Главная » Книги

Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Современная идиллия, Страница 17

Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Современная идиллия


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

излишней пищи воздерживать" - но на какой предмет? "Необходимо Америку снова закрыть" - но, кажется, сие от меня не зависит? Словом сказать, начитался он по горло, а ни одной резолюции положить не мог.
  Горе тому граду, в котором начальник без расчету резолюциями сыплет, но еще того больше горе, когда начальник совсем никакой резолюции положить не может!
  Снова он собрал "мерзавцев" и говорит им:
  - Сказывайте, мерзавцы, в чем, по вашему мнению, настоящий вред состоит?
  И ответили ему "мерзавцы" единогласно:
  - Дотоле, по нашему мнению, _настоящего_ вреда не получится, доколе наша программа вся, во всех частях, выполнена не будет. А программа наша вот какова. Чтобы мы, мерзавцы, говорили, а прочие чтобы молчали. Чтобы наши, мерзавцев, затеи и предложения принимались немедленно, а прочих желания чтобы оставлялись без рассмотрения. Чтоб нам, мерзавцам, жить было повадно, а прочим всем чтоб ни дна, ни покрышки не было. Чтобы нас, мерзавцев, содержали в холе и в неженье, а прочих всех - в кандалах. Чтобы нами, мерзавцами, сделанный вред за пользу считался, а прочими всеми, если бы и польза была принесена, то таковая за вред бы считалась. Чтобы об нас, об мерзавцах, никто слова сказать не смел, а мы, мерзавцы, о ком вздумаем, что хотим, то и лаем! Вот коли все это неукоснительно выполнится, тогда и вред настоящий получится.
  Выслушал он эти мерзавцевы речи, и хоть очень наглость ихняя ему не по нраву пришлась, однако видит, что люди на правой стезе стоят, - делать нечего, согласился.
  - Ладно, - говорит, - принимаю вашу программу, господа мерзавцы. Думаю, что вред от нее будет изрядный, но достаточный ли, чтоб вверенный край от него процвел, - это еще бабушка надвое сказала!
  Распорядился мерзавцевы речи на досках написать и ко всеобщему сведению на площадях вывесить, а сам встал у окошка и ждет, что будет. Ждет месяц, ждет другой; видит: рыскают мерзавцы, сквернословят, грабят, друг дружку за горло рвут, а вверенный край никак-таки процвести не может! Мало того: обыватели до того в норы уползли, что и достать их оттуда нет средств. Живы ли, нет ли - голосу не подают...
  Тогда он решился. Вышел из ворот и пошел прямиком. Шел, шел и наконец пришел в большой город, в котором главное начальство резиденцию имело. Смотрит - и глазам не верит! Давно ли в этом самом городе "мерзавцы" на всех перекрестках программы выкрикивали, а "людишки" в норах хоронились - и вдруг теперь все наоборот сделалось! Людишки свободно по улицам ходят, а "мерзавцы" спрятались... Что за причина такая?
  Начал он присматриваться и прислушиваться. Зайдет в трактир - никогда так бойко не торговали! Пойдет в калашную - никогда столько калачей не пекли! Заглянет в бакалейную лавку - верите ли, икры наготовиться не можем! Сколько привезут, столько сейчас и расхватают.
  - Да отчего же? - спрашивает, - какой такой _настоящий_ вред вам был нанесен, от которого вы так ходко пошли?
  - Не от вреда это, - отвечают ему, - а напротив, оттого, что новое начальство все старые вреды отменило!
  Не верит. Отправился по начальству. Видит, дом, где начальник живет, новой краской выкрашен. Швейцар - новый, курьеры - новые. А наконец, и сам начальник - с иголочки. От прежнего начальника вредом пахло, а от нового - пользою. Прежний хоть и угрюмо смотрел, а ничего не видел, этот - улыбается, а все видит.
  Начал ретивый начальник докладывать. Так и так; сколько ни делал вреда, чтобы пользу принести, а вверенный край и о сю пору отдышаться не может.
  - Повторите! - не понял новый начальник.
  - Так и так, никаким манером до _настоящего_ вреда дойти не могу!
  - Что такое вы говорите?
  Оба разом встали и смотрят друг на друга.
  

ПРИМЕЧАНИЯ

  
   Вводная статья и комментарии - А. А. Жук
  Подготовка текста и текстологические примечания К. И. Соколовой

    УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ,

   ПРИНЯТЫЕ В БИБЛИОГРАФИЧЕСКОМ АППАРАТЕ НАСТОЯЩЕГО ТОМА:
  ВЕ - "Вестник Европы".
  Изд. 1883 - "Современная идиллия", Сочинение M. E. Салтыкова (Щедрина). Изд. книгопродавца Н. П. Карбасникова. СПб., 1883.
  Изд. 1933-1941 - Н. Щедрин (M. E. Салтыков). Полн. собр. соч. в двадцати томах. М., ГИХЛ, 1933-1941.
  ИРЛИ - Институт русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР в Ленинграде.
  ЛИ - "Литературное наследство".
  М. Вед. - "Московские ведомости".
  НВ - "Новое время".
  ОЗ - "Отечественные записки".
  РМ - "Русский мир".
  PC - "Русская старина".
  "Салтыков в воспоминаниях..." - Сборник "M. E. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников". Предисловие, подготовка текста и комментарии С. А. Макашина. М., Гослитиздат, 1957.
  С - "Современник".

    "СОВРЕМЕННАЯ ИДИЛЛИЯ"

  Сатирический роман "Современная идиллия" - одна из вершин художественного творчества Салтыкова - вырос из рассказа под тем же названием, который писатель "вынужден был", по его словам, написать в "два вечера" - для заполнения бреши, сделанной цензурой в февральской книжке "Отеч. зап." за 1877 г. Созданный "под впечатлением <...> этого переполоха", то есть запрещения рассказа "Чужую беду - руками разведу" (см. т. 12 наст, изд.), рассказ "Современная идиллия" заключал "мысль, что для презренного нынешнего времени другой литературы и не требуется" (как с гневным сарказмом писал Салтыков П. В. Анненкову 2 марта 1877 г.) {Эта же мысль сформулирована в последних строках журнальной редакции рассказа (см. наст, том, стр. 318-319).}. Под "другой литературой" подразумевалась литература высокоидейная, откликающаяся на важнейшие события современности. Вновь написанный рассказ (в отличие от запрещенного, касавшегося судеб революционной интеллигенции 70-х годов) был посвящен изображению "утробных" похождений, которым предаются "годящие" интеллигенты (Рассказчик и Глумов), пытаясь таким образом избежать подозрения в неблагонадежности.
  Выполняя сразу же возникшее намерение создать "несколько таких рассказов", в мартовском и апрельском номерах журнала за 1877 г. и тех же номерах за 1878 г. Салтыков продолжил историю героев. Первоначальная наметка подверглась при этом серьезному углублению: гарантией политической благонадежности служит не мирная обывательщина, но агрессивный аморализм. В повествование вплетается, сближая его с циклом "Господа ташкентцы", "Дневником провинциала в Петербурге", рассказом "Дети Москвы", тема хищнической уголовщины, спекулятивного ажиотажа. Судьба героев приобретает большую значительность; вначале им кажется, что "годить" и "жить" - понятия вовсе друг с другом ненесовместимые" (см. стр. 319); в продолжении раскрываются "все мытарства, составляющие естественную обстановку карьеры самосохранения". Вновь написанные части складываются в единый сюжет. Первый рассказ оказывается лишь интродукцией к углубившейся главной теме. Замысел развертывается в сатирический роман.
  Исторические обстоятельства 1879-1881 гг.: подъем революционного движения, оживление и усложнение общественно-политической жизни страны - отодвинули осуществление замысла писателя. Работа возобновляется только в 1882 г., когда контрнаступление реакции по всему общественному фронту делает тему "Современной идиллии" необычайно актуальной. 8 июня 1882 г. Салтыков информирует Н. А. Белоголового: "Теперь надо писать о светопреставлении. Вы спрашиваете, что я готовлю дальше? Да вот хотелось бы "Современную идиллию" кончить <...> в этом занятии и проведу осень".
  Салтыков собирался "Современной идиллией" привести "цензуру в изумление", иронически подразумевая невинный в цензурном отношении характер предполагаемого цикла (см. цитированное письмо к Анненкову). Он привел ее в ярость. Роман занял в его творчестве одно из первых мест по обилию и серьезности вызванных им цензурных преследований. Второе предостережение "Отеч. зап.", объявленное 18 января 1883 г., было мотивировано, в частности, содержанием "Злополучного пискаря, или Драмы в Кашинском окружном суде" (главы XXIII-XXIV) {Подробнее о цензурной истории романа - во вводных текстологических заметках к главам.}.
  В этих обстоятельствах завершение романа, судя по письмам Салтыкова и авторским признаниям в рукописи XXVIII главы (см. стр. 374), было вынужденно свернуто. Одно время он вообще сомневался в том, что удастся опубликовать последние главы: "Современная идиллия", вероятно, не будет кончена, по крайней мере, в "Отеч. зап." (А. Л. Боровиковскому, 31 января 1883 г.); "Ввиду второго предостережения и так мотивированного, я отложил продолжение "Современной идиллии" (ему же, 15 февраля 1883 г.). 2 апреля 1883 г. Салтыков обратился за советом к издателю "Отеч. зап." А. А. Краевскому: "Прошу Вас прочитать в корректуре окончание "Современной идиллии". Хотя мне хотелось бы не оставлять этой вещи без конца, однако; ежели Вы почему-либо усомнитесь, то можно будет статью отложить <...>". Окончание в печати появилось, но автор считал, что "Современную идиллию" он "кой-как скомкал" (см. письма к Г. З. Елисееву и к А. Л. Боровиковскому от 4 мая 1883 г.).
  Происхождение названия романа, возможно, связано с повестью В. Авенариуса "Современная идиллия" (ОЗ, 1865, ЭЭ 6-7), воспевавшей как раз "телесные упражнения" (вошла в его книгу "Бродящие силы" и вызвала резкую рецензию Салтыкова - см. т. 9, стр. 237-242). В салтыковском романе это название наполнилось глубокой трагической иронией.
  Замысел "Современной идиллии" определился, таким образом, не сразу. Тем не менее это произведение, неожиданно начатое, писавшееся по частям и со значительными перерывами, а в заключительной своей части "скомканное", оказалось органичным и цельным.

    1

  "Современная идиллия" - не обычный салтыковский "цикл", тем более не "сборник", а сатирический роман, и автор настаивал на этом. Он писал А. Н. Пыпину (1 ноября 1883 г.) по поводу отклика "Вестника Европы" на отдельное издание произведения: "Современная идиллия" названа "Сборником", но почему - совершенно не понимаю <...> Ежели стать на точку зрения "Вест. Евр.", то и "Записки Пиквикского клуба", и "Дон Кихота", и "Мертвые души" придется назвать сборниками". Мнение о том, что его произведение - "настоящий роман", писатель высказал также в беседе с Л. Ф. Пантелеевым {"Салтыков в воспоминаниях...", с. 184.}.
  Характеризуя "Современную идиллию", следует учитывать своеобразный взгляд Салтыкова на жанр романа в современной ему литературе {См.: В. Я. Кирпотин. Философские и эстетические взгляды Салтыкова-Щедрина. М. 1957, с. 423-455. А. С. Бушмин. Роман в теоретическом и художественном истолковании Салтыкова-Щедрина. - В кн.: "История русского романа", т. 2. М.-Л., 1964, с. 350-365.}. Он стремился воплотить здесь художественно те возможности жанра, о которых писал как литературный критик.
  На протяжении 70-х годов Салтыков неоднократно заявляет об исчерпанности такого романа, который растет на "почве семейственности", раз- решает интимно-психологическую, обычно - любовную, коллизию и представляет человека преимущественно в его "личном" определении. В "Современной идиллии" эта критика продолжена художественно-сатирическими средствами: в тексте пародированы образцы "романов", которые "можно изо всего сделать, даже если и нет у автора данных для действительного содержания" {"Плоды подчиненного распутства...", "Оленька, или Вся женская жизнь в нескольких часах"), в сюжете комически снижены традиционные "романические" ситуации и образы ("любовная" история Глумова, "украсившего свой обывательский формуляр" поступлением "на содержание к содержанке" Фаинушке; фигура княжны Рукосуй-Пошехонской, юмористически отразившая некоторые черты героинь классического русского и западноевропейского романа).
  Салтыков предсказывал неизбежное расширение рамок романа, изменение всей его архитектоники, смену героев и конфликтов в связи с резкими переменами в современном мире и человеке. "Роман современного человека", животрепещущее содержание которого составляет, в частности, "борьба за существование", "зарождается где-то в пространстве и там кончается". Он "разрешается на улице, в публичном месте - везде, только не дома; и притом разрешается <...> почти непредвиденным образом". "Проследить эту неожиданность так, чтоб она перестала быть неожиданностью", - насущная задача современного художника (т. 10, стр. 33-34). Эти мысли, высказанные еще в 1869 году, хотя и относятся к жанру романа в целом, а не только к его сатирической разновидности, звучат тем не менее как прямое теоретическое предварение "Современной идиллии".
  Но Салтыков не только требовал преобразования жанра романа, он опирался на определенные жанровые традиции. Его издавна привлекала эпическая форма, сочетающая авантюрное и
  социально-психологическое
  начала
  с сюжетом-путешествием, представленная знаменитыми книгами Сервантеса, Гоголя, Диккенса.
  В одной из рецензий 1871 г. Салтыков подчеркнул особую актуальность для современной литературы "задачи", которую ставил Гоголь: "провести своего героя через все общественные слои" (т. 9, стр. 440). Первый опыт реализации такого замысла дан в "Дневнике провинциала в Петербурге".
  В "Современной идиллии" он продолжает разработку формы большого сатирического повествования, вызревавшей в его творчестве на протяжении целого десятилетия.
  Избранная структура романа-обозрения позволила представить "срез" многих пластов действительности, охватывая этот разнородный материал единой точкой зрения. Несовпадение героев-обозревателей, Рассказчика и Глумова, с ситуациями, в которые они последовательно попадают, послужило, в то же время, исходным моментом для богатой комической разработки и характера и обстоятельств.
  В сюжете и образах "Современной идиллии" нашла отражение вся противоречивость социально-экономического уклада пореформенной России, где, по замечанию Ф. Энгельса, "современная крупная промышленность" была "привита к первобытной крестьянской общине и одновременно представлены все промежуточные стадии цивилизации" {К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, изд. 2-е, т. 39, с. 344.}. Взгляду "героев", гонимых свирепостью "внутренней политики", открываются, в едином сюжетном движении, сжигаемый лихорадкой буржуазных афер "деловой Петербург", "выморочный" уездный городишко Корчева, село Благовещенское, разграбленное местными кулаками "Финагеичами" и пришлым арендатором Ошмянским; они встречают неизжитые черты крепостной психологии (эпизоды в деревне Проплеванной), тщательно сохраняемые дореформенные обычаи (история князя Рукосуй-Пошехонского); они сталкиваются с исчерпывающей, итоговой у Салтыкова, галереей типов русского буржуа: от патриархального "купчины" Парамонова до "мецената" Кубышкина, создателя своей собственной прессы.
  В жанре общественного романа, в частности, и сатирического романа, как он представлен Салтыковым, судьба человека всецело определяется историческими обстоятельствами, фактами современной политической жизни. Именно они составляют здесь ту необходимую, по мысли писателя, "не случайную" "обстановку, которая <...> влияет на <...> характер" героя и "вызывает с его стороны такие, а не иные действия" (т. 9, стр. 441-442). "Время" в романе такого типа является определяющим началом.

    2

  Салтыков работает над "Современной идиллией" в период, когда в России подготавливается, назревает и обрывается, не разрешившись революцией, вторая после 60-х годов революционная ситуация. Это время нового подъема крестьянского протеста в разоренной пореформенной деревне, время "отчаянной схватки с правительством горсти героев" "Народной воли" (В. И. Ленин) {В. И Ленин. Полн. собр. соч., т. 5, с. 39.} время оживления либерально-оппозиционного движения, выступавшего с лозунгами "законности", "правопорядка", "свободных учреждений" {См.: С. А. Муромцев. Статьи и речи, вып. V. М., 1910, с. 11-38.}.
  Выход из кризиса правительство искало то на путях суровых "чрезвычайных мероприятий", то "вынуждено было" идти "на уступки" {В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 5, с. 39.}. Но исторических условий, которые смогли бы обеспечить успех революционного натиска, все же в стране не существовало. Устранение Александра II (1 марта 1881 г.) не дало благоприятных для революционеров последствий, истощив их собственные силы. "Волна революционного прибоя была отбита {Там же, с. 45.}. 29 апреля 1881 г. публикуется манифест Александра III "об укреплении самодержавия". Министры либеральной ориентации во главе с М. Т. Лорис-Меликовым устраняются из правительства; "диктатуру сердца" сменяет демагогическая "народная политика" Н. П. Игнатьева, в мае 1882 г. уступившего место печально знаменитому Д. А. Толстому, который "был создан для того, чтобы служить орудием реакции" {"Воспоминания Б. Н. Чичерина. Московский университет". М., 1929, с. 192.}. Вместе с К. П. Победоносцевым Д. А. Толстой открыто объявляет реформы 60-х годов "преступною ошибкой" {"Дневник Д. А. Милютина", т. 4. М., 1950, с. 35. Ср.: Е. М. Феоктистов. За кулисами политики и литературы. Л., 1929, с. 168.}.
  Навстречу правительственной реакции шла волна реакции общественной, вызванная "массовым политическим развращением населения <...> самодержавием" {В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 5, с. 58.}, страхом дворянско-буржуазных сил перед перспективой революции и разочарованием широких кругов интеллигенции в революционном народничестве. "Мания доносов распространяется во всех слоях общества" {Письмо А. В. Головнина к Д. В. Милютину (январь 1882 г.). - В кн.: П. А. Зайончковский. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964, с. 382.}; в высших сферах возникает тайная организация для искоренения "крамолы" - "Священная дружина" со своей сетью шпионов и провокаторов. Зенита влияния достигает M. H. Катков. Либеральная пресса ("Голос", "Русская правда") смиренно просит "о помиловании" {"К. П. Победоносцев и его корреспонденты", т. 1, полутом 1-й. М.-Пг., ГИЗ, 1923, с. 89.}.
  Идейный кризис, практика политических провокаций, с одной стороны, расцвет в пореформенные годы буржуазного преуспеяния и хищничества, с другой, повлекли за собой невиданный ранее рост преступности.
  "Современная идиллия" содержит множество намеков на текущую историю России 1877-1883 гг. Прием раскрытия "политики в быте" (М. Горький), может быть, нигде у Салтыкова не явлен столь ярко.
  Преодолевая искусством эзоповского иносказания цензурные запреты, Салтыков сумел откликнуться на перемены и колебания правительственного курса (игра интриг и перемещений в "квартале"); сатирически отразить злободневные официальные документы, вроде "Инструкции полицейским урядникам", и действия администрации ("оздоровительные проекты" в XIII гл.). Ему удалось запечатлеть политические процессы над революционерами ("Злополучный пискарь, или Драма в Кашинском окружном суде"), сыскную самодеятельность "Священной дружины" ("Клуб Взволнованных Лоботрясов" и его добровольные агенты). Охранительная пресса узнавала себя в гротескном облике газет "Краса Демидрона" и "Словесное Удобрение"; факты биографий реакционных генералов (М. Г. Черняева, Р. А. Фадеева, И. В. Гурко) насытили колоритными подробностями образ странствующего полководца Редеди.
  Но при всем богатстве конкретного политического подтекста "Современная идиллия" не является столь непосредственным откликом на ход событий, как возникшие во время работы над нею "Письма к тетеньке" (см. т. 14 наст, изд.), хронологически и по материалу очень близкие к основным ее главам (XII-XXIX). Создание панорамы общественных сил и событий не было на сей раз целью писателя.
  Главную особенность своего сатирического романа сам Салтыков усматривал в единстве идеи, которую герои воплощают всей своей судьбой. "Это вещь совершенно связная, проникнутая с начала до конца одной мыслию, которую проводят одни и те же "герои". Герои эти, под влиянием шкурного сохранения, пришли к убеждению, что только уголовная неблагонадежность может прикрыть и защитить человека от неблагонадежности политической, и согласно с этим поступают, то есть заводят подлые связи и совершают пошлые дела" (письмо к А. Н. Пыпину от 1 ноября 1883 г.). Глубокой "мыслью" романа является драма обмеления человеческой личности, угасания идей, оскудения жизни под игом реакции.
  Сумрачный образ времени - в конечном счете - создается крупными штрихами, характеризующими действия власти и поведение общества в их основных приметах и проявлениях. Кроме того, сквозь черты современности всюду просвечивает история. В романе много исторических ассоциаций, параллелей, реминисценций, возникающих по разным поводам (прогулки героев по столице с ее памятными местами, генеалогия рода Гадюков-Очищенных, биография князя Рукосуй-Пошехонского, "счет" купца Парамонова). Можно сказать, что в "Современной идиллии" в сжатом виде воспроизведен взгляд Салтыкова на историю российской государственности, сложившийся у него еще с конца 60-х годов {Е. Покусаев. Революционная сатира Салтыкова-Щедрина. М., 1963, с. 22-57.}, - с характерным выбором эпох и фактов, демонстрирующих произвол и развращающую силу самодержавия, политическую беспринципность дворянского общества, забитость социальных низов.
  В гротескных персонажах "Сказки о ретивом начальнике", в собирательных образах "исправников", "урядников", "гороховых пальто" и т. д., Салтыков раскрывает природу деспотической власти, которая превращает существование каждого "невинного обывателя" в "шутовскую трагедию" и "катастрофу". Особенно значительны здесь проходящие через основные главы текста сквозные образы вездесущего "горохового пальто", "невидимого" штаб-офицера. Они почти "нематериальны": буквально растворяясь в воздухе и снова возникая из него, но всегда вовремя оказываясь на страже "основ", именно они символизируют в романе атмосферу политического сыска и доносительства реакционной эпохи.
  Но герои обуздания - не главные лица в этом произведении Салтыкова, в отличие от "Помпадуров и помпадурш" и "Господ ташкентцев". Не "субъект", а "объект" реакции - общество находится здесь в фокусе изображения.

    3

  В "Современной идиллии" Глумов и Рассказчик - более "герои", чем в других произведениях Салтыкова ("В среде умеренности и аккуратности", "Недоконченные беседы"), где им принадлежит скорее функциональная роль проводников определенного взгляда на вещи. Писатель связал с этими образами моральные проблемы, очень злободневные и общественно значительные. Они заключают, кроме того, заряд несомненной полемики с идейно-этическими построениями реакционной публицистики и философии.
  Оба героя в сочетании воплощают самый широкий, массовый тип российского интеллигента - "среднего культурного человека", с характерной либеральной складкой ("восторги по поводу упразднения крепостного права", "светлые Надежды, возбужденные опубликованием новых судебных уставов" и т. д.). Они непричастны к политическому радикализму, но имеют потребность "свободно мыслить и выражать свои мысли по-человечески" и потому находятся в постоянном конфликте с властями, осуществляющими политический контроль. Автор одного из наиболее проницательных откликов на журнальную публикацию "Современной идиллии" - Г. Градовский отметил, что в романе "сатирически воспроизведено, как нынешние условия нашей жизни <...> отражаются на с_р_е_д_н_е_м русском человеке, на большинстве русского общества и народа" {Грель <Г. К. Градовский>. Литературные очерки. - "Эхо", 1882, 24 декабря, Э 293.}.
  В сложное идейное целое, каким являются центральные образы романа, входит неотъемлемой частью разоблачение "измен и шатаний либерализма" (В. И. Ленин) {В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 23, с. 372.}. Но было бы ошибкой отыскивать в сюжетной судьбе героев простое отражение истории политической капитуляции "либеральной партии" после 1 марта 1881 г. "Либерализм" в данном случае следует понимать скорее как "нормальную окраску убеждений" средней русской интеллигенции (по выражению Салтыкова). Ирония, сарказм писателя вызваны эфемерностью этого "свободолюбия" - чисто теоретического и ничем не подтверждаемого реально.
  "Средний человек" - одна из основных типологических категорий салтыковской сатиры, наиболее точное определение ее объекта в 80-е годы {См. об этом: Вл. Кранихфельд. Десятилетие о среднем человеке. - "Современный мир", 1907, ЭЭ 11 и 12.}. "Средний человек" - посредствующее звено между носителем революционной мысли ("высокоинтеллигентным человеком" в эзоповском словаре "Современной идиллии") и не пробужденной еще "мелкой сошкой" - массами. Перед фактом политической неразбуженности народных масс выход революционера из гибельной изоляции и приближение социальных перемен Салтыков, в известной мере, связывает с гражданской активизацией "среднего интеллигента". И обратно: по мысли писателя, исторический застой, торжество реакции ("суматохи", "ябеды", как обозначено в романе) усугубляются и затягиваются, когда идейно деморализованный ("заснувший", "очумевший") средний культурный слой не в состоянии быть для передового деятеля "тою материальною и нравственною поддержкою, которую дает общество и перед которою невольно задумывается самая нахальная беззастенчивость" (см. т. 9, стр. 162).
  Глубокую тревогу Салтыкова вызывало то обстоятельство, что под флагом борьбы с политической "крамолой" карательная практика правительства направлялась на гораздо более широкий объект: "Уж не об динамите и цареубийстве идет речь, а о простом человеческом образе мыслей", - писал он Г. З. Елисееву 20 января 1883 г. "Усиленные меры" "наводили ужас" на общество в целом {См. "Дневник М. И. Семевского". Цит. по кн.: П. А. Зайончковский. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964, с. 95.}. Реакционная "ябеда", утверждается в романе, "захватила в свои тиски <...> "среднего" человека и на нем <...> сосредоточила силу своих развращающих экспериментов".
  Рассказчик и Глумов проходят все стадии убывающего свободомыслия, переживают "процесс мучительного оподления", чтобы в финале возмутиться и ощутить "тоску проснувшегося Стыда".
  Первый этап их "отрицательной эволюции" - полное погружение в растительное существование. Философию пассивного пережидания трудного исторического момента Салтыков обозначил понятием "годить" ("погодить"). Незадолго до начала работы над "Современной идиллией" он беседовал с Ф. M Достоевским "о трудности определить явление, назвать его настоящим словом" {См.: "Два самоубийства". - "Дневник писателя", 1876, октябрь. Ср.: Ф. М. Достоевский. Полн. собр. художеств. произв. М.-Л., ГИЗ, 1929, т. 11, с. 422.}. Такое "настоящее слово" для общественного тонуса реакционной эпохи было найдено им и сразу оценено современной критикой: "Глумов и Рассказчик возводят в принцип очень обыкновенную способность годить", но, "когда, например, мы "годим", то нам кажется, что это совершается вполне прилично и далеко не так глупо, не так смешно, как у щедринских героев" {Некто из толпы <Е. П. Свешникова>. ОЗ, 1-й 2-й, 3-й ЭЭ, 1877 г. - "Кронштадтский вестник", 1877, 4 мая, Э 53, с. 12.}. Салтыков блистательно реализовал в комическом действии сложившуюся у него еще с 60-х годов систему устойчивых значащих деталей, которые характеризуют быт людей, свободных от умственных интересов.
  В романе часто встречаются упоминания первоклассных и второсортных петербургских "рестораций" ("Борель", "Доминик", "Палкин", "кухмистерская Завитаева", "Малоярославский трактир" и т. д.), известных столичных колбасных, булочных, фруктовых лавок, винных "заведений" ("Шпис", "Людекенс", "булочная Филиппова", "Милютины лавки", "Елисеев", "Эрбер", и пр.), увеселительных мест ("балы Марцинкевича", "танцклассы Кессених", "Пале-де-Кристаль", "Демидрон" и т. п.) {См.: Вл. Михневич. Петербург весь на ладони. СПб., 1874; его же. Наши знакомые. СПб., 1884.}. У Салтыкова все подобные упоминания, давая "топонимику" благонамеренности, были сатирически экспрессивны, психологически выразительны: за ними вставала не только живописная картина города, но определенный образ жизни, моральный портрет завсегдатая подобных заведений, хорошо известный современнику.
  Вскрывая печальную логику неизбежного перехода "благонамернности выжидающей" в "благонамеренность воинствующую", писатель заставляет своих героев на следующем этапе их приспособленческой карьеры вступить в общение с полицией и взяться за организацию уголовных преступлений. Мотив преступности, уголовщины проходит через все произведение, персонажи, с которыми сближаются герои: аферист Балалайкин, "злокачественный старик" Очищенный, содержанка Фаинушка, Выжлятников - дают представление о разных формах аморальности. Проблема аморализма ставится в романе широко, истолковываясь как "стихия общественной жизни" (И. А. Гончаров), каждый герой подвергнут своеобразной "этической пробе".
  Привлекая внимание Салтыкова давно, в полную силу эта мысль зазвучала именно в "Современной идиллии": уголовщина и контрреволюционная политика, "благонамеренность" и "воровство" объединены в романе как безусловно родственные общественные явления.
  Реакционная пропаганда хотела найти корни социальной преступности в революционной идеологии. Стремясь дискредитировать своих идейных противников, охранители тенденциозно интерпретировали социалистическое учение о собственности, приписывая революционной среде грабительство в качестве "идейного принципа"; самих революционеров выдавали скорее за уголовных, чем за политических преступников {См.: "Государственные преступления в России в 19 веке". Под ред. В. Я. Богучарского, т. 3. Ростов, 1907, с. 9-10.}. "Московские ведомости" настойчиво внедряли в сознание обывателя, что народники - "чистые воры" {М. Вед., 1877, 9 декабря, Э 305.} и "сама их цель составляет, сколько там ее ни маскируй красивыми словами <...> возведенное в принцип грабительство" {Там же, 22 марта, Э 70.}. Революционная нелегальная пресса была вынуждена выступать с опровержением инсинуаций {"Народная воля", 1879, Э 2 (статья Л. Тихомирова "На чьей стороне нравственность? (Объяснение с литературными и иными охранителями)"}.
  В романе Салтыкова именно "стезя благонамеренности" приводит Рассказчика и Глумова в компанию подонков общества и на скамью подсудимых. Салтыков опроверг реакционную клевету, которая намеренно "смешивала Прудона с Юханцевым". В черновой редакции главы X, не вошедшей в окончательный текст, этот тезис сформулирован с наибольшей публицистической четкостью (см. стр. 287-291 и прим.). Но, изъяв эти страницы, писатель сумел всей историей своих героев выразить мысль о том, что "общий уголовный кодекс защитит от притязаний кодекса уголовно-политического". Этот аспект романа естественно вызвал недовольство реакционной газеты "Гражданин", призвавшей "восстать" против "нравственной стороны" книги, в которой "квинтэссенция разврата" и "все обхватывающая грязь" прямо объяснялись разгулом реакции: "точно <...> торжествующая над падшим врагом песня!" {"Гражданин", 1882, 14 октября, Э 82, с. 9-10.}
  В стремлении любой ценой добиться "снисходительно брошенного разрешения: "живи!", герои Салтыкова смешны, ничтожны, презренны, в описании их "подвигов" писатель открыто саркастичен. Но в "диалектике чувств" Рассказчика и Глумова приступы панического страха и благонамеренного рвения периодически перемежаются вспышками стихийного возмущения. Благодаря этому в важнейшие поворотные моменты сюжета их образы освещаются иным светом: происходит углубление предмета сатирико-психологического исследования, черты трусливых либералов растворяются в облике затравленного человека. История героев становится стержнем, вокруг которого писатель группирует проблемы, раскрывающие драматические судьбы честной мысли.

    4

  Трагическая беззащитность, "неприкаянность" интеллигенции в 80-е годы становится общей темой демократической литературы {Об этом пишут С. Н. Кривенко ("По поводу внутренних вопросов". - ОЗ, 1882, Э 9, с. 153-156), Г. И. Успенский ("Бог грехам терпит. III. Подозреваемые". - Там же, с. 5-32), сходные мотивы встречаются у В. М. Гаршина.}. Салтыков благодаря свойственной ему "силе анализа, с которой он умел разбираться в разных общественных течениях" (А. И. Эртель {См. письмо А. И. Эртеля к М. Н. Чистякову от 21 ноября 1890 г. - "Записки Отдела рукописей ВГБИЛ", вып. 6. М., 1940, с. 81.}) проникает в глубь - в важнейшие коллизии эпохи.
  Исключительную принципиальную важность имеет в романе, как сказано, сопоставление человека "высокоинтеллигентного", человека "среднего" и "мелкой сошки". Салтыков приоткрывает здесь идейную драму поколения 80-х годов.
  Пассивная позиция "заснувшей" массы образованного общества обличена всей историей духовных блужданий героев романа. Но признанная единственно благородной "высокоинтеллигентная" - революционная позиция, революционное "дело", в его имеющихся на сегодня исторических формах вызывает сомнение в своей результативности, плодотворности: "да и то ли еще это дело, тот ли подвиг? нет ли тут ошибки, недоумения?" Глубокое сочувствие к революционной самоотверженности под покровом фантастики пронизывает "представление" "Злополучный пискарь". Как раз на тех страницах романа, где берутся под защиту носители революционной мысли, отданные полицейским преследованиям и обывательской травле, в наибольшей мере открывается личность Салтыкова - с его высокой этикой, суровостью нравственных требований, обращенных к себе: в 80-е годы он все чаще упрекал себя за то, что "не шел прямо и не самоотвергался". "Могучий лиризм" этих глав "Современной идиллии" уловила еще прижизненная критика {А-н <К. К. Арсеньев>. Новый щедринский сборник. - ВЕ, 1883, Э 11, с. 434.}.
  Но, восхищаясь героической цельностью облика революционера, писатель не видел смысла в террористических актах, которые, не изменяя порядка вещей, тяжко отражались на положении общества и литературы. Отсюда - сдержанно-иронические суждения о "крамоле потрясательно-злонамеренной" в тексте романа.
  Кроме того, - и это главное, - Салтыков исполнен глубоко драматического сознания, что между революционным "делом" и "объектом его" - народом "кинута целая пропасть" темноты крестьянства, обманутого и натравленного властью на "народных заступников". В романе тревожно звучит мотив "ловли сицилистов". Ошибочно принятые за революционеров-социалистов, попадают под удар "народной Немезиды" Глумов и Рассказчик. Эти горькие страницы запечатлели "великую трагедию истории русской радикальной интеллигенции": "ее лучшие представители, не задумываясь, приносили себя в жертву <...> освобождению" народа, "а он оставался глух к их призывам и иногда готов был побивать их камнями..." {Г. В. Плеханов. Сочинения. М. - Пг., ГИЗ, т. X, с. 393.}.
  И еще одного болезненного признака, наступившего "кризиса идей" коснулся Салтыков в "Современной идиллии". По ходу повествования неоднократно возникает в разных вариациях тема "упразднения мысли": "дело человеческой мысли проиграно навсегда <...> человек должен руководиться не "произвольными" требованиями разума и совести, которые увлекают его на путь погони за призрачными идеалами, но теми скромными охранительными инстинктами, которые удерживают его на почве здоровой действительности". Речь идет здесь о той широкой ревизии гуманистических и социалистических заветов "сороковых годов", которой был ознаменован рубеж 70-80-х годов.
  В понятие "призрачных идеалов" здесь вкладывается не то значение, характерное для салтыковского строя мысли ("призраки" - пережившие себя неразумные жизненные основания, утратившие внутренний смысл постулаты), в котором оно встречается в его творчестве с 60-х годов {См. статью Салтыкова "Современные призраки" и прим. к ней в т. 6 наст. изд., с. 676-680.}. Здесь воспроизведено осмысление этого понятия охранительной публицистикой, которая именовала "призраками" революционные, социалистические идеалы. В начале 1882 г., например, быстро разошлась книга H. H. Страхова (за сочинениями которого Салтыков, судя по его письмам, следил) "Борьба с Западом в нашей литературе. Исторические и критические очерки" (СПб., 1882), где развитие русской мысли с 40-х годов, шедшее в русле революционной критика действительности, объявлялось бесплодным, ведущим к тупику: "наша мысль витает в призрачном мире", "наша злоба и любовь устремлены на призраки" (стр. 7-8). Страхов доказывал, что передовые стремления "удовлетворены быть не могут" ("люди предаются самодовольным мечтам о неслыханном еще совершенстве и обновлении человечества" - стр. 8-9), и приходил к выводу, что "факты" "противоречат теории прогресса" (стр. 201).
  Салтыков, в последний период своего творчества ощущавший себя "все больше и больше <...> человеком сороковых годов" (см. письмо к П. В. Анненкову от 10 декабря 1879 г.), не мог не выступить против тенденции, закрывавшей идейную перспективу освободительной мысли.
  Роман завершается явлением С_т_ы_д_а. Стыд, совесть - образ сложного содержания, вызревающий у Салтыкова в конце 70-х годов ("Дворянские мелодии", "Чужой толк", "Господа Головлевы"). 25 ноября 1876 г. он писал П. В, Анненкову, что "современному русскому человеку" "несколько стыдно" жить, но "большинство даже людей так называемой культуры просто без стыда живет. Пробуждение стыда есть самая в настоящее время благодарная тема <...> и я стараюсь, по возможности, трогать ее".
  В трактовке Салтыкова понятие стыда лишено примиряющего - "прощающего" смысла. Наоборот: стыд воплощает идею нравственного возмездия, которое зло несет в себе самом. Как точно заметил об этом критик-современник, "попранная жизнью правда является в сатире мстительною и карающею" {Арс. Введенский. Литературная летопись. - "Голос", 1882, 21 октября, Э 286.}.
  Образ Стыда вмещает прежде всего просветительское, гражданское начало и связывается с пробуждением сознания и чувства ответственности человека за свое общественное поведение. В то же время этот образ запечатлел стремление писателя "среди неистовств белой анархии" отыскать как бы в самой человеческой природе преграду торжеству "негодяйства". 1876-1884 гг. в творчестве Салтыкова характеризуются настойчивой апелляцией к внутренней силе и возможностям личности. Не снимая значения социальных обстоятельств, писатель в то же время призывает современников "искать опору в самих себе* против развращающей власти "порядка вещей". Он упорно разрабатывает мотив коренного перелома в человеческой судьбе, который озаряет низменное существование внезапным, часто трагическим, прозрением, поднимая со дна "одичалой", или спящей, души остатки человечности ("Больное место", "Господа Головлевы"). "Современная идиллия", главные герои которой нерасторжимо сочетают конкретносоциальное и общечеловеческое, концентрировала эту идею. Ее финал доказывал, что человек не может быть обращен в "идеально-благонамеренную скотину". И хотя Салтыков не преувеличивал значения общественного действия Стыда, он все же видел в нем силу естественного сопротивления жизни мертвящему началу реакции.

    5

  "Современная идиллия" синтезировала основные стилевые направления, определившиеся в салтыковской сатире 70-х годов: художественное преувеличение как метод раскрытия сущности общественно-политических институ- тов и природы социальных типов, оригинальный сатирический психологизм.
  Роман отличает яркая фабульность, главы утрачивают условную самостоятельность, свойственную обычно "циклам" Салтыкова. Стройностью и законченностью сюжета книги он сам дорожил (см. цитированное письмо к А. Н. Пыпину).
  "Современная идиллия" сочетает разнообразные способы построения образа (сатирико-психологические "аналитические" этюды, тонко использованный прием литературных реминисценций, лаконичные и яркие
  собирательные характеристики).
  Это произведение вобрало едва ли не все "малые формы" салтыковской сатиры: "Сказка о ретивом начальнике", фельетон "Властитель дум", драматическая сцена "Злополучный пискарь", многочисленные рассказы (повествования Очищенного и Редеди), счет-жизнеописание купца Парамонова, "Устав о благопристойности", газетный репортаж, проспект, объявление. Сочетание этих жанровых миниатюр с сюжетом позволило разносторонне обличить несостоятельный общественный порядок; в то же время оказались выведены из-под цензурного удара наиболее идейно ответственные места текста (фельетон о Негодяе, "Сказка", "Драма"), представленные как "вставные" эпизоды, "ничего общего с сущностью статьи не имеющие" {См. материалы по цензурной истории "Современной идиллии". - ЛН. Э 13-14, М., 1934, с. 150.}.
  Роман вообще сверкает мастерством эзоповского письма. Здесь представлены едва ли не все выработанные писателем эзоповские приемы: хронологические смещения, как бы относящие действие к временам минувшим; разоблачение отечественных безобразий под видом рассказа о Зулусии и Египте, остроумная игра административным рангом сатирических героев, которые служат квартальными, но рассуждают, как министры; прием "идеологически чуждых сатирику псевдонимов" {А. С. Бушмин. Роман в теоретическом и художественном истолковании Салтыкова-Щедрина. - "История русского романа", т. 2, с. 387.}, под которыми идут самые смелые обличения режима; виртуозное применение постоянных "сигналов" в разговоре с читателем - излюбленных цитат, собственных имен, официальных формул, характеризующих деспотический произвол власти и проявления "благонамеренности".
  Заслуживает быть отмеченной еще одна специфическая черта "Современной идиллии": это "петербургский" роман, запечатлевший облик столицы, с ее имперским масштабом и парадным великолепием, памятниками отечественной истории и культуры, ощущением пульса общегосударственного бытия и с приметами трагического личного одиночества человека среди уличной жизни большого города. Социальная топография Петербурга служит в романе ярким характеризующим средством. Но, кроме этого, частная "история" двух партикулярных лиц, непрерывно проецируясь на большой фон, от него получает как бы дополнительную значительность.
  Новая вещь Салтыкова имела огромный читательский успех, отмеченный большинством рецензентов. Отражением его можно считать самое количество отзывов на журнальную публикацию романа: в столичной и провинциальной печати их появилось около семидесяти {См. по указателю: Л. М. Добровольский. Библиография литературы о М. Е. Салтыкове-Щедрине. 1848-1917. М. - Л., Изд-во АН СССР, 1961.}. Успех "Современной идиллии" тенденциозно пытались оспорить только "Московские ведомости": "г. Щедрин" перестал быть "героем" "петербургской публики, чаруемой им ежемесячно <...> сатирами своими и и_д_и_л_л_и_я_м_и" {Иногородний обыватель <Б. Маркевич>. С берегов Невы. - М. Вед., 1879, 20 марта, Э 70.}. Но, словно подтверждая горькую справедливость заключения Салтыкова, что современная публика лишена чувства ответственности за положение литературы (гл. XXVII!), в обстановке усиливающейся реакции русская критика откликнулась на отдельное издание романа лишь одной развернутой рецензией К. К. Арсеньева {А-н <К. К. Арсеньев>. Новый щедринский сборник. "Современная идиллия" М. Е. Салтыкова. СПб., 1883. - ВЕ, 1883, Э 11, с. 429-435. Кроме этого, зарегистрированы благожелательные, но скупые упоминания в библиографических обзорах "Русской мысли" (1883, Э 11, с. 41-43) и "Эхо" (1883, 10 ноября, Э 286; 1884, 1 января, Э 1056), неблагоприятная оценка "Руси" ("болезненный бред"), 1884, 1 февраля, Э 3.}, вызвавшей возражение автора (см. выше): Салтыков не согласился с жанровым определением произведения ("сборник"), оспорил характеристики его художественного строя
  ("фельетонность"
  и "водевильность").
  Первые главы романа

Другие авторы
  • Олин Валериан Николаевич
  • Собинов Леонид Витальевич
  • Баласогло Александр Пантелеймонович
  • Новицкая Вера Сергеевна
  • Стерн Лоренс
  • Честертон Гилберт Кийт
  • Дмоховский Лев Адольфович
  • Бунин Иван Алексеевич
  • Свиньин Павел Петрович
  • Козачинский Александр Владимирович
  • Другие произведения
  • Дживелегов Алексей Карпович - Франческо Гвиччардини
  • Козлов Павел Алексеевич - Козлов П. А.: Биографическая справка
  • Тихонов-Луговой Алексей Алексеевич - Швейцар
  • Леткова Екатерина Павловна - Б. Глинский. Султанова (урожденная Леткова) Екатерина Павловна
  • Быков Петр Васильевич - Е. В. Балобанова
  • Воровский Вацлав Вацлавович - В ночь после битвы
  • Семенов Сергей Терентьевич - Лев Толстой. Предисловие к "Крестьянским рассказам" С. Т. Семенова
  • Гайдар Аркадий Петрович - Тайна горы
  • Франко Иван Яковлевич - Каменщик
  • Страхов Николай Николаевич - Сочинения Графа А. Голенищева-Кутузова
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 135 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа