Главная » Книги

Шмелев Иван Сергеевич - Солдаты, Страница 5

Шмелев Иван Сергеевич - Солдаты


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

еньку: ее ласкающую нежность, податливость, бойкие глаза бабенки с головкой египтянки, вольность платья, пушок над губкой, толкавшую коленку... В нем загорелось нетерпенье.
   "Съездим в монастырь, чудесно! Все они такие... а, плевать!.."
   Он задрожал от страсти, от желаний. Такое с ним бывало после больших волнений, - разряжалось в страсти. Он встряхнулся, глубоко вздохнул.
   - Весна! Какой чудесный воздух! Эх, махнем в луга!.. Держись, Степашка... жизнь, брат, о кулаке, а не под юбкой!.. - крикнул себе Бураев. - Стреляться, что ли, как эта славная девчушка?!..
   Он вернулся к себе, спокойный.
   - Без вас господин приходил, ваше высокоблагородие, - доложил Валясик, - шибко добивался.
   - Говори толком. Чего добивался?.. - взволнованно спросил Бураев, связав с своим. - Какой он из себя?..
   - Сказки барину, сказали... будет им приятно!
   - Приятно?! Да ты что... пьян, что ли? Что - приятно?!..
   - Не могу знать, ваше высокоблагородие! Хоть бы в одиннадцать часов зашли, а будет, говорит, приятно! Да он, ваше высокоблагородие, вроде как не в себе, не стоит на месте... за бородку все хватался, тормошился... чернявенький такой.
   - Да чорт ты этакий!.. - вскричал Бураев. - Что - приятно?!..
   - Не сказали. Приходить велели. Они, говорит, меня знают! Говорит, книжки у них брали...
   - Так бы и сказал.
   Бураев понял, что это был Глаголев, Мокий Васильевич, или "Мох", как его звали гимназисты, учитель. Почему - приятно? В нем, было, вспыхнула надежда - и погасла.
   Курчонок попрежнему лежал на блюде. Не садясь, не сняв фуражки, Бураев стал глотать кусками. Выпил водки, не замечая - сколько. Свиданье это!..
   - Приготовъ сюртук! - крикнул он денщику. "Дело совсем не в том, не в этих бабах... все это только так, придаток. А главно..."
   Сколько раз, при неудачах, старался успокаивать себя, что "это совсем не главное, а главное еще придет. И никогда не мог определить, да в чем же главное? Это помогало. Выпил еще, и стало проясняться.
   Вспомнилась девочка с косами, Лиза Королькова, кареглазка, фарфоровое личико, всегда в окошке.
   "За что погибла! Застрелилась... Славная девчушка. Не думал, что я ей нравлюсь... Завтра свалят в яму... Жить - вот оно, главное! Каждая минута жизни - вот главное!"
   Вспомнил, как Машенька писала: "кажется мне, что ты вот и есть "по настоящему".
   - Валясик!.. - крикнул Бураев бодро. - Слушай. Эти тряпки на дверях - ткнул он в портьеры, - снять! И шкуру выкинь... отдай старьевщику! И всю эту дрянь со стен - долой! Вернусь - чисто чтобы было, как у нас раньше, когда в Солдатской жили! Понял?
   - Так точно, ваше высокоблагородие! Продать прикажете?
   - И зеркало это, к чорту! Там мы должны что-то мебельщику... отдашь. Стой! Он налил водки. - На, выпей за мое здоровье.
   Чего-то душа искала. Не было никого, один Валясик. Такое всегда случалось, как "заскучает" барин, - знал Валясик. Было и на войне, в Манчьжурии, когда захватили батарею, и бураевские стрелки били прикладами японцев, и "башки у них лопались, как яйца". Валясик помнил, как капитан, тогда поручик, сидели на зарядном ящике и терли рукавом коленку, замазанную, словно, тестом; тер и стучал зубами, "даже страшно". Подошли кухни, и Валясик принес консервов и бутылку с чаем. Поручик отшвырнул консервы и поглядел так страшно, "словно убить хотели". И "чужие" были глаза у барина, "словно они не тут". Потом затихли. Сказали только: "не надо мяса". "Выпили из японской фляжки и мне велели: "выпей за мое здоровье!" Так и теперь вот. Валясик понял, что по барыне скучают. Вежливо взял стаканчик.
   - Быть здоровым, ваше высокоблагородие.
   - Постой... - остановил Бураев, думая о чем-то.
   Он поглядел на денщика и понял, что тот его жалеет. По глазам заметил? Может быть, вспомнил что-то? Оба видали страшное, видали гибель. Через войну связало.
   В эту тяжелую минуту Бураеву мелькнуло, что этот подслеповатый и всегда заспанный, - единственный, ему здесь близкий. В нем мелькнуло это, когда Валясик сказал особенно, душевно: - "быть здоровым!" Немного запьяневший, Бураев чувствовал потребность братства.
   - Как, Валясик, по-твоему... - смущенно сказал он, с усмешкой: - все, брат, не важно... это?..
   Никому бы так не сказал Бураев.
   Валясик думал, не зная, как ответить. Такое не раз бывало; и он, по привычке, понял, что это себя спрашивает барин. Понятно - совсем не важно.
   - Не важно, а? - Бураев еще выпил. - Ну, дела эти... ну, как там у вас, ну... с бабами? - выговорил, смутясь, Бураев.
   Валясик постеснялся, ухмыльнулся.
   - Никак, ваше высокоблагородие! - четко ответил он. - Тут и делов нет, а... как назначено.
   - То есть, как назначено? Не по-дурацки ты отвечай, а...
   - Как так я не отвечаю, ваше высокоблагородие! Ежели бы женаты, а то баловство, по-нашему. Будто на закуску. Ну, сходил в баню, помылся, - все и смылось.
   - Так-так... - подбодрял Бураев. - Помылся?..
   - Да ей-богу, ваше высокоблагородие! Не подошла нарезка, другую гаечку подобрал - жи-вет. Как назначено... Ходи веселей, любись - не жалей!
   - Не та нарезка?.. - захохотал Бураев.
   - Да что... понятно, не пуля в глаз! Мы с вами, ваше высокоблагородие, не то видали.
   - Верно. Не пуля в глаз. Ты, брат, му-дрец, мошенник!.. Ну, пей за свое здоровье.
   Вестовой привел "Рябчика".
   Идя в спальню, Бураев задержался у портрета. Остро воняло шкурой, - всегда попадалась под ноги. Он отбросил ее ногой, зажег против воли спичку и посмотрел. Милое, ненавистное лицо показалось ему другим: что-то в нем было новое, чужое, - враждебное. Догоревшая спичка напомнила о себе ожогом. Он не зажег другую, споткнулся опять на шкуру и наподдал. В темноте что-то зазвенело и разбилось.
   - Вон этот весь б.....! - крикнул Бураев, в бешенстве. - Валясик, все к чортовой матери, сейчас же!..
   В спальне было совсем темно. Он зажег розовую лампу. Розовый свет ее - сладкий, фальшивый свет "гнусной притонной комнатки, взятой на полчаса", остро ему напомнил вчерашний вечер. Он резко сорвал колпак, поглядел с отвращением к постели. Атласное голубое одеяло не свисало, все было чинно и прибрано. Увидал "Клеопатру" над постелью, голых "рабов мидийских", купленных на толчке. Это когда-то нравилось. Пахло её духами, самыми подлыми на свете... Он распахнул окошко. Сумерки уже загустели, чернело ночью. Дождик шуршал по листьям, чвокали соловьи в обрыве, пахло по банному березой, душно. Сирень начинала распускаться, веяло тонкой горечью, сладких надежд и счастья.
   Бураев почувствовал усталось, лег на кушетку и забылся. Перезвон от монастыря вырвал его из сна. Он взглянул на часы, - вот, странно: две минуты всего и спал, а будто в монастыре он был? Множество маргариток видел, больших, как астры. Что-то... монах, как-будто?.. Вспомнилась утренняя церковь и возглас - "знамение": "не греши больше... случится хуже!" "Вот, навязалась глупость!" - подумал он, - "чем это я грешу?.. Пошлая мистика, остатки..." И начал поспешно одеваться. "А на "свиданье"-то опоздал. Дождется".
    
   Одеваясь перед окном, Бураев увидел зарево. "Должно быть, пожар в Олехове". Темное небо раздавалось, клубилось дымом. Дождь превратился в ливень. "Хорошее "свиданье", - подума он. Вспыхнуло голубым над поймой, погромыхало глухо. Зарево расплывалось ярче. Ливень внезапно кончился, рваная туча убегала, зарево подымалось выше, мерцало в лужах. "Пожар здоровый, не фабрики ли горят?.." - высунулся в окно Бураев. - "Чудесно... какая свежесть! Кстати и освежусь, проедусь".
   - Приказ не приносили? - спросил он вестового. - Поручик Шелеметов в роте? подчистились?
   - Так точно, их благородие только-что пришли. Выкладку проверяют, ваше высокоблагородие. Так что, у нас тревога...
   - Что такое?.. - спросил Бураев.
   - Войсков губернатор затребовал. В Олехове, писарь говорил, фабричные бунтуют, 9-ю роту посылают, для усмирения... видал, вестовой за их благородием штабс-капитаном Артемовым погнал, срочно!
   "Эх, мою бы!.." - подумал досадливо Бураев. - "Артемку посылают... трясти брюхом!"
   - Должно, так и есть, ваше высокоблагородие!.. - сказал Валясик. - Пожар-то в Олехове, самое это место... Горит шибко, верстов шесть, не больше.
   В отсвете дальнего пожара слабо мерцала пойма; рваные тучи светились розовым.
   - Нефть не подожгли ли, больно ясно?..
   - Нагайку! Можешь идти, - сказал Бураев ждавшему приказаний Селезневу.
   Радостно фыркал "Рябчик". Бураев ласково потрепал, тихо подул на ноздри. Подул и "Рябчик", всегда ласкался.
   Бураев сел.
   - Приеду, должно быть, поздно. В случае, после десяти найдешь меня у Глаголева, учителя... запомни: Мало-Садовая, 15. Если из полка что важное. Слушай: ту постель вынесешь из спальни, поставь походную, складную.
   - Так точно, хинтер! - весело подтвердил Валясик.
   - И всю муру. Портрет на подставке... в печку! Понял?
   - Так точно, понял. Счастливо ехать, ваше высокоблагородие! Полыхает-то... прямо, светло ехать.
   Бураев оглянулся: пожалуй, что нефтяные баки. И пустил "Рябчика" галопом.
    
  - VI
    
   Выехав на Московскую, Бураев перевел "Рябчика" на рысь. Сеял дождик, от городского сада душисто пахло тополями. Зарево и здесь светилось, сквозь деревья. На перекрестках топтались кучки горожан, шептались. У губернаторского дома стояла тройка и верховые. Все окна были освещены, как к балу. Попался на извозчике дежурный по караулам, капитан Гуща, ...го полка. На гауптвахте, под каланчей, вызвали ударом в колокол - "в ружье". "Что-то зашевелились", - подумал весело Бураев, и бодро пробежало в сердце. Стражники прошли к заставе на-рысях. Бураев похвалил посадку: старые кавалеристы. Прямо по мостовой шли кучками гимназисты и свистели. Кто-то крикнул: "сеньор, куда стремитесь?" Бураев взял по переулкам, в обход Московской. Здесь было тихо и пустынно. В домиках с садами уже закрыли ставни, светились щели и сердечки. Где-то играли на рояле модное танго - "Маис". За глухим забором справляли вечеринку, орали пьяно:
    
   А наш р-русский мужи-и-к,
   Коль рр-рабо-тать невмо-ччь...
    
   Тихие улочки напоминали прошлую весну, когда таились от людей, искали встречи. Отошло. Осталось лишь воспоминание - о боли. Легко на сердце - значит, так и надо. В самые жгучие минуты страсти он чувствовал разлад с собою, с чем-то. Это что-то тревожило его вознёю, будто говорило: нет, не то. Вело, как "компас". В трудные минуты в нем взывало, он кого-то звал, кто мог направить, указать - как нужно. Смутный ли образ мамы? Он не знал.
   Кто-то его окликнул:
   - Кто при звездах и при луне... так поздно едет на коне? Вот как кстати!..
   Он признал учителя Глаголева: изредка заходил к нему, брал книжки для подготовки в академию. Маленький Глаголев махал зонтом:
   - На два слова!
   - Здравствуйте, Мокий Васильевич, - сказал Бураев, подъезжая. - Очень спешу, простите... Что скажете хорошего?.. Вы у меня были?
   - Был-с. И еще был бы-с, если бы не встретил. - Он огляделся и понизил голос, зашептал: - Хоть к десяти... хоть к одиннадцати, ко мне?.. О-чень-с нужно-с... уверен, будет вам приятно!.. а?
   - Слышал и про "приятное", мой Валясик что-то...
   - Да уж... Должен сейчас подъехать, из Москвы-с .. самый интересный человек, даже, можно сказать, единственный в своем роде... помните, говорил вам... Гулдобин-с? об "основах жизни"-с? Положительно необходимо, чтобы прослушали и... Общественное безразличие-с растет! Так вот. Мы должны... осмотреться и научиться, делать дело! Будет несколько человек, верных... с дорог и торжищ, ибо "много званных, мало же избранных", да-с. И без всякой... - он суетливо осмотрелся, - политики-с! И события обсудим.
   - Какие события?
   - А Королькова застрелилась! Накрыли пятерых-с. И не одни "огарки", уловлены-с... Двоих из моих ученичков накрыли-с, всюду обыски-с... увидите на уголке, на Ключевую. Прохожу сейчас - у Горенкова обыск, земского секретаря... попали в гнездышко!.. Не думайте, у меня обыска быть не может, можете быть покойны-с... будет только приятное. Умница такой, независимейший ум... Гулдобин-с!..
   - Да я нисколько и не думаю, и не боюсь!..
   - Конечно-с, вам чего же опасаться! Только я к тому, могли чего подумать, что у моих ученичков-то... и военные, вообще, избегают... Не политика, а чисто философские беседы, нащупывание... духовной почвы для общественного пробуждения воли к познанию нас, нас, нас-с!.. тыкал себя Глаголев пальцем. - И вот что знаменательно... Вы и Гулдобин совпадаете! Как? А вот: помните, мы с вами о "российской общественности" рассуждали, для сочинения - "Что есть общество"? - в связи с "Горе от ума"?.. Это вам для вашего экзамена... А я теперь вижу, что это нам нужно для нашего экзамена, который нам предстоит-с! И вы тогда очень верно обмолвились, я тогда даже в книжечку занес ваши воистину "священные слова"!.. Не помните?..
   - Не помню что-то... там поговорим, - сказал Бураев, чтобы отвязаться. - Очень спешу, простите...
   - Хоть и в одинадцать, для вас никогда не поздно. А я о-чень помню. Чему назреть, оно само рождается... Так ждем!.. - замахал зонтиком Глаголев, побежал.
   "Какой-то полоумный", - подумал, продолжая путь, Бураев. - О каком-то "властвующем Христе", кажется, недавно говорил на улице... Что такое, о чем "обмолвился"?.. Что надо властно заставить "общество" выполнять "основы" государства, как всякую повинность?.."
   Уличку загородил полок и два извозчика. Впереди еще стояла пара. Городовой и двое в вольном держались у забора. Бураев приостановился, что-то вспомнив. Да, обыск!.. Окошки домика светились, там ходили. Он хотел проехать, но тут парадное открылось, кто-то выпрыгнул и резко крикнул:
   - Как вы смеете, пихаться?!.. Прошу вас обращаться вежливей, я еще не арестант вам!.. И протестую против насилия над личностью! На-халы!..
   Вышли два жандарма, с фонарем и ворохами папок. Кто-то в вольном нес ящик - видимо, тяжелый.
   - В чем де-ло, что т-такое... кто "на-халы"?.. - послышался ленивый голос, очень четкий.
   Вышел жандармский ротмистр Удальцов, высокий, головой всех выше; за ним судейский, низенький и быстрый, за ними - трое, понятые, - смотрел Бураев. Сзади опять жандармы с ворохом бумаг и книжек.
   - Я протестую!.. - крикнул истеричный голос, с кашлем. - Ваши жандармы меня бьют... толкнули... у меня бок болит!.. Это же прямое издевательство над...
   - Успокой-тесь, господин Горенков, - сказал, закуривая, ротмистр. Бураев его знал: тяжелое лицо, похожее на маску, рыжие, густые брови, как будто накладные. - Ваш протест мы запротоколим... там, будьте уверены. Кто их толкнул, Пахомов? - крикнул, уже сурово, ротмистр.
   - Да я, ваше высокоблагородие, сам споткнулся на порожке... их и задел маленько, а не толкал! - ответил голос. - Никак нет!
   - Ложь, я протестую! - крикнул с извозчика Горенков, - двое меня ткнули кулаками, в бок и в спину... нахалы ваши!
   - Да как же я их мог толкнуть, ваше высокоблагородие... выемку мы несли, с Гуськовым! Как же это можно... кулаками?..
   - Не знаю... но чем-то меня толкнули, острым! Углом папки!.. Я заявляю категорически!
   - Зна-чит, не кулаками? Кто же... лжет? - невозмутимо отозвался ротмистр. - Папка, полагаю, не кулак.
   Он сел в пролетку. Судейский что-то ему шептал, нагнувшись.
   - Вахрамеев, останешься в квартире. Огонь оставить. Прикройте ставни!
   - Ваше высокоблагородие, за ворот они меня схватили... Гуськов видал! - плаксиво доложил жандарм с пролетки. - Мы с ними осторожно, а они...
   Бураев видел, как арестованный схватил жандарма. Не мог сдержаться:
   - Солдат прав, ротмистр. Я видел.
   - Здравия желаю, капитан. Благодарю вас.
   Ротмистр и Бураев откозыряли.
   - Видите, дела какие! - пожал плечами ротмистр.
   - Взяли с "икрой", ершится, и еще, видите ли, про-те-стует. Окоротите ему руки... да слегка! - сказал он резко. - Там, - показал ротмистр на квартиру, - принимал позы благородства, Чайльд-Гарольд! А потемней где, да кто попроще - за ворот.
   - Прошу не издеваться!.. - крикнул истерично Горенков. - Я вам не объект насмешек, а субъект и личность!..
   - Подозрительная личность. Трогай!
   - В морду плюется, ваше высокоблагородие!.. - закричал жандарм.
   - Палачи!.. нахалы!.. ложь!.. - закричал Горенков, - у меня кашель... душит... я плюнул!..
   - Прямо мне в глаз плюнул, Гуськов видал... в самый глаз угодил харькотиной, вашевскородие... тьфу!.. С ими вежливо, а они как с собакой!..
   - А еще социал-демо-крат! - сказал жандармский.
   - В "на-род" плюетесь!..
   - Поймите, у меня туберкулез... я кровохаркаю, а не!..
   - А водку пьете, при туберкулезе вашем? - усмехнулся ротмистр. - Шрифт и две бутылки водки, укромно, рядом! Кровохарканье, а полупьяны? Доктор констатирует сейчас... туберкулез. Трогай. Кстати, капитан... Когда я завтра мог бы к вам... только, конечно, не в полк, если позволите?
   - Ко мне?.. - Бураев вспомнил беседу с Розеном. - Да утром, не позднее девяти... или после трех. Завтра у нас парад.
   - В таком случае, разрешите утром?..
   Они расстались. Бураева неприятно удивило: опять жандармский?.. Какие-то все петли, - что за чорт! Часы показывали - без четверти девять. На "свиданье" он опоздал. Да и не верилось в "свиданье" - призрак. Выехав к шоссе, он пустил "Рябчика" вольнее. Зарево горело ясно, стало шире. Тучи над головой светились. За семинарией, перед заставой, Бураев обогнал пролетку с кучером-солдатом. Ехал к себе домой сам батальонный, подполковник Кожин - "Дон-Кихот", староста полковой церкви, - должно быть ото всенощной. Опять задержка: любит подполковник побалакать.
   - Куда это, Степанчик, на дождь-то глядя... не к нам ли? - остановил солдата Кожин. - Или в Олехово? Там сегодня жарко, ишь как раздирает! А, прогуляться... Что же это нас-то позабыл, носа не кажешь?
   - Так все как-то, господин подполковник...
   - О-чень понимаю, братец. Слыхал, понятно. А часто вспоминали: пропал Буравчик. И все-таки напрасно, стесняться-то. Какое кому дело! И Антонина, и все соскучились. Антонина моя... - моргнул подполковник, - поняла мою идею!..
   - Какую? - не разобрал Бураев.
   - Усадьбу отвоевать у банка. Старается. Начала давать уроки музыки, трудится вовсю. Все-таки цель жизни! О-чень будет рада. Теперь-то уж чего же, стесняться-то... никаких условностей, в сущности, для нас и не было, но... я понимал, конечно. Эх, молодежь... закрутит голову!.. Давай слово: назад поедешь - завернешь. В гости еще? Плюнь. Так-то, братик. И поговорим, - батальонный кивнул к солдату, - про разные истории. Покажу тебе цыплят, плимуты... у Зальцы против моих ни к чорту. От графа Шереметева! Приказываю: мимо не проезжать! Угощу вишневкой. Пошел. Вон и палаццо... не забыл?
   - Что вы, господин подполковник! И сам соскучился, ей-богу.
   - Некогда скучать-то было, знаю вашу братью.
   Бураев пропустил пролетку, поехал шагом. У заставы пролетка завернула к полю, и до Бураев донесся гулкий удар из сада, такой знакомый. Он любил бывать в усадьбе: так по родному! Подумал: какая стала Антонина?.. Вот и случай: поехал на "свиданье". Вот - свиданье.
   Все говорили: ну какой военный, "Дон-Кихот", быть бы ему помещиком. И верно. Батальонный арендовал чудесную усадьбу, с фруктовым садом десятины на три, с старым дворянским домом, принадлежавшую когда-то знаменитым в губернии дворянам Пронским, а ныне - банку. Дом был очень ветхий - "старое гнездо", видал французов. Кожин его поправил, и стало сносно. Были у него породистые куры, которых он посылал на выставки; были молочные коровы, "от Верещагина", он ставил молоко больницам; были, особого откорма, будто на солдатском хлебе, "кожинские свиньи", - всех, сколько ни доставь, все забирала московская колбасная Белова, - только дай.
   - Говорят, с садами плачут. Вра-нье! Делай все первый сорт, - бывало, объяснял Бураеву подполковник, - и в кармане деньги. Рота у тебя первый сорт, и сам ты первый сорт? Спи спокойно - и корпусной не страшен. И в хозяйстве то же. Сад освежил, сволоту выкурил, - яблочко стало чистое. Еду к самому Эйнему - желаете? Эйнемский мармелад известный! Немцы, тут уж не изловчишься. Удивились: солидный офицер и... яблоки! Дал им на образец пудиков с десяток, сварили. Телеграмма: три тысячи пудов! В-вот-с.
   Антонина всегда молчала когда подполковник восторгался. Она вставала и тихо уходила.
   - Нет денег? Правда. Значит, бу-дут. Через пять лет, одного меду тысячи на три буду... Арендую у семинарии пол-сад, дело намазу. Его преосвященству маслице мое по вкусу. Артоса мне прислал, три фунта! Недавно осиял визитом. Лестно им: штаб-офицер и... их помазки, староста церковный... все-таки благодать имею! Ну, сливок посылаю для пломбиров... простокваши. Буду с садом! Поелику, говорит, вы такой хозяин, значит, и командир благоразумный!..
   Бураев бывал не из любви к хозяйству.
   Это началось тому лет семь. Он вернулся с Дальнего Востока. В его отсутствие в полк прибыл новый батальонный, перешел в провинцию - "из-за хозяйства". Бураев ему представился в первый же день приезда и получил нежданно приглашение: "ко мне обедать!" Он явился. Странно: никого не приглашал к себе подполковник. Денщик сказал, что барин играют с барышней в саду, с ними и барыня, и там и кушать будут. Бураев пошел искать по саду. Сад огромный. Барыню он представлял подстать подполковнику: костлявой, длинной, лет за сорок; батальонному - за пятьдесят, пожалуй. Интересовался: барышня какая? И увидал ее... Она стояла с крокетным молотком, на солнце. Он остановился. Это было в мае, в разлив цветенья. Среди цветущих яблонь, она представилась ему "виденьем", - "перламутровым виденьем". Вся - в озарении цветущих яблонь. Такой он вспоминал ее всегда. Он совершенно растерялся, снял фуражку. Она кивнула. Он спросил, в восторге: - Простите... ваш папа здесь, в саду?.." Словом, он страшно растерялся. Как она смеялась! Смех ее был прелестный, свежий, необыкновенный. Он только помнил, как качался молоточек, как все сияло. Она сказала - голос был грудной и сочный: "Подполковник сейчас придет. Он с нашей девочкой червей снимает. А пока... вот мама!" - сказала она очаровательно. Бураев готов был провалиться. Что-то бормотал - "простите... толко что приехал..." Она очаровательно простила, усадила в кресло, - он чуть не повалился с креслом. Она сказала: - "Да, мама... вот этой баловницы, нашей детки-Нетки..." - нежно притянула к себе девчушку лет восьми. Подошел подполковник. Смеялись, и Бураев совсем освоился. Этот "комплимент" не забывался. За шахматами, когда зевал Бураев, батальонный напоминал: "капитан, известно... комплиментщик!"
   Тогда ей было двадцать семь лет, он точно помнил. Был ли влюблен в нее? Больше: он благоговел и любовался. В ней было что-то, напоминало чем-то маму. В ней сливались - и светлый образ мамы, и женщина. От мамы - ласковая нежность, грусть... Любуясь в тайне, он чувствовал порой тревогу. Поймав себя на мысли, как она стройна, какие у ней плечи, шея, - он укорял себя в кощунстве. Один, он вызывал ее мечтами. И она явлалась - стройная, высокая шатэнка, "античная", с прекрасными косами вукруг головки. Всегда спокойна, холодна, строга. Он называл ее - Юнона. Тонкое лицо - фарфор. Глаза - неуловимо-грустны, "девственны", стыдливы, с легкой синью. Милые глаза. Что-то свое хранили. Юная - Юнона. В ее дыханьи, в ясном взгляде, в ее движеньях, в голосе, во всем - чувствовалось очарование расцвета, женственная прелесть, не сознающая, что к ней влекутся.
   Раз случилось, - года два тому, - он приоткрылся.
   Он зашел случайно. Антонина была одна, играла на рояле. Было в марте. Солнце лежало на паркете, касалось ее платья. Он остановился за портьерой, слушал. Не смел нарушить. Ему передалось страданье, страстное томленье. Он видел новое лицо, - такого никогда не видел. Она склонила голову на ноты. Он вошел.
   - Вы... - сказала она в испуге, еле слышно.
   Он смутился.
   - Простите... я не посмел мешать!..
   Она смотрела утомленной.
   - Как вы играли!.. - заговорил он страстно. - Какое счастье... столько я пережил!..
   Взгляд его сказал. Ее ресницы вздрогнули и опустились. Она молчала и брала аккорды.
   - Это "Смерть Изольды". Вам нравится?..
   - О!.. - только и мог сказать Бураев.
   - Хотите чаю?
   Больше они не говорили.
   Это его томило долго. Потом - Люси. Закрылось.
   За последний год он не бывал ни разу. И батальонный не приглашал. Понятно: "мальчик с историей", как говорила полковая командирша. Теперь все кончилось. Бураев решил заехать.
    

VII.

    
   За заставой фонари кончились. Он скакал по грязи, при тусклом свете слободских окошек. Пахло гарью. Зарево тускнело. Старое кладбище тянулось с версту, по буграм и ямам. Белая стена мерцала лентой, местами розовела от пожара. Грачи тревожно гомозились в липах и березах. На зареве чернели гнезда. Бураев вглядывался по дороге, - никого. "Если не дождалась - вернется? Встречу". Он поехал тише. Никого. Дождь прекратился, поднимался ветер, с поля. Пахнуло полевым раздольем, желтыми цветами курослепа, новой травкой. Радостно зафыркал "Рябчик". Пошел большак, в березах. Березы мотали космами, летели брызги. Бураев отпустил, пришпорил. Березы замелькали, захлестали. Вот и поворот на Богослово. Он осмотрелся. Никого. Зарево совсем погасло. На проселке отблескивали в лужах звезды. Он проскакал проселком - никого. Вернулся. Постоял, послушал. Посвистал протяжно. Объехал перекресток - никого. Березы шелестели. Гудели ровно телеграфные столбы. Ветром донесло чугунные удары - девять.
   "Так и вышло", - с досадой подумал он. И не спешил. Посмеялся кто-то? "Или - она... та Лиза Королькова, девочка с косами, которой уже нет на свете?.. Жду мертвую. На распутьи, в ветре, в пустоте?.." И стало неуютно. "Насмешка, как все у меня в жизни?.." Вспомнилась Клэ, первая его влюбленность, - вышла замуж. Потом Люси, - обман. Милая девочка с косами - призрак. Ветер, пустота. И темень. Грязная дорога... От города загромыхали колокольцы, застучало. Он пригляделся: парой в тарантасе, почта. Проехала.
   - Эй!.. - крикнул Бураев в пустоту и темень.
   Подождал. Сыпали дождем березы. Что за чорт?.. Насмешка. Потрепал "Рябчика":
   - Верный друг, коняга... не везет, брат?..
   "Рябчик" застриг ушами, фыркнул.
   - Головой трясеш. Да, брат, незадачи. Ну, к подполковнику заедем, увидим светлую Юнону... каких не будет. Ну, айда!..
   Он пришпорил. Навстречу набегали огоньки, застава.
   - Куда вы?.. стойте... капитан Бураев!.. - крикнул кто-то.
   Он столкнулся с кем-то, взвил "Рябчика".
   - Чуть не сшибли... ах вы, Буравок!..
   - Простите, капитан... так, разогнался... - признал Бураев ротного 9-й роты, штабс-капитана Артемова. - На усмирение?
   Из полевого переулка, слева, выходила рота в полном походном снаряжении, скребя шагами. Вздутые мешки серели сбоку, штыки мерцали ровными рядами.
   - Сми-рнааа, р-равнение напра-ва!.. - закричал Артемов. - Шире, шире шаг! Левое плечо вперед... прямо, ма-арш!.. Подпоручик Константинов, ведите роту... нагоню! Чаще перебежки... пользуйтесь ночным маневром!..
   Рота вышла. Ехала лазаретная линейка, кухни.
   - Воюем с пролетарами, голубчик... - сказал, закуривая, штабс-капитан, рыжебородый, грузный, по-походному, в ремнях, с биноклем и наганом. - Третья неделя забастовка, сегодня вскрылось... захватили директора, грозятся учинить расправу. Говорят, у них там агитаторы укрыты, с бомбами... чорт их побери! Пойдем в атаку на эту сволочь... - плюнул штабс-капитан.
   - Там и прокурор, и вице-губернатор, и стражников нагнали... оцепили, а не выдают! Только сошлись дерябнуть к Туркину, в преферансик пошвыряться... бац, к командиру... Ну, уж задам им перцу!..
   - Роту без нужды не горячите, - сказал Бураев.
   - Неважно на солдат влияет. Для сих маневров надо бы особый корпус, внутренней охраны.
   - Кой чорт, неважно! Рота у меня - вот! - он сжал кулак. - Так-то распатроним... А эти... уж живыми не уйдут. У... цев троих из нестроевой под суд, ихние прокламации нашли... ни за что погибнут!
   - Не горячите. Тут не революция, а глупость. Сволочь захватите.
   - Там разберемся. А солдаты рады... по три гривенника на рыло, да и угостят, понятно. Вот вы говорите... стой, чорт!.. говорите, не надо горячиться. Да чорта мне стрелять в болванов... курицы не могу зарезать. Понятно, долг исполню. Ни в воздух, ни холостыми теперь нельзя, после былого "опыта". Стрелять, коли что, придется. А вы бы полюбовались на моего Константинова-вояку, вот пошел народец... малиновое! Губы посинели, как утоплый... трясется, хнычет... "как я могу стрелять в народ!" Чуть не истерика, да еще при фельдфебеле, при взводных! Ну, что прикажете мне делать, подать рапорт!..
   - Чорт знает! - сказал Бураев возмущенно. - Это сейчас же разнесется солдатней... считайтесь с этим. Придется, хоть и больно. Офицерский суд решит. Разводить заразу... Ну, прапорщик запаса, особенно эти универсанты, протестанты... не в счет. А то вдруг кадровый!..
   - Так бы сейчас дерябнул!.. - крякнул штабс-капитан, вбирая пузо. - Послать бы казачков, живо бы плетями... Не на японцев... нас-то чего тут беспокоить?..
   - Бывает, нельзя без боя. 905-й помните? Почему ему не повториться, при таких порядках! - и он подумал, что вытворяют в Петербурге: "Гришка Распутин, разные Иллиодоры, бестолочь и "тайны". В армии - мы, командиры рот, на манер отмычки, "козлища", чорт знает..." Подумал - и смутился. - Для внутренних историй нужны части боевой внутренней охраны, особой дисциплины, а не регулярные войска. Нужна реформа. Стражниками тут не обойдешься...
   - Ну, догонять пошел.
   Они простились.
   "Выбрал командир Артюшу. Ни шагу без фельдфебеля. И трусит", - подумал Бураев раздраженно. - "Пошли надежного. Чекана или Густарева. Бригадный шляпа, за себя дрожит. Как бы Москву не потревожить. Там ведь все с примеркой, за чужой шеей!.. - выругался он. - А случись серьезное? с такими трясопузами да сопляками..."
   За разговором они доехали до семинарии. Пришлось вернуться, к Кожину заехать. У семинарского забора, на углу, стояла кучка семинаристов. Донеслось:
   - Покажут им олеховцы! Вон тоже, сволочь едет... охранники!..
   Бураев вспыхнул. Подумал - мальчишки, не придавать значения? Он уже проехал. Нет, нельзя: взрослые болваны, хулиганье. Он бросил "Рябчика" на кучку и дал нагайкой. Кучка побежала. Он нагнал и вытянул еще. Один споткнулся. Бураев вытянул еще, по заду.
   - Будешь помнить "сволочь"! Уважай армию, скотина!.. Встать! - крикнул он семинаристу. - Фамилия?..
   Из-за угла кричали:
   - На безоружного попался... царский плевок, опричник! Бей его, ребята!..
   Бураев погрозил нагайкой. Лежавший плакал.
   - Подыму, не притворяйся... встать, скотина!
   Семинарист поднялся. Он был верзила, не ниже капитана.
   - Фамилия?! Вы, мерзавцы, не дети, а, великовозрастные болваны, и будете наказаны!.. Подойти ко мне!.. - крикнул он притихшим.
   - Мы готовы извиниться... сказал из кучки кто-то.
   - Извиняться перед всяким...! - крикнул бас и свистнул.
   - Подойди, если ты не трус! - крикнул Бураев кучке. - А ты, не двигаться, - взял он за шиворот семинариста. - К ректору идем! Фамилия?!..
   - Мирославский, - плаксиво заявил семинарист. - Это не я, можете спросить.
   - Всех найдем! - сказал Бураев. - Двигайся.
   - Найдешь, у своей... вошь! - крикнул из кучки бас, и побежали с песней:
    
   На дворе у попадьи
   Растерялися бадьи...
    
   - Позвольте, господин офицер?.. - услыхал Бураев раздраженный голос. - На каком основании вы издеваетесь над мальчиком?.. Вы его ударили! Он вас ударил плеткой? Не бойтесь, смело говорите... я не допущу... - обратился неизвестный к семинаристу. - Вы его били? На каком основании?..
   - Что такое? - сдержанно спросил Бураев господина с остренькой бородкой и в пенснэ. - Кто вы тут такой? вы слышали?.. вы за хулиганов?..
   - Я член земской управы... Канунников. Вот, моя карточка. Я не могу позволить, чтобы при мне учиняли гнусное насилие над учеником... публично!..
   - А я капитан Бураев. Вас интересует, что произошло? Удовлетворю ваше любопытство. Эти оболтусы, в кучке, посмели оскорбить армию... понимаете, а-рмию! - крикнул Бураев, тряся нагайкой. - Нет, ты посто-ой... - подтянул он за ворот семинариста, который пробовал рвануться, - мы с тобой сейчас к ректору направимся... Вы довольны? - обратился он к господину в белом картузе.
   - Но позвольте, нельзя же...
   - Нет, уж теперь... вы позвольте! - поднял Бураев голос. - Когда оскорбляют армию Императора и России... и господин член управы вмешивается и берет сторону мерзавцев и хулиганов... что это значит?!
   - Но я не слыхал, позвольте!..
   - А не слыхали - молчите! Сперва узнайте. Когда говорит офицер - говорит офицер! С вас довольно? Если не довольны и если вы достойны... - к вашим услугам! Капитан Бураев.
   - Не испугаете... я завтра же еду к губернатору! - запальчиво заявил член управы. - И не позволю самоуправства...
   - Можете успокоиться. Я не скрываюсь, сейчас же заявлю ректору, а завтра подам рапорт обо всем. Вы слышали, что эти хулиганы кричали на всю улицу - "царский плевок" и "охранник"? Вы слыхали, если не глухой. Если видели, как отпорол нагайкой хулиганов, вы слышали! Или вы солидарны, а?.. Я вас знаю: когда оскорбляют армию и Государя, вы не слышите. Когда порят нагайкой дрянь... вы заступаетесь, кричите о насилии и самоуправстве! Меня не тронете вашими истертыми словечками, знаю я вас!.. За себя я сумею всегда ответить... и отвечу! С вами разговор кончен. А тебя, хулиган, я дотащу до ректора.
   И не обращая внимания на какие-то путанные слова заступника, Бураев, не выпуская ворота семинариста, спрыгнул с коня и направился к освещенному двумя фонарями подъезду семинарии. Вызвав звонком швейцара, он приказал ему подержать коня и, все еще держа за ворот примолкшего семинариста, сказал попавшемуся навстречу ламповщику, чтобы провел его к господину ректору. Скоро явился, скатившись с лестницы, худой и высокий инспектор семинарии, в виц-мундире, с оловянными пуговицами. Бураев объяснил вкратце и потребовал самого ректора. Инспектор стал уверять, что он имеет достаточно полномочий, что в такой поздний час... приемные часы кончились... господин ректор занят учеными трудами в своей библиотеке...
   - Дело настолько серьезно, что я прошу вас побеспокоить господина ректора, иначе я не уйду! - твердо сказал Бураев.
   Его попросили к ректору, в кабинет. Он повел за собой семинариста.
   Благообразный архимандрит, в темном подряснике, сидел в кресле, в груде бумаг и книг. Он вдумчиво выслушал Бураева, покачал неодобрительно головой, потом покачал уже с одобрением, когда дело дошло до порки, и объявил:
   - Не могу во всем усмотреть иного чего, кроме, во-первых, бесстыдного и прискорбного поведения негодных, участь которых будет решена завтра же... и, во-вторых, справедливого и государственного внушения негодным. И ото всего сердца благодарю вас, капитан... ибо во всем этом бесчинстве больше значимости, чем кажется. Наша семинария борется с этим смердящим духом разложения нравов и попирания законов. Эти гады завтра же будут извержены. Только прошу вас... не доводите до официального пути, во избежание пересудов в обществе нашем, между нами, скудоумном и пустоумном... дабы не вышло соблазна горшего и...
   - Простите, господин ректор, но я обязан подать командиру рапорт... - сказал Бураев.
   - Лишняя суета... зачем?
   - Таков закон, господин ректор.
   - Ну, в таком случае, творите по закону.
   Качая в возбуждении нагайкой, Бураев вышел. Швейцар, передавая "Рябчика", сказал почтительно:
   - Прямо, ваше благородие, никакого сладу с ими, и начальство наше... - он понизил голос, - ни-куда, никакой дисциплины... воспитатели водку с ими хлещут, а то чего и хуже. Ну, какие же из них попы-то выйдут!.. Тридцать два года здесь служу... год от году хуже. - Он получил пятиалтынный и поклонился. - Одна, можно сказать, похабщина... только и слышишь, что мать да мать!..
   - Верно, старик! - сказал Бураев. - Солдат?
   - Так точно, ваше благородие... Иван Баранов, старший унтер-офицер, 72 пехотного Тульского полка, в чистой с 89 году! Наш полк с самим Суворовым в Итальянском походе был... барабан у нас пробило ядром... потому у нас теперь особый барабанный бой при марше, и турецкий барабан числится по штату военного времени, ваше благородие!.. - радостно и гордо сообщил Бураеву старик-швейцар.
   - Вот ты какой... молодчик! - весело сказал Бураев, только сейчас заметив у солдата Георгия. - Был в боях?
   - Так точно, в осьмнадцати боях, ваше благородие! Первое...
   - Заходи, брат, как-нибудь... с лагерей вернемся, ко мне чайку попить, к капитану Бураеву, в полку узнаешь. Вот тогда расскажешь, буду ждать.
   - Покорнейше благодарю, ваше благородие. Упомню, обязательно зайду.
   Он подал стремя и еще молодецки топнул.
   - Ну, прощай, Баранов.
   - Счастливо ехать, ваше благородие!
   Бураев был растроган этой неожиданной встречей. Не мог он равнодушно проходить мимо героев, особенно мимо солдат-героев. "Как знаменательно-то вышло", - думал он, - только что были хулиганы, молодежь... ни чести, ни отваги, и тут же рядом, старый человек, прямой и верный! И сколько их таких, невидных. Ими и жива Россия, на всех путях... Суворов в сердце, не забыл и тут... "барабан у нас пробило"! Когда же было, в битве при Требим... солдат, а знает. А спроси этих... "мать да мать!" Все еще связан с "нашим": "у нас особый барабанный бой", "наш полк с самим Суворовым!" Почему прежние - такие, а теперь?.. И во многом так. Родиной гордились, своим. Откуда этот халуек общественный, протестант - спортсмэн? Не разобравшись, вопиет: "насилие, публично издеваетесь над мальчиком!" - хотя прекрасно знает, что хулиган. Губернатором грозится, а тот же губернатор у него - "бурбон", "нагайщик", "столыпинец"? Потому что офицер вмешался! Знать не знает, что тот же "офицер" всегда обязан!.. Присягой, честью. Старая повадка, рабья. И вс

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 161 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа