которых виднелись пахари, - и, нет-нет, ему вспоминалось, что было что-то неприятное, и когда он спрашивал себя: что? - то вспоминал рассказ ямщика о том, как немец хозяйничает в Кузминском.
  Приехав в Кузминское и занявшись делами, Нехлюдов забыл про это чувство.
  Просмотр конторских книг и разговор с приказчиком, который с наивностью выставлял выгоды малоземельности крестьян и того, что они окружены господской землей, еще больше утвердил Нехлюдова в намерении прекратить свое хозяйство и отдать всю землю крестьянам. Из конторских книг и разговоров с приказчиком он узнал, что, как и было прежде, две трети лучшей пахотной земли обрабатывались своими работниками усовершенствованными орудиями, остальная же треть земли обрабатывалась крестьянами наймом по пяти рублей за десятину, то есть за пять рублей крестьянин обязывался три раза вспахать, три раза заскородить и засеять десятину, потом скосить, связать или сжать и свезти на гумно, то есть совершить работы, стоящие по вольному дешевому найму по меньшей мере десять рублей за десятину. Платили же крестьяне работой за все, что им нужно было от конторы, самые дорогие цены. Они работали за луга, за лес, ботву от картофеля, и все почти были в долгу у конторы. Так, за запольные земли, отдаваемые внаймы крестьянам, бралось за десятину в четыре раза больше того, что цена ее могла приносить по расчету из пяти процентов.
  Все это Нехлюдов знал и прежде, но он теперь узнавал это как новое и только удивлялся тому, как мог он и как могут все люди, находящиеся в его положении, не видеть всей ненормальности таких отношений. Доводы управляющего о том, как при передаче земли крестьянам ни за что пропадет весь инвентарь, который нельзя будет продать за одну четверть того, что он стоит, как крестьяне испортят землю, вообще как много Нехлюдов потеряет при такой передаче, только подтверждали Нехлюдова в том, что он совершает хороший поступок, отдавая крестьянам землю и лишая себя большой части дохода. Он решил покончить это дело сейчас же, в этот свой приезд. Собрать и продать посеянный хлеб, распродать инвентарь и ненужные постройки - все это должен был сделать управляющий уже после него. Теперь же он просил управляющего собрать на другой день сходку крестьян трех деревень, окруженных землею Кузминского, для того, чтобы объявить им о своем намерении и условиться в цене за отдаваемую землю.
  С приятным сознанием своей твердости против доводов управляющего и готовности на жертву для крестьян Нехлюдов вышел из конторы и, обдумывая предстоящее дело, прошелся вокруг дома, по цветникам, запущенным в нынешнем году (цветник был разбит против дома управляющего), по зарастающему цикорием lawn-tennis'y и по липовой аллее, где он обыкновенно ходил курить свою сигару и где кокетничала с ним три года тому назад гостившая у матери хорошенькая Киримова. Придумав вкратце речь, которую он скажет завтра мужикам, Нехлюдов пошел к управляющему и, обсудив с ним за чаем еще раз вопрос о том, как ликвидировать все хозяйство, совершенно успокоившись в этом отношении, вошел в приготовленную для него комнату большого дома, всегда отводившуюся для приема гостей.
  В небольшой чистой комнате этой с картинами видов Венеции и зеркалом между двух окон была поставлена чистая пружинная кровать и столик с графином воды, спичками и гасилкой. На большом столе у зеркала лежал его открытый чемодан, из которого виднелись его туалетный несессер и книги, взятые им с собою: русская - опыт исследования законов преступности, о том же одна немецкая и одна английская книга. Он хотел их читать в свободные минуты во время поездки по деревням, но нынче уж некогда было, и он собирался ложиться спать, чтобы завтра пораньше приготовиться к объяснению с крестьянами.
  В комнате в углу стояло старинное кресло красного дерева с инкрустациями, и вид этого кресла, которое он помнил в спальне матери, вдруг поднял в душе Нехлюдова совершенно неожиданное чувство. Ему вдруг жалко стало и дома, который развалится, и сада, который запустится, и лесов, которые вырубятся, и всех тех скотных дворов, конюшен, инструментных сараев, машин, лошадей, коров, которые хотя и не им, но - он знал - заводились и поддерживались с такими усилиями. Прежде ему казалось легко отказаться от всего этого, но теперь ему жалко стало не только этого, но и земли и половины дохода, который мог так понадобиться теперь. И тотчас к его услугам явились рассуждения, по которым выходило, что неблагоразумно и не следует отдавать землю крестьянам и уничтожать свое хозяйство.
  "Землей я не должен владеть. Не владея же землею, я не могу поддерживать все это хозяйство. Кроме того, si теперь уеду в Сибирь, и потому ни дом, ни имение мне не нужны", - говорил один голос. "Все это так, - говорил другой голос, - но, во-первых, ты не проведешь же всей жизни в Сибири. Если же ты женишься, то у тебя могут быть дети. И как ты получил имение в порядке, ты должен таким же передать его. Есть обязанность к земле. Отдать, уничтожить все очень легко, завести же все очень трудно. Главное же - ты должен обдумать свою жизнь и решить, что ты будешь делать с собой, и со

Другие авторы
  • Кичуйский Вал.
  • Сухомлинов Владимир Александрович
  • Рылеев Кондратий Федорович
  • Леонтьев Алексей Леонтьевич
  • Тепляков Виктор Григорьевич
  • Северцев-Полилов Георгий Тихонович
  • Поспелов Федор Тимофеевич
  • Евреинов Николай Николаевич
  • Аппельрот Владимир Германович
  • Гаршин Всеволод Михайлович
  • Другие произведения
  • Достоевский Федор Михайлович - Братья Карамазовы. Часть 2
  • Телешов Николай Дмитриевич - Петля
  • Дживелегов Алексей Карпович - Укрепления городские в Средние века
  • Вяземский Петр Андреевич - О духе партий; о литературной аристократии
  • Петриченко Кирилл Никифорович - Рапорт начальника Астрабадской морской станции капитан-лейтенанта К.Н.Петриченко российскому посланнику в Иране И. А. Зиновьеву
  • Добролюбов Александр Михайлович - Избранные стихотворения
  • Боборыкин Петр Дмитриевич - Труп
  • Туманский Федор Антонович - Туманский Ф. А.: Биографическая справка
  • Ричардсон Сэмюэл - Памела, или награжденная добродетель. (Часть первая)
  • Овсянико-Куликовский Дмитрий Николаевич - Якобсон Л. Овсянико-Куликовский
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 195 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа