Главная » Книги

Сологуб Федов - Мелкий бес, Страница 12

Сологуб Федов - Мелкий бес


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

iv>
   * * *
  
  Передонов придумал средство: намазал весь пол клеем, чтобы недотыкомка прилипла. Прилипали подошвы у сапог да подолы у Варвариных платьев, а недотыкомка каталась свободно и визгливо хохотала. Варвара злобно ругалась.
  Над Передоновым неотступно господствовали навязчивые представления о преследовании и ужасали его. Он все более погружался в мир диких грез. Это отразилось и на его лице: оно стало неподвижною маскою ужаса.
  Уже по вечерам нынче Передонов не ходил играть на биллиарде. После обеда он запирался в спальне, дверь загромождал вещами, - стул на стол, - старательно заграждался крестами и чураньем и садился писать доносы на всех, кого только вспомнит. Писал доносы не только на людей, но и на карточных дам. Напишет - и сейчас несет жандармскому офицеру. И так проводил он каждый вечер.
  Везде перед глазами у Передонова ходили карточные фигуры, как живые - короли, крали, хлапы. Ходили даже мелкие карты. Это - люди со светлыми пуговицами: гимназисты, городовые. Туз - толстый, с выпяченным пузом, почти одно только пузо. Иногда карты обращались в людей знакомых. Смешивались живые люди и эти странные оборотни.
  Передонов был уверен, что за дверью стоит и ждет валет и что у валета есть какая-то сила и власть, вроде как у городового: может куда-то отвести, в какой-то страшный участок. А под столом сидит недотыкомка. И Передонов боялся заглянуть под стол или за дверь.
  Вертлявые мальчишки-восьмерки дразнили Передонова, - это были оборотни-гимназисты. Они поднимали ноги странным, неживым движением, как ножки у циркуля, но только ноги у них были косматые, с копытцами. Вместо хвостов у них росли розги, мальчишки помахивали ими со свистом и сами взвизгивали при каждом взмахе. Недотыкомка из-под стола хрюкала, смеючись на забавы этих восьмерок. Передонов со злобою думал, что к какому-нибудь начальнику недотыкомка не посмела бы забраться. "Не пустят, небось, - завистливо думал он, - лакеи швабрами заколошматят".
  Наконец Передонов не вытерпел ее злобного, нахально-визгливого смеха. Он принес из кухни топор и разрубил стол, под которым недотыкомка пряталась. Недотыкомка пискнула жалобно и злобно, метнулась из-под стола и укатилась. Передонов дрогнул. "Укусит", - подумал он, завизжал от ужаса и присел. Но недотыкомка скрылась мирно. Не надолго. . .
  Иногда Передонов брал карты и со свирепым лицом раскалывал перочинным ножиком головы карточным фигурам. Особенно дамам. Режучи королей, он озирался, чтобы не увидели и не обвинили в политическом преступлении. Но и такие расправы помогали не надолго. Приходили гости, покупались карты, и в новые карты вселялись опять злые соглядатаи.
  Уже Передонов начал считать себя тайным преступником. Он вообразил, что еще со студенческих лет состоит под полицейским надзором. Потому-то, соображал он, за ним и следят. Это и ужасало, и надмевало его.
  Ветер шевелил обои. Они шуршали тихим, зловещим шелестом, и легкие полутени скользили по их пестрым узорам. "Соглядатай прячется там, за этими обоями", - думал Передонов. "Злые люди! - думал он, тоскуя, - недаром они наложили обои на стену так неровно, так плохо, что за них мог влезть и прятаться злодей, изворотливый, плоский и терпеливый. Ведь были и раньше такие примеры".
  Смутные воспоминания шевельнулись в его голове. Кто-то прятался за обоями, кого-то закололи не то кинжалом, не то шилом. Передонов купил шило. И когда он вернулся домой, обои шевельнулись неровно и тревожно, - соглядатай чуял опасность и хотел бы, может быть, проползти куда-нибудь подальше. Мрак метнулся, прыгнул на потолок и оттуда угрожал и кривлялся.
  Злоба закипела в Передонове. Он стремительно ударил шилом в обои. Содрогание пробежало по стене. Передонов, торжествуя, завыл и принялся плясать, потрясая шилом. Вошла Варвара.
  - Что ты пляшешь один, Ардальон Борисыч? - спросила она, ухмыляясь, как всегда, тупо и нахально.
  - Клопа убил, - угрюмо объяснил Передонов.
  Глаза его сверкали диким торжеством. Одно только было нехорошо: скверно пахло. Гнил и вонял за обоями заколотый соглядатай. Ужас и торжество сотрясали Передонова: убил врага! Ожесточилось сердце его до конца в этом убийстве. Несовершенное убийство, - но для Передонова оно было что убийство совершенное. Безумный ужас в нем выковал готовность к преступлению, и несознаваемое, темное, таящееся в низших областях душевной жизни представление будущего убийства, томительный зуд к убийству, состояние первобытной озлобленности угнетали его порочную волю. Еще скованное, - много поколений легло на древнего Каина, - оно находило себе удовлетворение и в том, что он ломал и портил вещи, рубил топором, резал ножом, срубал деревья в саду, чтобы не выглядывал из-за них соглядатай. И в разрушении вещей веселился древний демон, дух довременного смешения, дряхлый хаос, между тем как дикие глаза безумного человека отражали ужас, подобный ужасам предсмертных чудовищных мук.
  И все те же и те же иллюзии повторялись и мучили его. Варвара, тешась над Передоновым, иногда подкрадывалась к дверям той горницы, где сидел Передонов, и оттуда говорила чужими голосами. Он ужасался, подходил тихонько, чтобы поймать врага, - и находил Варвару.
  - С кем ты тут шушукалась? - тоскливо спрашивал он.
  Варвара ухмылялась и отвечала:
  - Да тебе, Ардальон Борисыч, кажется.
  - Не все же кажется,- тоскливо бормотал Передонов, - есть же и правда на свете.
  Да, ведь и Передонов стремился к истине, по общему закону всякой сознательной жизни, и
  это стремление томило его. Он и сам не сознавал, что тоже, как и все люди, стремится к истине, и потому смутно было его беспокойство. Он не мог найти для себя истины и запутался, и погибал.
  
  Уже и знакомые стали дразнить Передонова обманом. С обычною в нашем городе грубостью к слабым говорили об этом обмане при нем. Преполовенская с лукавою усмешечкою спрашивала:
  - Что же это вы, Ардальон Борисыч, все еще на ваше инспекторское место не едете?
  Варвара за него отвечала Преполовенской со сдержанною злобою:
  - Вот получим бумагу и поедем. На Передонова эти вопросы нагоняли тоску. "Как же я могу жить, если мне не дают места?" - думал он.
  
  Он замышлял все новые планы защиты от врагов. Украл из кухни топор и припрятал его под кроватью. Купил шведский нож и всегда носил его с собою в кармане. Постоянно замыкался. На ночь ставил капканы вокруг дома, да и в горницах, а потом осматривал их. Эти капканы были, конечно, сооружены так, что никто в них не мог попасться: они ущемляли, но не удерживали, и с ними можно было уйти. У Передонова не было ни технических познаний, ни сметливости. Видя каждое утро, что никто не попался, Передонов думал, что его враги испортили капканы. Это его опять страшило.
  Особенно внимательно Передонов следил за Володиным. Нередко он приходил к Володину, когда знал, что того нет дома, и шарил, не за хвачены ли им какие-нибудь бумаги.
  
  
  
  
   * * *
  
  Передонов начал догадываться, чего хочет княгиня - чтобы он опять полюбил ее. Ему отвратительна она, дряхлая. "Ведь ей полтораста лет", - злобно думал он. "Да, старая, - думал он, - зато вот какая сильная". И отвращение сплеталось с прельщением. Чуть тепленькая, трупцем попахивает - представлял себе Передонов и замирал от дикого сладострастия.
  "Может быть, можно с нею сойтись, и она смилуется. Не написать ли ей письмо?"
  И на этот раз Передонов, не долго думая, сочинил письмо к княгине. Он писал:
  "Я люблю вас, потому что вы - холодная и далекая. Варвара потеет, с нею жарко спать, несет, как из печки. Я хочу иметь любовницу холодную и далекую. Приезжайте и соответствуйте".
  Написал, послал, - и раскаялся. "Что-то из этого выйдет? Может быть, нельзя было писать, - думал он, - надо было ждать, когда княгиня сама приедет".
  Так случайно вышло это письмо, как и многое Передонов случайно делал, - как труп, движимый внешними силами, и как будто этим силам нет охоты долго возиться с ним: поиграет одна да и бросит другой.
  Скоро недотыкомка опять появилась, она подолгу каталась вокруг Передонова, как на аркане, и все дразнила его. И уже она была беззвучна и смеялась только дрожью всего тела. Но она вспыхивала тускло-золотистыми искрами, злая, бесстыжая, - грозила и горела нестерпимым торжеством. И кот грозил Передонову, сверкал глазами и мяукал дерзко и грозно.
  "Чему они радуются?" - тоскливо подумал Передонов и вдруг понял, что конец приближается, что княгиня уже здесь, близко, совсем близко. Быть может, в этой колоде карт.
  Да, несомненно, она - пиковая или червонная дама. Может быть, она прячется и в другой колоде или за другими картами, а какая она - неизвестно. Беда в том, что Передонов никогда ее не видел. Спросить у Варвары не стоит - соврет.
  Наконец Передонов придумал сжечь вcю колоду. Пусть все горят. Если они лезут ему на зло в карты, так сами будут виноваты.
  Передонов улучил время, когда Варвары не было и печка в зале топилась, и бросил карты, целую игру, в печку.
  С треском развернулись невиданные, бледно-красные цветы и горели, обугливаясь по краям. Передонов смотрел в ужасе на эти пламенные цветы.
  Карты коробились, перегибались, двигались, словно хотели выскочить из печки. Передонов схватил кочергу и колотил по картам. Посыпались во все стороны мелкие, яркие искры, - и вдруг, в ярком и злом смятении искр поднялась из огня княгиня, маленькая, пепельно-серая женщина, вся осыпанная потухающими огоньками: она пронзительно вопила тонким голоском, шипела и плевала на огонь.
  Передонов повалился навзничь и завыл от ужаса. Мрак обнял его, щекотал и смеялся воркочущими голосами.
  

  XXVI
  
  Саша был очарован Людмилою, но что-то мешало ему говорить о ней с Коковкиною. Словно стыдился. И уже стал иногда бояться ее приходов. Сердце его замирало, и брови невольно хмурились, когда он увидит под окном ее быстро мелькавшую розово-желтую шляпу. А все-таки ждал ее с тревогою и с нетерпением, - тосковал, если она долго не приходила. Противоречивые чувства смешались в его душе, чувства темные, неясные: порочные - потому что ранние, и сладкие - потому что порочные.
  Людмила не была ни вчера, ни сегодня. Саша истомился ожиданием и уже перестал ждать. И вдруг она пришла. Он засиял, бросился целовать ее руки.
  - Ну, провалились, - выговаривал он ей ворчливо, - двое суток вас не видать.
  Она смеялась и радовалась, и сладкий, томный и пряный запах японской функии разливался от нее, словно струился от ее темно-русых кудрей.
  Людмила и Саша пошли гулять за город. Звали Коковкину - не пошла.
  - Где уж мне, старухе, гулять! - сказала она. - только вам ноги путать буду. Уж гуляйте одни.
  - А мы шалить будем,- смеялась Людмила.
  
  
  
  
   * * *
  
  Теплый воздух, грустный, неподвижный, ласкал и напоминал о невозвратном. Солнце, как больное, тускло горело и багровело на бледном, усталом небе. Сухие листья на темной земле покорные лежали, мертвые.
  Людмила и Саша спустились в овраг. Там было прохладно, свежо, почти сыро, - изнеженная осенняя усталость царила между его отененными склонами.
  Людмила шла впереди. Она приподняла юбку. Открылись маленькие башмачки и чулки тельного цвета. Саша смотрел вниз, чтобы ему не запнуться за корни, и увидел чулки. Ему показалось, что башмаки надеты без чулок. Стыдливое и страстное чувство поднялось в нем. Он зарделся. Голова закружилась. "Упасть бы, словно невзначай, к ее ногам, - мечтал он, - стащить бы ее башмак, поцеловать бы нежную ногу".
  Людмила словно почуяла на себе Сашин жаркий взор, его нетерпеливое желание. Она, смеючись, повернулась к Саше, спросила:
  - На мои чулки смотришь?
  - Нет, я так, - смущенно бормотал Саша.
  - Ах, у меня такие чулки, - хохоча и не слушая его, говорила Людмила, - ужасно какие! Можно подумать, что я на босые ноги башмаки надела, совсем тельного цвета. Не правда ли, ужасно смешные чулки?
  Она повернулась к Саше лицом и приподняла край платья.
  - Смешные? - спросила она.
  - Нет, красивые, - сказал Саша, красный от смущения.
  Людмила с притворным удивлением приподняла брови и воскликнула:
  - Скажите, пожалуйста, туда же красоту разбирать!
  Людмила засмеялась и пошла дальше. Саша, сгорая от смущения, неловко брел за нею и поминутно спотыкался.
  Перебрались через овраг. Сели на сломанный ветром березовый ствол. Людмила сказала:
  - А песку-то сколько набилось в башмаки,- итти не могу.
  Она сняла башмаки, вытряхнула посок, лукаво глянула на Сашу.
  - Красивая ножка? - спросила она.
  Саша покраснел пуще и уже не знал, что сказать. Людмила стащила чулки.
  - Беленькие ножки? - спросила она опять, странно и лукаво улыбаясь. - На колени! целуй!- строго сказала она, и победительная жестокость легла на ее лицо.
  Саша проворно опустился на колени и поцеловал Людмилины ноги.
  - А без чулок приятнее, - сказала Людмила, спрятала чулки в карман и всунула ноги в башмаки.
  И лицо ее стало опять спокойно и весело, словно Саша и не склонялся сейчас перед нею, нагие лобзая у нее стопы.
  Саша спросил:
  - Милая, а ты не простудишься?
  Нежно и трепетно звучал его голос. Людмила засмеялась.
  - Вот еще, привыкла,- я не такая неженка.
  Однажды Людмила пришла под вечер к Коковкиной и позвала Сашу:
  - Пойдем ко мне новую полочку вешать.
  Саша любил вбивать гвозди и как-то обещал Людмиле помочь ей в устройстве ее обстановки. И теперь согласился, радуясь, что есть невинный предлог итти с Людмилою и к Людмиле. И невинный, кисленький запах ехtrа-muguet, веявший от зеленоватого Людмилина платья, нежно успокаивал его.
  
  
  
  
   * * *
  
  Для работы Людмила переоделась за ширмою и вышла к Саше в короткой, нарядной юбочке, с открытыми руками, надушенная сладкою, томною, пряною японскою функией.
  - Ишь ты, какая нарядная! - сказал Саша.
  - Ну, да, нарядная. Видишь, - сказала Людмила, усмехаясь,- босые ноги,- выговорила она эти слова со стыдливо-задорною растяжечкою.
  Саша пожал плечами и сказал:
  - Уж ты всегда нарядная. Ну, что ж, начнемте вбивать. Гвозди-то у вас есть? - спросил он озабоченно.
  - Погоди немножечко, - ответила Людмила, - посиди со мною хоть чуть, а то словно только по делу и ходишь, а уж со мною и поговорить скучно.
  Саша покраснел и сказал нежно:
  - Милая Людмилочка, да я с вами сколько хотите сидел бы, пока бы не прогнали, а только уроки учить надо.
  Людмила легонько вздохнула и медленно промолвила:
  - Ты все хорошаешь, Саша.
  Саша зарделся, засмеялся, высовывая трубочкою кончик языка.
  - Придумаете тоже, - сказал он, - нешто я барышня, чего мне хорошать!
  - Лицо прекрасное, а то-то тело! Покажь хоть до пояса, - ласкаясь к Саше, просила Людмила и обняла его за плечо.
  - Ну вот еще, выдумали! - стыдливо и досадливо сказал Саша.
  - А что ж такое? - беспечным голосом спросила Людмила, - что у тебя за тайны!
  - Еще войдет кто, - сказал Саша.
  - Кому входить? - так же легко и беззаботно сказала Людмила. - Да мы дверь запрем, вот никому и не попасть.
  Людмила проворно подошла к двери и заперла ее на задвижку. Саша догадался, что Людмила не шутит. Он сказал, весь рдея, так что капельки пота выступили на лбу:
  - Ну, не надо, Людмилочка.
  - Глупый, отчего не надо? - убеждающим голосом спросила Людмила.
  Она притянула к себе Сашу и принялась расстегивать его блузу. Саша отбивался, цепляясь за ее руки. Лицо его делалось испуганным, и, подобный испугу, стыд охватил его. И от этого он словно вдруг ослабел. Людмила сдвинула брови и решительно раздевала его. Сняла пояс, кое-как стащила блузу. Саша отбивался все отчаяннее. Они возились, кружились по горнице, натыкались на столы и стулья. Пряное благоухание веяло от Людмилы, опьяняло Сашу и обессиливало его.
  Быстрым толчком в грудь Людмила повалила Сашу на диван. От рубашки, которую она рванула, отскочила пуговица. Людмила быстро оголила Сашино, плечо и принялась выдергивать руку из рукава. Отбиваясь, Саша невзначай ударил Людмилу ладонью по щеке. Не хотел, конечно, ударить, но удар упал на Людмилину щеку сразмаху, сильный и звонкий. Людмила дрогнула, пошатнулась, зарделась кровавым румянцем, но не выпустила Сашу из рук.
  - Злой мальчишка, драться! - задыхающимся голосом крикнула она.
  Саша смутился жестоко, опустил руки и виновато глядел на оттиснувшиеся по левой Людмилиной щеке беловатые полоски, следы от его пальцев. Людмила воспользовалась его замешательством. Она быстро спустила у него рубашку с обоих плеч на локти. Саша опомнился, рванулся от нее, но вышло еще хуже, - Людмила проворно сдернула рукава с его рук, - рубашка опустилась к поясу. Саша почувствовал холод и новый приступ стыда, ясного и беспощадного, кружащего голову. Теперь Саша был открыт до пояса. Людмила крепко держала его за руку и дрожащею рукою похлопывала по его голой спине, заглядывая в его потупленные, странно-мерцающие под синевато-черными ресницами глаза.
  И вдруг эти ресницы дрогнули, лицо перекосилось жалкою детскою гримасою, - и он заплакал, внезапно, навзрыд.
  - Озорница! - рыдающим голосом крикнул он, - пустите!
  - Занюнил! младенец! - сердито и смущенно сказала Людмила и оттолкнула его.
  Саша отвернулся, вытирая ладонями слезы. Ему стало стыдно, что он плакал. Он старался удержаться. Людмила жадно глядела на его обнаженную спину.
  "Сколько прелести в мире! - думала она. - Люди закрывают от себя столько красоты, - зачем?"
  Саша, стыдливо ежась голыми плечами, попытался надеть рубашку, но она только комкалась, трещала под его дрожащими руками, и никак было не всунуть руки в рукава. Саша схватился за блузу, - пусть уж рубашка так пока остается.
  - Ах, за вашу собственность испугались. Не украду! - сказала Людмила злым, звенящим от слез голосом.
  Она порывисто бросила ему пояс и отвернулась к окну. Закутанный в серую блузу, очень он ей нужен, скверный мальчишка, жеманник противный.
  Саша быстро надел блузу, кое-как оправил рубашку и посмотрел на Людмилу опасливо, нерешительно и стыдливо. Он увидел, что она вытирает щеки руками, робко подошел к ней и заглянул ей в лицо, - и слезы, которые текли по ее щекам, вдруг отравили его нежною к ней жалостью, и ему уже не было ни стыдно, ни досадно.
  - Что же вы плачете, милая Людмилочка? - тихонько спросил он.
  И вдруг зарделся, - вспомнил свой удар.
  - Я вас ударил, простите. Ведь я же не нарочно, - робко сказал он.
  - Растаешь, что ли, глупый мальчишка, коли с голыми плечами посидишь? - сказала Людмила жалующимся голосом. - Загоришь, боишься. Красота и невинность с тебя слиняют.
  - Да зачем тебе это, Людмилочка? - со стыдливою ужимкою спросил Саша.
  - Зачем? - страстно заговорила Людмила. - Люблю красоту. Язычница я, грешница. Мне бы в древних Афинах родиться. Люблю цветы, духи, яркие одежды, голое тело. Говорят, есть душа, не знаю, не видела. Да и на что она мне? Пусть умру совсем, как русалка, как тучка под солнцем растаю. Я тело люблю, сильное, ловкое, голое, которое может наслаждаться.
  - Да и страдать ведь может, - тихо сказал Саша.
  - И страдать, и это хорошо, - страстно шептала Людмила. - Сладко и когда больно, - только бы тело чувствовать, только бы видеть наготу и красоту телесную.
  - Да ведь стыдно же без одежды? - робко сказал Саша.
  Людмила порывисто бросилась перед ним на колени. Задыхаясь, целуя его руки, шептала:
  - Милый, кумир мой, отрок богоравный, на одну минуту полюбоваться твоими плечиками.
  Саша вздохнул, опустил глаза, покраснел и неловко снял блузу. Людмила горячими руками схватила его и осыпала поцелуями его вздрагивавшие от стыда плечи.
  - Вот какой я послушливый! - сказал Саша, насильно улыбаясь, чтобы шуткою прогнать смущение.
  Людмила торопливо целовала Сашины руки от плеч до пальцев, и Саша не отнимал их, взволнованный, погруженный в страстные и жестокие мечты. Обожанием были согреты Людмилины поцелуи, и уже словно не мальчика, словно отрока-бога лобзали ее горячие губы в трепетном и таинственном служении расцветающей Плоти.
  А Дарья и Валерия стояли за дверью и поочередно, толкаясь от нетерпения, смотрели в замочную скважину и замирали от страстного и жгучего волнения.
  
  
  
  
   * * *
  
  - Пора же и одеваться, - сказал наконец Саша.
  Людмила вздохнула и с тем же благоговейным выражением в глазах надела на него рубашку и блузу, прислуживая ему почтительно и осторожно.
  - Так ты - язычница? - с недоумением спросил Саша.
  Людмила весело засмеялась.
  - А ты? - спросила она.
  - Ну вот еще! - ответил Саша уверенно: - я весь катехизис твердо знаю.
  Людмила хохотала. Саша, глядючи на нее, улыбнулся и спросил:
  - Коли ты - язычница, зачем же ты в церковь ходишь?
  Людмила перестала смеяться, призадумалась.
  - Что ж, - сказала она, - надо же молиться. Помолиться, поплакать, свечку поставить, подать, помянуть. И я люблю все это, свечки, лампадки, ладан, ризы, пение, - если певчие хорошие, - образа, у них оклады, ленты. Да, все это такое прекрасное. И еще люблю.. . его... знаешь. . . распятого...
  Людмила проговорила последние слова совсем тихо, почти шопотом, покраснела, как виноватая, и опустила глаза.
  - Знаешь, приснится иногда, - он на кресте, и на теле кровавые капельки.
  
  
  
  
   * * *
  
  С тех пор Людмила не раз, уведя Сашу в свой покой, принималась расстегивать его курточку. Сперва он стыдился до слез, но скоро привык. И уже смотрел ясно и спокойно, как Людмила опускала его рубашку, обнажала его плечи, ласкала и хлопала по спине. И уже, наконец, сам принимался раздеваться.
  И Людмиле приятно было держать его, полуголого, у себя на колениях, обнявши, целуя.
  
  
  
  
   * * *
  
  Саша был один дома. Людмила вспомнилась ему и его голые плечи под ее жаркими взорами.
  "И чего она хочет?" - подумал он. И вдруг багряно покраснел, и больно-больно забилось сердце. Буйная веселость охватила его. Он несколько раз перекувыркнулся, повалился на пол, прыгал на мебель, - тысячи безумных движений бросали его из одного угла в другой, и веселый, ясный хохот его разносился по дому.
  Коковкина вернулась в это время домой, заслышала необычайный шум и вошла в Сашину горницу. В недоумении она стала на пороге и качала головою.
  - Что это ты беснуешься, Сашенька! - сказала она, - диви бы с товарищами, а то один бесишься. Постыдись, батюшка, - не маленький.
  Саша стоял, и от смущения у него словно отнимались руки, тяжелые, неловкие, - а все его тело еще дрожало от возбуждения.
  
  
  
  
   * * *
  
  Однажды Коковкина застала Людмилу у себя, - она кормила Сашу конфектами.
  - Баловница вы, - ласково сказала Коковкина, - сладенькое-то он у меня любит.
  - Да, а вот он меня озорницей зовет, - пожаловалась Людмила.
  - Ай, Сашенька, разве можно! - с ласковым укором сказала Коковкина. - Да за что же это ты?
  - Да она меня тормошит, - запинаясь, сказал Саша.
  Он сердито глядел на Людмилу и багряно краснел. Людмила хохотала.
  - Сплетница, - шепнул ей Саша.
  - Как же можно, Сашенька, грубить! - выговаривала Коковкина. - Нельзя грубить!
  Саша поглядел на Людмилу усмехаючись и тихо промолвил:
  - Ну, больше не буду.
  
  
  
  
   * * *
  
  Теперь уже каждый раз, как Саша приходил, Людмила запиралась с ним и принималась его раздевать да наряжать в разные наряды. Смехом и шутками наряжался сладкий их стыд. Иногда Людмила затягивала Сашу в корсет и одевала в свое платье. При декольтированном корсаже голые Сашины руки, полные и нежно-округленные, и его круглые плечи казались очень красивыми. У него кожа была желтоватого, но, что редко бывает, ровного, нежного цвета. Юбка, башмаки, чулки Людмилины - все Саше оказались впору и все шло к нему. Надев на себя весь дамский наряд, Саша послушно сидел и обмахивался веером. В этом наряде он и в самом деле был похож на девочку и старался вести себя как девочка. Одно только было неудобно - стриженые Сашины волосы. Надевать парик или привязывать косу на Сашину голову Людмила не хотела - противно.
  Людмила учила Сашу делать реверансы. Неловко и застенчиво приседал он вначале. Но в нем была грация, хотя и смешанная с мальчишеской угловатостью. Краснея и смеясь, он прилежно учился делать реверансы и кокетничал напропалую.
  Иногда Людмила брала его руки, обнаженные и стройные, и целовала их. Саша не сопротивлялся и смеючись смотрел на Людмилу. Иногда он сам подставлял руки к ее губам и говорил:
  - Целуй!
  Но лучше нравились ему и ей иные наряды, которые шила сама Людмила: одежда рыбака с голыми ногами, хитон афинского голоногого мальчика.
  Нарядит его Людмила и любуется. А сама побледнеет, печальная станет.
  
  
  
  
   * * *
  
  Саша сидел на Людмилиной постели, перебирал складки хитона и болтал голыми ногами. Людмила стояла перед ним и смотрела на него с выражением счастья и недоумения.
  - Какая ты глупая! - сказал Саша.
  - В моей глупости так много счастья! - лепетала бледная Людмила, плача и целуя Сашины руки.
  - Отчего же ты заплакала? - улыбаясь беспечно, спросил Саша.
  - Мое сердце ужалено радостью. Грудь мою пронзили семь мечей счастья, - как мне не плакать.
  - Дурочка ты, право, дурочка! - смеючись сказал Саша.
  - А ты - умный! - с внезапною досадою ответила Людмила, вытерла слезы и вздохнула. - - Пойми, глупый, - заговорила она тихим убеждающим голосом, - только в безумии счастье и мудрость.
  - Ну, да! - недоверчиво сказал Саша.
  - Надо забыть, забыться, и тогда все поймешь, - шептала Людмила. - По-твоему, как, мудрые люди думают?
  - А то как же?
  - Они так знают. Им сразу дано: только взглянет, и уже все ему открыто...
  
  
  
  
   * * *
  
  Осенний тихо длился вечер. Чуть слышный из-за окна доносился изредка шелест, когда ветер на лету качал ветки у деревьев. Саша и Людмила были одни. Людмила нарядила его голоногим рыбаком, - синяя одежда из тонкого полотна, - уложила на низком ложе и села на пол у его голых ног, босая, в одной рубашке. И одежду, и Сашино тело облила она духами, - густой, травянистый и ломкий у них был запах, как неподвижный дух замкнутой в горах странно-цветущей долины.
  На Людмилиной шее блестели яркие крупные бусы, золотые узорные браслеты звенели на руках. Ирисом пахло ее тело,- запах душный, плотский, раздражающий, навевающий дремоту и лень, насыщенный испарением медленных вод. Она томилась и вздыхала, и глядела на его смуглое лицо, на его иссиня-черные ресницы и полуночные глаза. Она положила голову на его голые колени, и ее светлые кудри ласкали его смуглую кожу. Она целовала Сашино тело, и от аромата, странного и сильного, смешанного с запахом молодой кожи, кружилась ее голова.
  Саша лежал и улыбался тихою, неверною улыбкою. Неясное в нем зарождалось желание и сладко томило его. И когда Людмила целовала его колени и стопы, нежные поцелуи возбуждали томные, полусонные мечтания. Хотелось что-то сделать ей, милое или больное, нежное или стыдное,- но что? Целовать ее ноги? Или бить ее, долго, сильно, длинными гибкими ветвями? Чтобы она смеялась от радости или кричала от боли? И то, и другое, может быть, желанно ей, но мало. Что же ей надо? Вот они полуобнаженные оба, и с их освобожденною плотью связано желание и хранительный стыд,- но в чем же это таинство плоти? И как принести свою кровь и свое тело в сладостную жертву ее желаниям, своему стыду?
  А Людмила томилась и металась у его ног, бледная от невозможных желаний, то пылая, то холодея. Она страстно шептала:
  - Я ли не красавица! У меня ли глаза не жгучие! У меня ли не пышные волосы! Ласкай же
  меня! Приласкай же меня! Сорви с меня запястья, отстегни мое ожерелье!
  Саше стало страшно, и невозможные желания мучительно томили его.
  

  XXVII
  
  Передонов проснулся под утро. Кто-то смотрел на него громадными, мутными, четырехугольными глазами. Уж не Пыльников ли это? Передонов подошел к окну и облил зловещий призрак.
  На всем были чары и чудеса. Визжала дикая недотыкомка, злобно и коварно смотрели на Передонова и люди, и скоты. Все было ему враждебно, он был один против всех.
  В гимназии на уроках Передонов злословил своих сослуживцев, директора, родителей, учеников. Гимназисты слушали с недоумением. Иные, хамоватые по природе, находились, что, подлаживаясь к Передонову, выражали ему свое сочувствие. Другие же сурово молчали или, когда Передонов задевал их родителей, горячо вступались. На таких Передонов смотрел угрюмо и отходил от них, бормоча что-то.
  На иных уроках Передонов потешал гимназистов нелепыми толкованиями.
  Читал раз Пушкинские стихи:
  
  Встает заря во мгле холодной,
  На нивах шум работ умолк,
  С своей волчихою голодной
  Выходит на дорогу волк.
  
  - Постойте, - сказал Передонов, - это надо хорошенько понять. Тут аллегория скрывается
  Волки попарно ходят: волк с волчихою голодной. Волк - сытый, а она - голодная Жена всегда после мужа должна есть. Жена во всем должна подчиняться мужу.
  Пыльников был веселый, он улыбался и смотрел на Передонова обманчиво-чистыми, черными, бездонными глазами. Сашино лицо мучило и соблазняло Передонова. Чаровал его проклятый мальчишка своею коварною улыбкою.
  Да и мальчишка ли? Или, может быть, их два: брат и сестра. И не разобрать, кто где. Или даже, может быть, он умеет переворачиваться из мальчишки в девчонку. Недаром он всегда такой чистенький, - переворачиваясь, в разных волшебных водицах всполаскивается, - иначе ведь нельзя, не обернешься. И духами так всегда от него пахнет.
  - Чем это вы надушились, Пыльников? - спросил Передонов, - пачкулями, что ли?
  Мальчики засмеялись. Саша обидчиво покраснел и промолчал.
  Чистого желания нравиться, быть не противным Передонов не понимал. Всякое такое проявление, хотя бы со стороны мальчика, он считал охотою на себя. Кто принарядился, тот, значит, и замышляет прельстить Передонова. Иначе зачем рядиться? Нарядность и чистота были для Передонова противны, духи казались ему зловонны; всяким духам предпочитал он запах унавоженного поля, полезный, по его мнению, для здоровья. Наряжаться, чиститься, мыться - на все это нужно время и труд; а мысль о труде наводила на Передонова тоску и страх. Хорошо бы ничего не делать, есть, пить, спать - да и только!
  Товарищи дразнили Сашу, что он надушился "пачкулями" и что Людмилочка в него влюблена. Он вспыхивал и горячо возражал: ничего, мол, не влюблена, все это, мол, выдумки Передонова; он-де сватался к Людмилочке, а Людмилочка ему нос натянула, вот он на нее и сердится и распускает про нее нехорошие слухи. Товарищи ему верили,- Передонов, известно,- но дразнить не переставали; дразнить так приятно.
  Передонов упрямо говорил всем о развращенности Пыльникова.
  - С Людмилкой спутался, - говорил он. - Так усердно целуются, что она одного приготовишку родила, теперь другого носит.
  Про любовь Людмилы к гимназисту заговорили в городе преувеличенно, с глупыми, непристойными подробностями. Но мало кто верил: Передонов пересолил. Однако любители подразнить, - их же в нашем городе достаточно много, - спрашивали у Людмилы:
  - Что это вы в мальчишку втюрились? Для взрослых кавалеров это обидно.
  Людмила смеялась и говорила:
  - Глупости!
  Горожане посматривали на Сашу с поганым любопытством. Вдова генерала Полуянова, богатая дама из купчих, справлялась о его возрасте и нашла, что он еще слишком мал, но что года через два можно будет его позвать и заняться его развитием.
  Саша уже начал и упрекать иногда Людмилу, что его за нее дразнят. Даже иногда, случалось, и поколачивал, на что Людмила только звонко хохотала.
  Однако, чтобы положить конец глупым сплетням и выгородить Людмилу из неприятной истории, все Рутиловы и многочисленные их друзья, родственники и свойственники усердно действовали против Передонова и доказывали, что все эти рассказы - фантазия безумного человека. Дикие поступки Передонова заставляли многих верить таким объяснениям.
  В то же время полетели доносы на Передонова к попечителю учебного округа. Из округа прислали запрос директору. Хрипач сослался на свои прежние донесения и прибавил, что дальнейшее пребывание Передонова в гимназии становится положительно опасным, так как его душевная болезнь заметно прогрессирует.
  Уже Передонов был весь во власти диких представлений. Призраки заслонили от него мир. Глаза его, безумные, тупые, блуждали, не останавливаясь на предметах, словно ему всегда хотелось заглянуть дальше их, по ту сторону предметного мира, и он искал каких-то просветов.
  Оставаясь один, он разговаривал сам с собою, выкрикивал кому-то бессмысленные угрозы:
  - Убью! зарежу! законопачу!
  А Варвара слушала и ухмылялась.
  "Побесись!" - думала она злорадно.
  Ей казалось, что это - только злость: догадывается, что его обманули, и злится. С ума не сойдет, сходить дураку не с чего. А если и сойдет, что же, безумие веселит глупых!
  - Знаете, Ардальон Борисыч, - сказал однажды Хрипач, - вы имеете очень нездоровый вид.
  - У меня голова болит, - угрюмо сказал Передонов.
  - Знаете ли, почтеннейший, - осторожным голосом продолжал директор, - я бы вам советовал не ходить пока в гимназию. Полечиться бы вам, позаботиться о ваших нервах, которые у вас, невидимому, довольно-таки расстроены.
  "Не ходить в гимназию! Конечно, - думал Передонов, - это самое лучшее. Как раньше я не догадался! Сказаться больным, посидеть дома, посмотреть, что из этого выйдет".
  - Да, да, не буду ходить, я болен, - радостно говорил он Хрипачу.
  Директор тем временем еще раз писал в округ и со дня на день ждал назначения врачей для освидетельствования. Но чиновники не торопились. На то они и чиновники.
  Передонов не ходил в гимназию и тоже чего-то ждал. В последние дни он все льнул к Володину. Страшно было выпустить его с глаз, - не навредил бы. Уже с утра, как только проснется, Передонов с тоскою вспоминал Володина: где-то он теперь? что-то он делает? Иногда Володин мерещился ему: облака плыли по небу, как стадо баранов, и между ними бегал Володин с котелком на голове, с блеющим смехом; в дыме, вылетающем из труб, иногда быстро проносился он же, уродливо кривляясь и прыгая в воздухе.
  Володин думал и всем с гордостью рассказывал, что Передонов его очень полюбил, - просто жить без него не может.
  - Варвара его надула, - говорил Володин,- а он видит, что один я ему верный друг, он ко мне и вяжется.
  Выйдет Передонов из дому, проведать Володина, а уж тот идет ему навстречу, в котелке, с тросточкою, весело подпрыгивает, радостно заливается блеющим смехом.
  - Чего это ты в котелке? - спросил его однажды Передонов.
  - Отчего же мне, Ардальон Борисыч, не носить котелка - весело и рассудительно ответил Володин, - скромно и прилично. Фуражечку с кокардою мне не полагается, а цилиндр носить - так это пусть аристократы упражняются, нам это не подходит.
  - Ты в котелке сваришься, - угрюмо сказал Передонов.
  Володин захихикал.
  Пошли к Передонову.
  - Шагать-то сколько надо, - сердито сказал Передонов.
  - Это полезно, Ардальон Борисыч, промоциониться, - убеждал Володин,- поработаешь, погуляешь, покушаешь - здоров будешь.
  - Ну, да, - возражал Передонов, - ты думаешь, через двести или через триста лет люди будут работать?
  - А то как же? Не поработаешь, так и хлебца не покушаешь. Хлебец за денежки дают, а денежки заработать надо.
  - Я и не хочу хлеба.
  - И булочки, и пирожков не будет, - хихикая, говорил Володин, - и водочки не на что купить будет, и наливочки сделать будет не из чего.
  - Нет, люди сами работать не будут, - сказал Передонов, - на все машины будут: повертел ручкой, как аристон, и готово... Да и вертеть долго скучно.
  Володин призадумался, склонил голову, выпятил губы и сказал задумчиво:
  - Да, это очень хорошо будет. Только нас тогда уже не будет.
  Передонов посмотрел на него злобно и проворчал:
  - Это тебя не будет, а я

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 194 | Комментарии: 3 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа