Главная » Книги

Сологуб Федов - Мелкий бес, Страница 8

Сологуб Федов - Мелкий бес


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

ь. Потом скомкала влажную бумажку и потерла ее между ладонями.
  - Понюхай, - сказала она Саше и поднесла к его лицу ладонь.
  Саша нагнулся, призакрыл глаза и понюхал. Людмила засмеялась, легонько хлопнула его ладонью по губам и удержала руку на его рте. Саша зарделся и поцеловал ее теплую, благоухающую ладонь нежным прикосновением дрогнувших губ. Людмила вздохнула, разнеженное выражение пробежало по ее миловидному лицу и опять заменилось привычным выражением счастливой веселости. Она сказала:
  - Ну, теперь только держись, как я тебя опрыскаю!
  И сжала гуттаперчевый шарик. Благовонная пыль брызнула, дробясь и расширяясь в воздухе, на Сашину блузу. Саша смеялся и повертывался послушно, когда Людмила его подталкивала.
  - Хорошо пахнет, а? - спросила она.
  - Очень мило, - весело ответил Саша. - А как они называются?
  - Вот еще, младенец! Прочти на флаконе и узнаешь, - поддразнивающим голосом сказала сна.
  Саша прочел и сказал:
  - То-то розовым маслицем попахивает.
  - Маслицем! - укоризненно сказала Людмила и легонько хлопнула Сашу по спине.
  Саша засмеялся, взвизгивая и высовывая свернутый трубочкою кончик языка. Людмила встала и перебирала Сашины учебники да тетрадки.
  - Можно посмотреть ? - спросила она.
  - Сделайте одолжение, - сказал Саша.
  - Где же тут твои единицы да нули, показывай.
  - У меня таких прелестей не бывало пока, - возразил Саша обидчиво.
  - Ну, это ты врешь, - решительно сказала Людмила, - уж у вас положение такое - колы получать. Припрятал, поди.
  Саша молча улыбался.
  - Латынь да греки, - сказала Людмила, - то-то они вам надоели.
  - Нет, что же, - отвечал Саша, но видно было, что уже один разговор об учебниках наводит на него привычную скуку. - Скучновато зубрить, - признался он, - да ничего, у меня память хорошая. Вот только задачи решать - это я люблю.
  - Приходи ко мне завтра после обеда, - сказала Людмила.
  - Благодарю вас, приду, - краснея, сказал Саша.
  Ему стало приятно, что Людмила пригласила его.
  Людмила спрашивала:
  - Знаешь, где я живу? Придешь?
  - Знаю. Ладно, приду, - радостно говорил Саша.
  - Да непременно приходи,-повторила Людмила строго - ждать буду, слышишь!
  - А коли уроков много будет? - сказал Саша, больше из добросовестности, чем на самом деле думая из-за уроков не притти.
  - Ну вот, пустяки, все же приходи, - настаивала Людмила, - авось, на кол не посадят.
  - А зачем? - посмеиваясь, спросил Саша.
  - Да уж так надо. Приходи, кое-что тебе скажу, кое-что покажу, - говорила Людмила, подпрыгивая и напевая, подергивая юбочку, отставляя розовые пальчики, - приходи, миленький, серебряный, позолоченный.
  Саша засмеялся.
  - А вы сегодня скажите, - попросил он.
  - Сегодня нельзя. Да и как сказать тебе сегодня? Ты завтра тогда и не придешь, скажешь: незачем.
  - Ну, ладно, приду непременно, если пустят.
  - Вот еще, конечно, пустят! Нешто вас на цепочке держат.
  Прощаясь, Людмила поцеловала Сашу в лоб и подняла руку к Сашиным губам, - пришлось поцеловать. И Саше приятно было еще раз поцеловать белую, нежную руку, - и словно стыдно. Как не покраснеть! А Людмила, уходя, улыбалась лукаво да нежно. И несколько раз обернулась.
  "Какая она милая!" - думал Саша
  Остался один.
  "Как она скоро ушла! - думал он. - Вдруг собралась и не дала опомниться, и уже нет ее. Побыла бы еще хоть немного!" - думал Саша, и ему стало стыдно, как это он забыл вызваться проводить ее.
  "Пройтись бы немного еще с нею! - мечтал Саша. - Разве догнать? Далеко ли она ушла? Побежать скорее, догонишь живо".
  "Смеяться, пожалуй, будет? - думал Саша.- А может быть, еще помешаешь ей".
  Так и не решился бежать за нею. Стало как-то скучно да неловко. На губах еще нежное ощущение от поцелуя замирало, и на лбу горел ее поцелуй.
  "Как она нежно целует! - мечтательно вспоминал Саша. - Точно милая сестрица".
  Сашины щеки горели. Сладостно было и стыдно. Неясные мечты рождались.
  "Если бы она была сестрою! - разнеженно мечтал Саша, - и можно было бы притти к ней, обнять, сказать ласковое слово. Звать ее: Людмилочка, миленькая! Или еще каким-нибудь, совсем особенным именем, - Буба или Стрекоза. И чтоб она откликалась. То-то радость была бы".
  "Но вот, - печально думал Саша, - она чужая; милая, но чужая. Пришла и ушла, и уже обо мне, поди, и не думает. Только оставила сладкое благоухание сиренью да розою и ощущение от двух нежных поцелуев, - и неясное волнение в душе, рождающее сладкую мечту, как волна Афродиту".
  Скоро вернулась Коковкина.
  - Фу ты, как пахнет сильно! - сказала она.
  Саша покраснел.
  - Была Людмилочка, - сказал он, - да вас не застала, посидела, меня надушила и ушла.
  - Нежности какие! - с удивлением сказала старуха, - уж и Людмилочка.
  Саша засмеялся смущенно и убежал к себе. А Коковкина думала, что уж очень они, сестрицы Рутиловы, веселые да ласковые девицы, - и старого, и малого своею ласкою прельстят.
  
  
  
  
   * * *
  
  На другой день с утра Саше весело было думать, что его пригласили. Дома он с нетерпением ждал обеда. После обеда, весь красный ог смущения, попросил у Коковкиной позволения уйти до семи часов к Рутиловым. Коковкина удивилась, но отпустила. Саша побежал веселый, тщательно причесавшись и даже припомадившись. Он радовался и слегка волновался, как пред чем-то и значительным, и милым. И ему приятно было думать, что вот он придет, поцелует Людмилину руку и она его поцелует в лоб, - и потом, когда он будет уходить, опять такие же поцелуи. Сладостно мечталась ему Людмилина белая, нежная рука.
  Сашу встретили еще в передней все три сестры. Они же любили сидеть у окна, глядючи на улицу, а потому завидели его издали. Веселые, нарядные, звонко-щебечущие, окружили они его буйною вьюгою веселья, - и ему сразу стало приятно и легко с ними.
  - Вот он, молодой таинственный человек! - радостно воскликнула Людмила.
  Саша поцеловал ей руку и сделал это ловко и с большим удовольствием. Поцеловал уж заодно руки и Дарье с Валериею, - нельзя же их обойти, - и нашел, что это тоже весьма приятно. Тем более, что они все три поцеловали его в щеку: Дарья звонко, но равнодушно, как доску, Валерия нежно, опустила глаза, - лукавые глазки, - легонько хихикнула и тихонько прикоснулась легкими, радостными губами, - как нежный цвет яблони, благоуханный, упал на щеку, - а Людмила чмокнула радостно, весело и крепко.
  - Это - мой гость,- решительно объявила она, взяла Сашу за плечи и повела к себе.
  Дарья сейчас же и рассердилась.
  - А твой, так и целуйся с ним! - сердито крикнула она. - Нашла сокровище! Никто не отнимет.
  Валерия ничего не сказала, только усмехнулась, - очень любопытно с мальчишкою разговаривать! Что он понимает?
  В Людмилиной горнице было просторно, весело и светло от двух больших окон в сад, слегка призадернутых легким, желтоватым тюлем. Пахло сладко. Все вещи стояли нарядные и светлые. Стулья и кресла были обиты золотисто-желтою тканью с белым, едва различаемым узором. Виднелись разнообразные скляночки с духами, с душистыми водами, баночки, коробочки, веера и несколько русских и французских книжек.
  - А я тебя сегодня ночью во сне видела, - хохоча, рассказывала Людмила, - ты будто бы у городского моста плавал, а я на мосту сидела и тебя на удочку выудила.
  - И в баночку положили? - смешливо спросил Саша.
  - Зачем в баночку?
  - А куда же?
  - Куда? Нарвала за уши, да назад в речку кинула.
  И Людмила звонко и долго хохотала.
  - Ишь вы какая! - сказал Саша.- А что вы мне сегодня хотели сказать?
  Людмила смеялась и не отвечала.
  - Обманули, видно, - догадался Саша. - А еще обещали показать что-то, - укоризненно сказал он.
  - Я тебе покажу! хочешь есть? - спросила Людмила.
  - Я обедал, - сказал Саша. - Экая вы обманщица!
  - Нужно очень мне тебя обманывать. Да никак от тебя помадой разит? - вдруг спросила Людмила. Саша покраснел.
  - Терпеть не могу помады! - досадливо говорила Людмила. - Барышня помаженная!
  Она повела рукою по его волосам, замаслила руку и хлопнула его ладонью по щеке.
  - Пожалуйста, не смей помадиться! - сказала она.
  Саша смутился.
  - Ну, ладно, не буду, - сказал он. - Строгости какие! Душитесь же вы духами!
  - То духи, а то помада, глупый! нашел сравнить, - убеждающим голосом сказала Людмила. - Я никогда не помажусь. Зачем волосы склеивать! Духи совсем не то. Дай-ка я тебя надушу. Желаешь? Сиренькой надушу,- желаешь?
  - Желаю, - сказал Саша, улыбаясь. Ему приятно было думать, что он принесет домой аромат и опять удивит Коковкину.
  - Кто желает? - переспросила Людмила, взяла в руки скляночку с серингою и вопросительно и лукаво смотрела на Сашу.
  - Я желаю, - повторил Саша.
  - Ты же лаешь? лаешь? вот как! лаешь! - весело дразнилась Людмила.
  Саша и Людмила весело хохотали.
  - Уж не боишься, что задушу? - спросила Людмила:- помнишь, как вчера струсил?
  - И ничего не струсил, - вспыхнув, горячо отвечал Саша.
  Людмила, посмеиваясь и дразня мальчика, принялась душить его серингою. Саша поблагодарил и опять поцеловал ей руку.
  - И пожалуйста, остригись! - строго сказала Людмила, - что хорошего локоны носить, лошадей прическою пугать.
  - Ну, ладно, остригусь, - согласился Саша, - ужасные строгости! У меня еще коротенькие волосы, в полдюйма, еще инспектор ничего мне о волосах не говорил.
  - Я люблю остриженных молодых людей, заметь это, - важно сказала Людмила и погрозила ему пальцем. - И я тебе не инспектор, меня надо слушаться.
  
  
  
  
   * * *
  
  С тех пор Людмила повадилась все чаще ходить к Коковкиной, для Саши. Она старалась, особенно вначале, приходить, когда Коковкина не бывала дома. Иногда пускалась даже на хитрости, выманивала старуху из дому. Дарья сказала ей однажды:
  - Эх, ты, трусиха! Старухи боишься. А ты при ней приди, да его и уведи, - погулять.
  Людмила послушалась, - и уже стала приходить когда попало. Если заставала Коковкину дома, то, посидев с нею недолго, уводила Сашу погулять, но при этом задерживала его только на короткое время.
  Людмила и Саша быстро подружились нежною, но беспокойною дружбою. Сама того не замечая, уже Людмила будила в Саше преждевременные, пока еще неясные, стремления да желания. Саша часто целовал Людмилины руки,- тонкие, гибкие пясти, покрытые нежною, упругою кожею, - сквозь ее желтовато-розовую ткань просвечивали извилистые синие жилки. И выше - длинные, стройные - до самого локтя легко было целовать, отодвигая широкие рукава.
  Саша иногда скрывал от Коковкиной, что приходила Людмила. Не солжет, только промолчит. Да и как же солгать, - могла же сказать и служанка. И молчать-то о Людмилиных посещениях не легко было Саше: Людмилин смех так и реял в ушах. Хотелось поговорить о ней. А сказать - неловко с чего-то.
  Саша быстро подружился и с другими сестрами. Всем им целовал руки и даже скоро стал девиц называть Дашенька, Людмилочка да Валерочка.
  

  XVII
  
  Людмила, встретив Сашу днем на улице, сказала ему:
  - Завтра у директорши старшая дочка именинница,- твоя старушка пойдет?
  - Не знаю, - сказал Саша.
  И даже радостная надежда шевельнулась в его душе, и даже не столько надежда, сколько желание: Коковкина уйдет, а Людмила как раз в это время придет и побудет с ним. Вечером он напомнил Коковкиной о завтрашних именинах.
  - Чуть не забыла, - сказала Коковкина. - Схожу. Девушка-то она такая милая.
  И впрямь, когда Саша вернулся из гимназии, Коковкина ушла к Хрипачам. Сашу радовала мысль, что на этот раз он помог удалить Коковкину из дому. Уже он был уверен, что Людмила найдет время притти.
  Так и сталось, - Людмила пришла. Она поцеловала Сашу в щеку, дала ему поцеловать руку и весело засмеялась, а он зарделся. От Людмилиных одежд веял аромат влажный, сладкий, цветочный, - розирис, плотский и сладострастный ирис, растворенный в сладкомечтающих розах. Людмила принесла узенькую коробку в тонкой бумаге, сквозь которую просвечивал желтоватый рисунок. Села, положила коробку к себе на колени и лукаво поглядела на Сашу.
  - Финики любишь? - спросила она.
  - Уважаю, - сказал Саша со смешливою гримасою.
  - Ну, вот я тебя и угощу, - важно сказала Людмила.
  Она развязала коробку и сказала:
  - Ешь!
  Сама вынимала из коробки по ягодке, вкладывала их Саше в рот и после каждой заставляла целовать ей руку. Саша сказал:
  - Да у меня губы стали сладкие!
  - Что за беда, что сладкие, целуй себе на здоровье, - весело ответила Людмила, - я не обижусь.
  - Уж лучше же я вам сразу отцелую, - сказал Саша смеючись. И потянулся было сам за ягодою.
  - Обманешь, обманешь! - закричала Людмила, проворно захлопнула коробку и ударила Сашу по пальцам.
  - Ну, вот еще, я - честный, уж я-то не обману,- уверял Саша.
  - Нет, нет, не поверю, - твердила Людмила.
  - Ну, хотите, вперед отцелую? - предложил Саша.
  - Вот это похоже на дело, - радостно сказала Людмила, - целуй.
  Она протянула Саше руку. Саша взял ее тонкие, длинные пальцы, поцеловал один раз и спросил с лукавою усмешкою, не выпуская ее руки:
  - А вы не обманете, Людмилочка?
  - А нешто я не честная! - весело ответила Людмила, - небось, не обману, целуй без сомнения.
  Саша склонился над ее рукою и стал быстро целовать ее; ровно покрывал руку поцелуями и звучно чмокал широко раскрываемыми губами, и ему было приятно, что так много можно нацеловать. Людмила внимательно считала поцелуи. Насчитала десять и сказала:
  - Тебе неловко стоя-то на ногах, нагибаться надо.
  - Ну, так я удобнее устроюсь, - сказал Саша.
  Стал на колени и с усердием продолжал целовать.
  Саша любил поесть. Ему нравилось, что Людмила угощает его сладким. За это он еще нежнее любил ее.
  
  
  
  
   * * *
  
  Людмила обрызгала Сашу приторно-пахучими духами. И удивил Сашу их запах, сладкий, но странный, кружащий, туманно-светлый, как золотящаяся ранняя, но грешная заря за белою мглою. Саша сказал:
  - Какие духи странные!
  - А ты на руку попробуй, - посоветовала Людмила.
  И дала ему четырехугольную с округленными ребрами некрасивую баночку. Саша поглядел на свет, - ярко-желтая, веселая жидкость. Крупный, пестрый ярлык, французская надпись, - цикламен от Пивера. Саша взялся за плоскую стеклянную пробку, вытащил ее, понюхал духи. Потом сделал так, как любила делать Людмила: ладонь наложил на горлышко флакона, быстро его опрокинул и опять повернул на дно, растер на ладони пролившиеся капли цикламена и внимательно понюхал ладонь, - спирт улетучился, остался чистый аромат. Людмила смотрела на него с волнующим ее ожиданием. Саша нерешительно сказал:
  - Клопом засахаренным пахнет немножко.
  - Ну, ну, не ври, пожалуйста, - досадливо сказала Людмила.
  Она также взяла духов на руку и понюхала. Саша повторил:
  - Правда, клопом.
  Людмила вдруг вспыхнула, да так, что слезинки блеснули на глазах, ударила Сашу по щеке и крикнула:
  - Ах, ты, злой мальчишка! вот тебе за клопа!
  - Здорово ляснула! - сказал Саша, засмеялся и поцеловал Людмилину руку. - Что же вы так сердитесь, голубушка Людмилочка! Ну, чем же по-вашему он пахнет?
  Он не рассердился на удар, - совсем был очарован Людмилою.
  - Чем? - спросила Людмила и схватила Сашино ухо, - а вот чем, я тебе сейчас скажу, только ухо надеру сначала.
  - Ой, ой, ой, Людмилочка, миленькая, не буду! - морщась от боли и сгибаясь, говорил Саша.
  Людмила выпустила покрасневшее ухо, нежно привлекла Сашу к себе, посадила его на колени и сказала:
  - Слушай: три духа живут в цикламене,- сладкою амброзиею пахнет бедный цветок, - это для рабочих пчел. Ведь ты знаешь, по-русски его дряквою зовут.
  - Дряква, - смеючись, повторил Саша, - смешное имячко.
  - Не смейся, пострел, - сказала Людмила, взяла его за другое ухо и продолжала: - сладкая амброзия, и над нею гудят пчелы, это - его радость. И еще он пахнет нежною ванилью, и уже это не для пчел, а для того, о ком мечтают, и это - его желание, - цветок и золотое солнце над ним. И третий его дух, он пахнет нежным, сладким телом, для того, кто любит, и это - его любовь, - бедный цветок и полдневный тяжелый зной. Пчела, солнце, зной, - понимаешь, мой светик?
  Саша молча кивнул головою. Его смуглое лицо пылало и длинные темные ресницы трепетали. Людмила мечтательно глядела вдаль: раскрасневшаяся, и говорила:
  - Он радует, нежный и солнечный цикламен, он влечет к желаниям, от которых сладко и стыдно, он волнует кровь. Понимаешь, мое солнышко, когда сладко, и радостно, и больно, и хочется плакать? Понимаешь? вот он какой.
  Долгим поцелуем прильнула она к Сашиным губам.
  
  
  
  
   * * *
  
  Людмила задумчиво смотрела перед собою. Вдруг лукавая усмешка скользнула по ее губам. Она легонько оттолкнула Сашу и спросила:
  - Ты розы любишь?
  Саша вздохнул, открыл глаза, улыбнулся сладко и тихо шепнул:
  - Люблю.
  - Большие? - спросила Людмила.
  - Да всякие, и большие, и маленькие, - бойко сказал Саша и встал с ее колен ловким мальчишеским движением.
  - И розочки любишь? - нежно спросила Людмила, и звонкий ее голос вздрагивал от скрытого смеха.
  - Люблю, - быстро ответил Саша.
  Людмила захохотала и покраснела.
  - Глупый, розочки любишь, да посечь некому, - воскликнула она. Оба хохотали и краснели.
  Невинные по необходимости возбуждения составляли для Людмилы главную прелесть их связи. Они волновали, - и далеки были от грубых, отвратительных достижений.
  
  
  
  
   * * *
  
  Заспорили, кто сильнее. Людмила сказала:
  - Ну, пусть ты сильнее, так что ж? Дело в ловкости.
  - Я и ловкий, - хвастался Саша.
  - Туда же, ловкий! - дразнящим голосом вскрикнула Людмила.
  Долго еще спорили. Наконец Людмила предложила:
  - Ну, давай бороться.
  Саша засмеялся и задорно сказал:
  - Где же вам справиться со мной!
  Людмила принялась щекотать его.
  - А, вы так! - с хохотом крикнул он, повернулся и обхватил ее вокруг стана.
  Началась возня. Людмила сразу же увидела, что Саша сильнее. Силою не взять, так она, хитрая, улучила удобную минуту, подшибла Сашу под ногу, - он упал, да и Людмилу увлек за собою. Впрочем, Людмила ловко извернулась и прижала его к полу. Саша отчаянно кричал:
  - Так нечестно!
  Людмила стала коленями ему на живот и руками прижала его к полу. Саша отчаянно выбивался. Людмила опять принялась щекотать его. Сашин звонкий хохот смешался с ее хохотом. Хохот заставил ее выпустить Сашу. Она хохоча упала на пол. Саша вскочил на ноги. Он был красен и раздосадован.
  - Русалка! - крикнул он.
  А русалка лежала на полу и хохотала.
  Людмила посадила Сашу к себе на колени. Усталые после борьбы, они весело и близко смотрели друг другу в глаза и улыбались.
  - Я для вас тяжелый, - сказал Саша, - колени вам намну, вы меня лучше спустите.
  - Ничего, сиди знай, - ласково ответила Людмила. - Ведь ты сам говорил, что ласкаться любишь.
  Она погладила его по голове. Он нежно прижался к ней. Она сказала:
  - А уж и красив ты, Саша.
  Саша покраснел, засмеялся.
  - Тоже придумаете! - сказал он.
  Разговоры и мысли о красоте в применении к нему как-то смутили его; он еще никогда не любопытствовал узнать, красивым или уродом кажется он людям.
  Людмила щипнула Сашину щеку. Саша улыбнулся. Щека покраснела пятном. Это было красиво. Людмила щипнула и за другую щеку. Саша не сопротивлялся. Он только взял ее руку, поцеловал и сказал:
  - Будет вам щипаться, ведь и мне больно, да и вы свои пальчики намозолите.
  - Туда же, - протянула Людмила, - больно, а сам какой комплементщик стал.
  - Мне некогда, много уроков. Приласкайте меня еще немножко, на счастье, чтобы греку ответить на пять.
  - Выпроваживаешь! - сказала Людмила. Схватила его за руку и подняла рукав выше локтя.
  - Нахлопать хотите? - спросил Саша, смущенно и виновато краснея.
  Но Людмила залюбовалась его рукою, повертела ее и так и этак.
  - Руки-то у тебя какие красивые! - громко и радостно сказала она и вдруг поцеловала около локтя.
  Саша зарделся, рванул руку, но Людмила удержала ее и поцеловала еще несколько раз. Саша притих, потупился, и странное выражение легло на его ярких, полуулыбающихся губах, - и под навесом густых ресниц знойные щеки его начали бледнеть.
  
  
  
  
   * * *
  
  Попрощались. Саша проводил Людмилу до калитки. Пошел бы и дальше, да не велела. Он остановился у калитки и сказал:
  - Ходи, милая, почаще, носи пряничков послаще.
  Первый раз сказанное "ты" прозвучало Людмиле нежною ласкою. Она порывисто обняла, поцеловала Сашу и убежала. Саша стоял как оглушенный.
  
  
  
  
   * * *
  
  Саша обещал притти. Назначенный час прошел - Саши не было, Людмила нетерпеливо ждала: металась, томилась, смотрела в окно. Шаги заслышит на улице - высунется. Сестры посмеивались. Она сердито и взволнованно говорила:
  - А ну вас! Отстаньте.
  Потом бурно набрасывалась на них с упреками, зачем смеются. И уже видно стало, что
  Саша не придет. Людмила заплакала от досады и огорчения.
  - Ой-ёй-ёченьки! Охти мнечиньки! - дразнила ее Дарья.
  Людмила, всхлипывая, тихонько говорила, - в порыве горя забывая сердиться на то, что ее дразнят:
  - Старая карга противная не пустила его, под юбкой держит, чтоб он греков учил.
  Дарья с грубоватьрм сочувствием сказала:
  - Да и он-то пентюх, уйти не умеет.
  - С малюсеньким связалась, - презрительно молвила Валерия.
  Обе сестры, хоть и посмеивались, сочувствовали Людмиле. Они же все любили одна другую, любили нежно, но не сильно: поверхностна нежная любовь! Дарья сказала:
  - Охота плакать, из-за молокососа глаза ермолить. Вот-то уж можно сказать, чорт с младенцем связался.
  - Кто это чорт? - запальчиво крикнула Людмила и вся багрово покраснела.
  - Да ты, матушка, - спокойно ответила Дарья, - даром что молодая, а только...
  Дарья недоговорила и пронзительно засвистала.
  - Глупости! - сказала Людмила странно звенящим голосом.
  Странная, жестокая улыбка сквозь слезы озарила ее лицо, как ярко пылающий луч на закате сквозь последнее падение усталого дождя.
  Дарья спросила досадливо:
  - Да что в нем интересного, скажи, пожалуйста?
  Людмила все с тою же удивительною улыбкою задумчиво и медленно ответила:
  - Какой он красавец! И сколько в нем есть неистраченных возможностей!
  - Ну, это дешево стоит, - решительно сказала Дарья. - Это у всех мальчишек есть.
  - Нет, не дешево, - с досадою ответила Людмила. - Есть поганые.
  - А он чистый? - спросила Валерия; так пренебрежительно протянула "чистый".
  - Много ты понимаешь! - крикнула Людмила, но сейчас же опять заговорила тихо и мечтательно: - он невинный.
  - Еще бы! - насмешливо сказала Дарья.
  - Самый лучший возраст для мальчиков, - говорила Людмила, - четырнадцать-пятнадцать лет. Еще он ничего не может и не понимает по-настоящему, а уж все предчувствует, решительно все. И нет бороды противной.
  - Большое удовольствие! - с презрительною ужимкою сказала Валерия.
  Она была грустна. Ей казалось, что она - маленькая, слабая, хрупкая, и она завидовала сестрам, - Дарьину веселому смеху и даже Людмилину плачу. Людмила сказала опять:
  - Ничего вы не понимаете. Я вовсе не так его люблю, как вы думаете. Любить мальчика лучше, чем влюбиться в пошлую физиономию с усиками. Я его невинно люблю. Мне от него ничего не надо.
  - Не надо, так чего же ты его теребишь? - грубо возразила Дарья.
  Людмила покраснела, и виноватое выражение тяжело легло на ее лице. Дарье стало жалко,
  она подошла к Людмиле, обняла ее и сказала:
  - Ну, не дуйся, ведь мы не со зла говорим.
  Людмила опять заплакала, приникла к Дарьину плечу и горестно оказала:
  - Я знаю, что уж тут не на что мне надеяться, но хоть бы немножко приласкал он меня, хоть бы как-нибудь.
  - Ну что, тоска!- досадливо сказала Дарья, отошла от Людмилы, подперлась руками в бока и звонко запела:
  Я вечор сваво милова
  Оставляла ночевать.
  Валерия заливалась звонким, хрупким смехом. И у Людмилы глаза стали веселы и блудливы. Она порывисто прошла в свою комнату, обрызгала себя корилопсисом, - и запах, пряный, сладкий, блудливый, охватил ее вкрадчивым соблазном. Она вышла на улицу нарядная, взволнованная, и нескромною прелестью соблазна веяло от нее.
  "Может быть, и встречу", - думала она.
  И встретила.
  - Хорош! - укоризненно и радостно крикнула она.
  Саша смутился и обрадовался.
  - Некогда было, - смущенно сказал он, - все же уроки, все учить надо, правда, некогда.
  - Врешь, миленький, пойдем-ка сейчас.
  Он отнекивался смеючись, но видно было, что и рад тому, что Людмила его уводит. И Людмила привела его домой.
  - Привела! - с торжеством крикнула она сестрам и за плечо отвела Сашу к себе.
  - Погоди, сейчас я с тобою разделаюсь. - погрозила она и заложила дверь на задвижку, - вот теперь никто за тебя не заступится.
  Саша, заложив руки за пояс, неловко стоял посреди ее горницы, - ему было жутко и любо. Пахло какими-то новыми духами, празднично, сладко, но что-то в этом запахе задевало, бередило нервы, как прикосновение радостных, юрких, шероховатых змеек.
  

  XVIII
  
  Передонов возвращался с одной из ученических квартир. Внезапно он был застигнут мелким дождем. Стал соображать, куда бы зайти, чтобы не гноить на дожде нового шелкового зонтика. Через дорогу, на каменном двухэтажном особнячке, увидел он вывеску: "Контора нотариуса Гудаевского". Сын нотариуса учился во втором классе гимназии. Передонов решил войти. Заодно нажалуется на гимназиста.
  И отца и мать застал он дома. Встретили его суетливо. Так и все здесь делалось.
  Николай Михайлович Гудаевский был человек не высокий, плотный, черноволосый, плешивый, с длинною бородою. Движения его всегда были стремительны и неожиданны; он словно не ходил, а носился, коротенький, как воробей, и никогда нельзя было узнать по его лицу и положению, что он сделает в следующую минуту. Среди делового разговора он внезапно выкинет коленце, которое не столько насмешит, сколько приведет в недоумение своею беспричинностью. Дома или в гостях он сидит-сидит и вдруг вскочит и без всякой видимой надобности быстро зашагает по горнице, крикнет, стукнет. На улице идет-идет и вдруг остановится, присядет или сделает выпад, или другое гимнастическое упражнение, и потом идет дальше. На совершаемых или свидетельствуемых у него актах Гудаевский любил делать смешные пометки, например, вместо того, чтобы написать об Иване Иваныче Иванове, живущем на Московской площади, в доме Ермиловой, он писал об Иване Иваныче Иванове, что живет на базарной площади, в том квартале, где нельзя дышать от зловония, и т. д.; упоминал даже иногда о числе кур и гусей у этого человека, подпись которого он свидетельствует.
  Юлия Гудаевская, страстная, жестоко-сентиментальная длинная, тонкая, сухая, странно - при несходстве фигур - походила на мужа ухватками: такие же порывистые движения, такая же совершенная несоразмерность с движениями других. Одевалась она пестро и молодо и при быстрых движениях своих постоянно развевалась во все стороны длинными разноцветными лентами, которыми любила украшать в изобилии и свой наряд, и свою прическу.
  Антоша, тоненький, юркий мальчик, вежливо шаркнул. Передонова усадили в гостиной, и он немедленно начал жаловаться на Антошу: ленив, невнимателен, в классе не слушает, разговаривает и смеется, на переменах шалит. Антоша удивился, - он не знал, что окажется таким плохим, - и принялся горячо оправдываться. Родители оба взволновались.
  - Позвольте, - кричал отец, - скажите мне, в чем же именно состоят его шалости?
  - Ника, не защищай его, - кричала мать,- он не должен шалить.
  - Да что он нашалил? - допрашивал отец, бегая, словно катаясь, на коротеньких ножках.
  - Вообще шалит, возится, дерется, - угрюмо говорил Передонов, - постоянно шалит.
  - Я не дерусь, - жалобно восклицал Антоша, - у кого хотите спросите, я ни с кем никогда не дрался.
  - Никому проходу не дает, - сказал Передонов.
  - Хорошо-с, я сам пойду в гимназию, я узнаю от инспектора, - решительно сказал Гудаевский.
  - Ника, Ника, отчего ты не веришь! - кричала Юлия: - ты хочешь, чтобы Антоша негодяем вышел? Его высечь надо.
  - Вздор! Вздор! - кричал отец.
  - Высеку, непременно высеку! - кричала мать, схватила сына за плечо и потащила в кухню. - Антоша, - кричала, она, - пойдем, миленький, я тебя высеку.
  - Не дам! - закричал отец, вырывая сына.
  Мать не уступала, Антоша отчаянно кричал, родители толкались.
  - Помогите мне, Ардальон Борисыч, - закричала Юлия,- подержите этого изверга, пока я разделаюсь с Антошей.
  Передонов пошел на помощь. Но Гудаевский вырвал сына, сильно оттолкнул жену, подскочил к Передонову и закричал:
  - Не лезьте! Две собаки грызутся, третья не приставай! Да я вас!
  Красный, растрепанный, потный, он потрясал в воздухе кулаком. Передонов попятился, бормоча невнятные слова. Юлия бегала вокруг мужа, стараясь ухватить Антошу; отец прятал его за себя, таская его за руку то вправо, то влево. Глаза у Юлии сверкали, и она кричала:
  - Разбойник вырастет! В тюрьме насидится! В каторгу попадет!
  - Типун тебе на язык! - кричал Гудаевский. - Молчи, дура злая!
  - А, тиран! - взвизгнула Юлия, подскочила к мужу, ударила его кулаком в спину и порывисто бросилась из гостиной. Гудаевский сжал кулаки и подскочил к Передонову.
  - Вы смутьянить пришли! - закричал он. - Шалит Антоша? Вы врете, ничего он не шалит. Если бы он шалил, я бы без вас это знал, а с вами я говорить не хочу. Вы по городу ходите, дураков обманываете, мальчишек стегаете, диплом получить хотите на стегательных дел мастера. А здесь не на такого напали. Милостивый государь, прошу вас удалиться!
  Говоря это, он подскакивал к Передонову и оттеснял его в угол. Передонов испугался и рад был убежать, да Гудаевский в пылу раздражения не заметил, что загородил выход. Антоша схватил отца сзади за фалды сюртука и тянул его к себе. Отец сердито цыкнул на него и лягнулся. Антоша проворно отскочил в сторону, но не выпустил отцова сюртука.
  - Цыц! - крикнул Гудаевский. - Антоша, не забывайся.
  - Папочка, - закричал Антоша, продолжая тянуть отца назад, - ты мешаешь Ардальону Борисычу пройти.
  Гудаевский быстро отскочил назад, - Антоша едва успел увернуться.
  - Извините, - сказал Гудаевский и показал на дверь, - выход здесь, а задерживать не смею.
  Передонов поспешно пошел из гостиной. Гудаевский сложил ему из своих длинных пальцев длинный нос, а потом поддал в воздухе коленом, словно выталкивая гостя. Антоша захихикал. Гудаевский сердито прикрикнул на него.
  - Антоша, не забывайся! Смотри, завтра поеду в гимназию, и если это окажется правда, отдам тебя матери на исправление.
  - Я не шалил, он врет, - жалобно и пискливо сказал Антоша.
  - Антоша, не забывайся! - крикнул отец.- Не врет надо сказать, - ошибается. Только маленькие врут, взрослые изволят ошибаться.
  Меж тем Передонов выбрался в полутемную прихожую, отыскал кое-как пальто и стал его надевать. От страха и волнения он не попадал в рукава. Никто не пришел ему помочь. Вдруг откуда-то из боковой двери выбежала Юлия, шелестя развевающимися лентами, и горячо зашептала что-то, махая руками и прыгая на цыпочках. Передонов не сразу ее понял.
  - Я так вам благодарна, - наконец расслышал он, - это так благородно с вашей стороны, так благородно, такое участие. Все люди такие равнодушные, а вы вошли в положение бедной матери. Так трудно воспитывать детей, так трудно, вы не можете себе представить. У меня
  двое, и то голова кругом идет. Мой муж - тиран, он - ужасный, ужасный человек, не правда ли? Вы сами видели.
  - Да,- пробормотал Передонов,- ваш муж. . . как же это он, так нельзя, я забочусь, а он...
  - Ах, не говорите, - шептала Юлия, - ужасный человек. Он меня в гроб вгонит и рад будет, и будет развращать моих детей, моего маленького Антошу. Но я - мать, я не дам, я все-таки высеку.
  - Не даст, - сказал Передонов и метнул головою по направлению к горницам.
  - Когда он уйдет в клуб. Не возьмет же он Антошу с собой! Он уйдет, а я до тех пор молчать буду, как будто согласилась с ним, а как только он уйдет, я его и высеку, а вы мне поможете. Ведь вы мне поможете, не правда ли?
  Передонов подумал и сказал:
  - Хорошо, только как же я узнаю?
  - Я пришлю за вами, я пришлю, - радоcтно зашептала Юлия. - Вы ждите: как только он уйдет в клуб, так я пришлю за вами.
  
  Вечером Передонову принесли записку от Гудаевской. Он прочел:
  "Достоуважаемый Ардальон Борисыч!
  Муж ушел в клуб, и теперь я свободна от его варварства до часу ночи. Сделайте ваше одолжение, пожалуйте поскорее ко мне для содействия над преступным сыном. Я сознаю, что надо изгонять из него пороки, пока мал, а после поздно будет.
  Искренно уважающая Вас Юлия Гудаевская.
  Р. S. Пожалуйста, приходите поскорее, а то Антоша ляжет спать, так его придется будить".
  
  Передонов поспешно оделся, закутал горло шарфом и отправился.
  - Куда ты, Ардальон Борисыч, на ночь, глядя, собрался? - спросила Варвара.
  - По делу, - угрюмо отвечал Передонов, торопливо уходя.
  Варвара подумала с тоскою, что опять ей не спать долго. Хоть бы поскорее заставить его повенчаться! Вот-то можно будет спать и ночью, и днем,- вот-то будет блаженство!
  
  
  
  
   * * *
  
  На улице сомнения овладели Передоновым. А что, если это - ловушка? А вдруг окажется, что Гудаевский дома, и его схватят и начнут бить? Не вернуться ли лучше назад?
  "Нет, надо дойти до их дома, а там видно будет".
  Ночь, тихая, прохладная, темная, обступила со всех сторон и заставляла замедлять шаги. Свежие веяния доносились с недалеких полей. В траве у заборов подымались легкие шорохи и шумы, и вокруг все казалось подозрительным и странным, - может быть, кто-нибудь крался сзади и следил. Все предметы за тьмою странно и неожиданно таились, словно, в них просыпалась иная, ночная жизнь, непонятная для человека и враждебная ему. Передонов тихо шел по улицам и бормотал:
  "Ничего не выследишь. Не на худое иду. Я, брат, о пользе службы забочусь. Так-то".
  Наконец он добрался до жилища Гудаевских. Огонь виден был только в одном окне на улицу, остальные четыре были темны. Передонов поднялся на крыльцо тихохонько, постоял, прильнул ухом к двери и послушал, - все было тихо.

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 215 | Комментарии: 4 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа