Главная » Книги

Некрасов Николай Алексеевич - Мертвое озеро (Часть вторая), Страница 2

Некрасов Николай Алексеевич - Мертвое озеро (Часть вторая)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

и вышел.
   Не нужно было много уговаривать Генриха, которому всегда нравились поездки с Гарелиным на острова. Он согласился, и компания вышла из комнаты.
   - Браво, Генрих! - говорил Гарелин.- Смотри-ка, вернешься с хорошим жалованьем. Поручение важное!
   - Важное поручение! - повторил гравер.
   - На сорок тысяч - не шутка! - заметил сын ложного мастера.
   Продолжая, таким образом, разговор, приятели дошли до моста и сошли по спуску на плот, где вывескной живописец укладывал уже в гичке закупленную дорогой провизию. Плотовщик, под надзором которого хранилась гичка, принес весла; приятели уселись по местам, и легкая гичка понеслась по направлению к Неве.
   Через полчаса они подъезжали к Круглому острову, густо покрытому высоким кустарником. На острове этом собиралось, особенно в субботу на воскресенье, много бедняков, которые имели тут даровую дачу, а иные проводили в шалашах по нескольку дней сряду,- ловили рыбу, варили уху и привозили домой рыбы на целую семью, а на возвратном пути ловили щепки, дрова и всё, что плыло им навстречу из пригодного в хозяйстве. Остров с одной стороны огибала Бабья речка, куда съезжались женщины с окрестных дач купаться, отчего она и получила свое название; с другой - широко расстилалось взморье. В воздухе было тепло и тихо, издали доносился вечерний звон. По берегу мелькали местами огни; по временам кое-где слышалась песня или раздавался выстрел в кустах. На Бабьей речке раздавались крики нескольких женских голосов, вероятно встревоженных открытием нескромного наблюдателя из-за кустов.
   Приятели наши, вытащив гичку на берег, расположились на небольшой площадке, окруженной кустарником. Сын ложного мастера, едва дошел до привала, немедленно растянулся навзничь и запел какую-то песню из всех сил, так что вывескной живописец, человек серьезный и спокойного характера, заметил:
   - Эк его!
   Генрих с вывескным живописцем стали раскладывать огонь; гравер вынимал из корзинки посуду и расстанавливал ее на доске, которая в гичке служила скамейкой, а теперь заменила стол. Гарелин между тем взял ружье сына ложного мастера и скрылся в кустах, где тотчас же раздался выстрел.
   - Ишь, обрадовался! - заметил гравер, кивая на сына ложного мастера, который продолжал голосить.- Что выбрался из города, так и кричать надо!
   - А может быть, и надо,- отвечал вывескной живописец.- Знавал я в детстве одного медведя; медведь был вскормлен в городе и смирный как теленок, а как пришлось вожатому вести его лесом, так заревел благим матом и стал порываться в лес: натура-то медвежья заговорила!
   Но шутка не достигла до слуха ложного мастера, который не унимался и кричал, наконец, уже каким-то нечеловеческим голосом.
   В кустах между тем раздавался выстрел за выстрелом, хотя стрелять было решительно не в кого, особенно в эту пору дня. Но Гарелину, очевидно, нравились одни выстрелы, без всякой определенной цели. Неизвестно после которого выстрела перед ним вдруг показалась из-за кустов сгорбленная фигурка с красным носом и красными глазами, в черном замасленном сюртуке и клеенчатой фуражке с трещинами.
   - Милостивый государь! - заговорил незнакомец охриплым голосом и показывая пальцем на свой нос.- Вы попали мне в лицо!
   Опухшее лицо незнакомца, и особенно нос, в самом деле были усеяны черными точками; но неизвестно, что они означали: угри или порошины, попавшие от выстрела, а потому Гарелин молча всматривался в лицо незнакомца, который повторил, горячась:
   - Вы попали мне в лицо, говорю я! - И, сделав шаг вперед, он прибавил решительно: - Пожалуйте ваше ружье!
   Гарелин прицелился ему в лоб. Ружье, впрочем, было не заряжено.
   - Как! - возопил незнакомец, уклоняясь от дула.- Вы стрелять в меня! Покушение на жизнь! Хорошо, вы ответите, милостивый государь, прошу следовать за мной или отдайте ваше ружье!
   - Прошу оставить меня и убираться прочь! - сказал Гарелин, опуская ружье.
   - Нет, не пойду!
   - А вот посмотрим! - возразил решительно Гарелин и снова прицелился в незнакомца.
   Караул! - крикнул тот и юркнул в кусты, за которыми раздался хохот приятелей Гарелина, сидевших в кружок около шипевшей яичницы.- А вы что, господа! - обратился к ним незнакомец.- Человека убить хотят, а вы ни с места, да еще хохочете; он, видно, вашей шайки, а?
   - Ваше здоровье! - отвечал ему гравер, который держал в эту минуту рюмку водки и выпил.
   - Покорно благодарю! - вдруг сказал незнакомец, внезапно переменив обиженный тон на дружественный.
   Хохот повторился.
   - Вот это по-нашему,- продолжал он, потирая руки и посматривая умильно на штоф с водкой,- это по-братски! Вижу, что славные ребята. С места не встать, если я знал, что он из ваших! ей-ей не знал! А теперь вот выпью за его здоровье, право, выпью!
   И фигурка засуетилась около штофа, повторяя:
   - Налейте-ка, братцы, налейте!
   - А ружье-то славное! - заметил сын ложного мастера.- Лепажевское!
   - Опалил, злодей, ей-богу, пыжом опалил! Ну да - мир! кто старое помянет...
   И, не договорив фразы, он с жадностью выпил залпом рюмку водки, которую подал ему гравер.
   - Кто старое помянет, тому глаз вон! - прохрипел потом незнакомец, откашливаясь и махая дружески рукой Гарелину, который в то время присоединился к компании.
   - Да уж если не удалось, так что ж делать: надо помириться! - сказал сын ложного мастера.- А ружье-то славное!
   - Не за каждым кустом попадется такое! - прибавил гравер.
   - Не смейтесь, дети, над стариком! - жалобно произнес незнакомец и попросил налить ему еще рюмочку, сняв фуражку, причем голова его представила несколько лысин, как будто они образовались вследствие потасовки, а не от влияния времени; в одной из лысин, повыше лба, виден был шрам.
   Гарелин пристально начал всматриваться в незнакомца и, казалось, что-то припоминал, между тем как тот упрашивал:
   - Еще рюмочку, братцы!
   - Нет, ты скажи прежде, случалось ли тебе нападать здесь на такие ружья? - сказал сын ложного мастера, взяв ружье, из которого стрелял Гарелин.
   - Да где же нападать, братцы, я ведь совсем не того... И в Петербурге-то недавно, да и опять уеду скоро, в ВВ уеду, откуда и приехал... Только поджидаю вот одного человека...
   - Не его ли? - перебил сын ложного мастера, указывая на Генриха.- Он тоже едет в ВВ, да еще сорок тысяч везет... Вот тебе и попутчик! - прибавил он, обратись к Генриху.
   При словах "сорок тысяч" глаза незнакомца быстро окинули Генриха.
   - Именно! - заметил гравер.- Чем ждать, пока явится попутчик по газетам.
   - Не смейтесь, дети! - снова проговорил жалобно незнакомец.- Езжал и я с добрыми людьми!
   - Видим, видим, что человек бывалый,- отвечал сын ложного мастера,- рассказывай же, где бывал.
   - Да где я не бывал!
   - И в Сибири небось был.
   - Был, ей-богу, и в Сибири был, дети! То есть не думайте, как был: на золотых приисках, и место было хорошее... да вот года два как воротился...
   - Для того чтоб подсовываться здесь под выстрелы и обирать ружья! - перебил сын ложного мастера.
   - Да перестань ты попрекать его ружьем! - вступился вывескной живописец.- Ружье да ружье! а старик, может, и не думал промышлять ружьями... ведь не думал? - спросил он у него.
   - Истинно и не думал! - отвечал тот, приложив руку к груди.
   - А! ну так ты думал, что по тебе здесь соскучились,- заметил иронически сын ложного мастера.
   - Что ж, может быть, и было кому соскучиться,- произнес незнакомец, качая головой в раздумье.- Эх, братцы, горько вспоминать! - вдруг заговорил он с чувством, ударив себя в грудь.- Ведь у меня дочь здесь была... ехал я к ней с деньгами, да не довез... и ее не отыскал; да и ладно, что не отыскал (он махнул рукой)... а всё-таки взглянул бы теперь на нее хоть издали!.. Налейте, родные, еще рюмочку.
   - Ты бы поискал ее хорошенько,- сказал сын ложного мастера,- да не здесь, не в кустах, а в городе.
   Но ответа на это не последовало от незнакомца, который, проглотив еще рюмку, с наслаждением обсасывал губы и, казалось, не чувствовал уже ничего, кроме приятного ощущения, произведенного действием третьей рюмки, выпитой натощак.
   Генрих хотел было спросить незнакомца, как звали его дочь, вспомнив историю детства Саши, но удержался, как бы боясь открыть в нем ее отца.
   Затем налили себе по рюмке вывескной живописец и сын ложного мастера, который воскликнул:
   - Да здравствует фабрикант Штукенберг и его сигары! Генрих! желаю всяких благ от его щедрот!
   - Желаю успеха в поездке! - прибавил вывескной живописец.
   И, осушив рюмки, приятели принялись за яичницу, забыв о незнакомце, который, сверкая красными глазами, старался не проронить ни одного слова из разговора приятелей.
   Гарелин продолжал всматриваться в лицо незнакомца и наконец спросил его:
   - А сколько лет тому как ты ехал на прииски?
   - Десять, ровно десять, благодетель мой! - отвечал он скороговоркой, видимо обрадовавшись возможности продолжать разговор.- Много воды утекло! - прибавил он, настроиваясь на печальный тон.
   - И много водки выпито! - перебил сын ложного мастера.- Оставь его, Гарелин: яичница простынет!
   Но Гарелин продолжал:
   - А этот шрам, что у тебя на голове,- ушибся, что ли?
   - Нет, родной, не ушибся...
   И незнакомец начал рассказывать о жестоком поступке с ним какого-то буйного молодого человека, с которым он встретился в трактире, на пути к золотым приискам, между тем как сын ложного мастера поминутно прерывал рассказчика обращениями к Гарелину:
   - Охота же тебе слушать! наскажет он, пожалуй, с три короба! Ему, вишь, еще рюмочку хочется!
   Несмотря на это, эффект трогательного рассказа, казалось, был несомненный: внимание Гарелина увеличивалось с каждым словом; голос рассказчика, размоченный водкой, уже не хрипел, а только дрожал приличным рассказу образом, как у опытного актера в роли благородного отца. Но вдруг, в самую чувствительную минуту, когда рассказчик указал пальцем на свой шрам, Гарелин яростно вскрикнул, стиснув зубы:
   - Пррочь! пошел прочь!
   И оп искал глазами, чем бы швырнуть в рассказчика, который что-то бормотал, озадаченный таким странным действием своей истории на слушателя. Наконец Гарелин схватил стакан, и незнакомец скрылся в кустах.
   Приятели не узнали своего всегда спокойного товарища, который в эту минуту был страшно зол и бледен.
   - Что с тобой, Гарелин? - спросили они в один голос.
   - Что он тебе сделал? - с упреком сказал Генрих, которому стало жаль старика.
   - Ничего не сделал! Он надоел мне - вот и всё.
   - Ты бы хоть попробовал яичницы-то! - приглашал его сын ложного мастера.
   Но Гарелин просил оставить его и пролежал всё время, не трогаясь с места.
   На возвратном пути, однако ж, он первый заговорил о незнакомце.
   - Тебе странно,- сказал он Генриху,- что я обошелся так с человеком, без того убитым, как видно по всему. Знаю, что глупо; но ты, может быть, сделал бы то же на моем месте. Слушай, что было со мной лет десять тому назад. Я ехал в Петербург, чтобы учиться здесь живописи. Нужно заметить, что страсть к рисованию была у меня, еще когда я начал ходить в школу; часто во время классов я уходил на гору, за мельницу, и оттуда снимал виды; но почти всякий раз отец, рано или поздно, узнавал о каждом таком случае, и никогда это мне не проходило даром: отец готовил меня в сидельцы для своей лавки (он торговал красным товаром), а не в живописцы. Потом, сделавшись сидельцем, я продолжал чертить на каждом клочке бумаги, в каждую свободную минуту, и слушал беспрестанные упреки отца за мое бездельничество: так называл он мою наклонность к рисованию. Положение мое было тяжкое, и когда отец умер, мне хоть и жаль было его,- я его любил,- однако в то же время я рад был, что сделался свободен... может быть, за эту радость бог и наказал меня. Мне было тогда двадцать три года; но я надеялся наквитать упущенное время. Похоронив отца,- я тотчас же продал всё, что осталось после него, с тем чтобы на вырученные деньги закабалить себя в мастерской одного из лучших художников до тех пор, пока сам не сделаюсь художником. С этой надеждой я ехал в Петербург. На половине пути я остановился в трактире, прозябнув под дождем, который лил целый день. В трактире этом была не занята всего одна комната, похожая на каморку, и в той продувал сквозной ветер невесть откуда. Только что я снял шинель и велел затопить печку, дверь соседней комнаты отворилась и красивый господин с усами, немногим постарее меня, очень любезно предложил мне поместиться вместе с ним. Я принял предложение с благодарностью. В комнате у него было тепло, чисто и просторно. На одном столе стоял погребец и была собрана закуска, на другом шипел самовар, стояла бутылка с ромом и два недопитые стакана,- словом, картина была самая приятная после дня, проведенного в дороге под дождем. Господин с усами отрекомендовался мне Винтушевичем, золотопромышленником, едущим в Сибирь. После я узнал, что это был просто плут. "А вот мой товарищ!" - сказал он и указал в угол, позади меня, где сидел на диване сегодняшний бродяга; он называл его по фамилии, да я забыл... кажется, Отрывкин, что ли...
   - Отрыгин, может быть? - перебил Генрих.
   - Может быть. А что? - спросил его Гарелин.
   - Нет, я так!.. - смешавшись, отвечал Генрих, который убедился окончательно, что бродяга был отец Саши, но не желал открывать этого никому.
   Гарелин продолжал:
   - Мы стали закусывать и пить чай. За закуской товарищ Винтушевича упрашивал меня выпить вина, а за чаем - подлить рому, но я отговаривался, что ничего не пью. Наконец Винтушевич велел подать бутылку шампанского, от которого отказываться мне было совестно, хотя до тех пор, при строгости покойного отца, я вовсе не имел понятия ни о каком вине. После двух-трех бокалов я сделался весел до того, что не знал ничего в мире добрее и любезнее моих милых собеседников. Они рассказывали мне о Петербурге; я с жадностью расспрашивал о художниках и рассказал всё, зачем и с чем еду в Петербург. Потом мы стали играть в карты для препровождения времени, которого было еще много до ночи. Не стану рассказывать весь ход игры; всё это до сих пор мне самому непонятно, и я приписываю именно наказанию божию. Не более как в час я проиграл почти половину тех денег, которые вез с собой. Досада, раскаяние меня мучили страшно. Я отказался продолжать игру.
   - Жаль! - сказал Винтушевич.- Мне вовсе не хотелось бы быть в выигрыше. Право, совестно, что завлек вас.
   Я сказал, что никто в этом не виноват, кроме меня.
   - Сыграйте еще! - заметил его товарищ.- Нельзя же быть постоянному несчастию: отыграетесь!
   "В самом деле!" - подумал я, поставил еще какой-то порядочный куш и еще раз проиграл. Я весь дрожал от злости и досады. Почему-то мне даже представилось, что успехи мои в живописи будут также несчастливы. К этому проклятый бродяга назвал еще меня пачкуном, когда я решительно отказался играть и отошел от стола. В бешенстве я схватил стакан и пустил в него. Он застонал и повалился со стула; кровь лила из его головы. Меня связали, как исступленного. Явился доктор и нашел, что рана опасна. Кончилось тем, что я тут же расплатился за рану и остался с деньгами, которых едва хватило доехать до Петербурга. Далее нечего рассказывать. Я поступил в приказчики к Штукенбергу, и ты видел, Генрих, как я скряжничал, чтоб скопить что-нибудь и успокоить свою совесть.
   - Ну что ж, зато ведь всё же ты живописец теперь! - сказал в утешение Генрих, который о Гарелине как о живописце был самого высокого мнения.
   - Да, то есть маляр! или пачкун, как назвал меня сегодняшний бродяга лет десять тому назад,- отвечал Гарелин грустно, но спокойно, как человек, давно уже привыкший к этой мысли.
   Приятели молча доехали до плота у моста и разошлись всякий своей дорогой.
   На другой день, рано утром, знакомая фигура в черном засаленном сюртуке и в клеенчатой фуражке с трещинами вертелась у ворот гостиницы для приезжающих, посматривая в нетерпении на тарантас, стоявший на дворе. Увидев мальчишку, который бежал с сухарями к парадной лестнице, старик спросил:
   - Кто приехал в тарантасе?
   - А кто его знает! - отвечал мальчишка.- Вчера приехал. Кажись, Биту... Винту...
   - Винтушевич, Винтушевич! - радостно прохрипел спрашивавший.- Встал он?
   - А тебе на что? - спросил мальчик, оглядывая подозрительную фигуру.
   - Дело есть! самонужнейшее дело!..
   - Ну так подождешь! еще не вставал! - отвечал мальчик и скрылся в дверях.
  

Глава LIV

Попутчик

   Винтушевич, однако, давно уже не спал,- может быть, потому, что накануне выспался в тарантасе, где его насилу растолкали, когда тарантас остановился на дворе гостиницы. Мальчик, принесший сухари, застал его перед зеркалом, за бритьем, между тем как человек его - средних лет, немного повыше карлика, с рыжими волосами и лицом, густо усеянным веснушками,- суетился около самовара, беспрестанно повторяя: "Слушаю-с!" - в ответ на приказания Винтушевича готовиться снова в путь к вечеру. Винтушевич очень спешил и вследствие этого, подозвав вошедшего мальчика, совершенно неожиданно дал ему пальцем щелчка в лоб.
   - Пошел - и пропал! - проговорил он сквозь зубы, продолжая бриться и делать неизбежные гримасы.
   Мальчик отскочил назад и, тряхнув головой, сказал:
   - Там спрашивает кто-то-с...
   - Меня? - перебил его Винтушевич, отняв бритву от подбородка и уставив глаза в зеркало.
   - Точно так-с!.. никак...
   - Кто такой? - снова перебил Винтушевич, и лицо его выразило беспокойство.
   - Не могу знать!
   Винтушевич в нетерпении повернулся со стулом к мальчику лицом.
   - Да как то есть спрашивал? по фамилии, что ли? говори! - сказал он, озлившись.
   - Да-с, спрашивал и по фамилии...- бормотал тот, оробев.
   - А ты как ему отвечал, а? - продолжал допрашивать его Винтушевич, нетерпение которого возрастало с каждым словом,- и, не дав ему приготовиться для ответа, он вскочил со стула и в два шага очутился перед испуганным мальчиком.- Ну что ж ты молчишь! - закричал он, потрясая бритвой над его головой.
   - Да я ничего не отвечал! - проговорил поспешно мальчик, попятившись назад от Винтушевича, который снова закричал:
   - Пошел вон! Прохор,- сказал он своему камердинеру, когда мальчик вышел,- поди узнай, кто там спрашивает! Да осторожней... понимаешь? - прибавил он.- Посторонним образом...
   - Слушаю-с - отвечал плутоватый камердинер и вышел.
   Приняв меру осторожности, Винтушевич снова сел бриться. Осторожность в самом деле была не лишняя, потому что в числе бывших знакомых его в Петербурге были некоторые лица, визит которых не доставил бы ему большого удовольствия. Винтушевич рассчитывал, что в памяти этих лиц, несмотря на долгое отсутствие его из Петербурга, не могли не сохраниться некоторые данные из его биографии. Вот в чем, между прочим, заключались эти данные. Знакомство Винтушевича в Петербурге началось с его тетушки,- так по крайней мере он называл свою покровительницу, которой отрекомендовался, впрочем, просто родственником ее, приехавшим из провинции испытать свои силы на сценическом поприще или вообще по части наук и искусств (Винтушевич выражался как-то неопределенно); причем он просил "поддержать его, как не чуждую ей отрасль одной из артистических фамилий, известных в ее далеком отечестве". Фраза эта, при всей своей неясности, польстила самолюбию женщины, которая причисляла себя к артистическому кругу, а квартиру свою называла "артистическим домом" - на том основании, что некогда у нее собирались молодые таланты обоего пола и богатые любители искусств. К тому же родственник был красивый молодой человек, чего не могла не заметить его покровительница, которая была еще не стара, но находилась в той переходной поре жизни, когда старость представлялась уже ей неизбежностью и заставляла иногда подумать о заблуждениях молодости, прожитой весело и роскошно, и когда она, однако ж, не в силах еще была совершенно отказаться от визитов, модных платьев и претензий на внимание мужчин. По временам она впадала в меланхолию, запиралась у себя в спальне и читала поучительные книги. Лицо ее было бледно и постоянно выражало утомление. Домашние обстоятельства ее были запутаны, несмотря на значительную помощь, которую каждый год оказывал ей какой-то, вероятно известный ей, благотворитель. Впрочем, по-прежнему она жила в одной из лучших улиц, только повыше одним этажом; по-прежнему на одном окне красовался в золотой клетке попугай, который летом в отворенное окно громко кричал, как бы стараясь маскировать таким образом настоящее печальное положение отживающего "артистического дома", известного многим свидетелям лучшей поры жизни его хозяйки. Вне дома домашние обстоятельства маскировались крупными брильянтами, блестевшими на бледно-желтых пальцах и в такого же цвета ушах этой женщины,- женщины в грустной поре весело прожитой жизни... Вслед за льстивой фразой Винтушевич мрачно проговорил:
   - Я прошу у вас средств, чтобы идти к своей цели. До сих пор целью моей жизни было бороться с критическими обстоятельствами!
   Неизвестно, бескорыстное ли желание помочь молодому человеку, тщеславие ли или другое какое чувство пробудилось в покровительнице талантов, только в судьбе Винтушевича она приняла живое участие и предложила ему даже небольшую комнатку в своей девственной квартире, не потребовав при этом более ясных доказательств родства его с нею. Винтушевич облобызал руки своей покровительницы с истинно родственной нежностью и поселился у нее в предложенной комнатке. Вскоре же тетушка назначила в своем "артистическом доме" нечто вроде домашнего спектакля, на который съехались все ее знакомые. Дебют будущего артиста был неудачен; но зато с этого вечера начались его новые знакомства и увеличивались с каждым днем. Красивый Винтушевич оказался, сверх того, очень любезным и услужливым, чем особенно нравился дамам. Многие из них надавали ему разных комиссий, на которые, впрочем, он всегда вызывался сам, лишь только в разговоре случалось ему слышать от одной, что у нее испортился браслет, от другой, что она желала бы выменять старую брошку на новую без придачи, от третьей, что у нее валяются часики: позапылились и остановились, а часики хорошенькие и очень можно бы носить. Винтушевич тотчас выпрашивал все такие вещи, уверяя наперед, что обмен или поправка их ничего не будут стоить. Кроме того, Винтушевич говорил по-французски и немного по-немецки, делал несколько фокусов картами, изумляя проворством рук, умел жужжать мухой, петь петухом или лаять собакой, играл и никогда не проигрывал, хотя нередко ошибался, ошибался двусмысленно, как иным казалось. У тетушки Винтушевич пользовался заботливостью самой нежной родственницы. В комнате ее слышались всхлипывания и упреки всякий раз, как он возвращался после слишком продолжительного отсутствия. Впрочем, они скоро мирились, причем Винтушевичу редко не удавалось выпросить денег. Если же не удавалось, он долго не настаивал, но вдруг восклицал: "Ба! счастливая мысль!", точь-в-точь как это делается на сцене, и, взяв шляпу, уходил приводить эту мысль в исполнение. Следует отдать справедливость, что, несмотря на отсутствие сценического таланта, Винтушевич очень удачно лицедействовал в жизни, когда желал достать денег. В подобных случаях он в замечательной степени обладал даже даром импровизации, действуя по первому внушению счастливой мысли, которая всегда почти впору являлась ему на выручку,- так что борьба с теми затруднительными обстоятельствами, о которых он упоминал при поступлении в дом тетушки, вероятно, ничего ему не стоила.
   Прошло месяца три со времени благополучного водворения в доме покровительницы. Винтушевич вдруг куда-то пропал и некоторое время не показывался ни в одном из знакомых домов. Наконец он явился утром к одному скромному и доверчивому молодому человеку, который иногда встречался с ним у своих знакомых.
   - Добродетельнейший из смертных! давай пять целковых! - воскликнул он, едва успев войти.
   - Нашел у кого занять,- отвечал молодой человек, осматривая новый костюм свой.
   - До вечера только,- прибавил Винтушевич,- а там сколько хочешь бери у меня.
   - Да, право, нет,- уверял его молодой человек.- Сам я задумался, где бы достать: нужны сегодня перчатки и еще расходы кое-какие...
   Это было в день именин одной их общей знакомой, у которой быть молодой человек считал непременным долгом.
   - Так нет? - сказал Винтушевич, кружась по комнате и взъерошивая волосы.- Верю... верю...- бормотал он и вдруг, остановившись перед молодым человеком, воскликнул, по своему обыкновению:- Ба! счастливая мысль! Давай мне твое платье, и через час мы оба будем с деньгами!
   В пять минут Винтушевич одет был в новенькую пару молодого человека и вдобавок прицепил к жилету его золотые часы.
   - Прощай! - сказал он, уходя.- Жди меня и ни о чем не хлопочи!
   Но молодой человек прождал весь день, весь вечер и всю ночь и наконец дождался утра, а не Винтушевича, который с тех пор окончательно скрылся, к общему сожалению всех своих знакомых, потому что все они, вспоминая о нем, вспоминали в то же время о своих деньгах, занятых Винтушевичем у кого на несколько дней, у кого на несколько часов, в количествах, соответствовавших более или менее счастливой мысли, какая озаряла его в минуту займа. Сожаление дам о потере любезного и услужливого Винтушевича также равнялось сожалению о тех вещах, которые он обобрал у них для поправки или обмена. Некоторые сбирались спросить о Винтушевиче у его тетушки; но она давно что-то не выезжала никуда, а после, когда стала выезжать, то на ней уже не было прежних брильянтов.
   Камердинер Винтушевича доложил, что человек, спрашивающий его, был какой-то старик, и описал костюм его и физиономию.
   - Письмо, говорит, есть и дело нужное. Должно быть, попрошайка-с! - прибавил он спокойно.
   Винтушевич углубился в размышление, продолжая сидеть против зеркала, хотя операция бритья была кончена.
   - Позови! - сказал он наконец решительно и еще пристальнее начал что-то высматривать в зеркале, в котором через минуту отразился красный нос и красные глаза вошедшего посетителя.
   Винтушевич вскочил и, быстро обернувшись к нему, спросил в недоумении и досаде:
   - Ты как узнал, что я здесь? Что тебе нужно? какое письмо?
   Посетитель молча подошел к Винтушевичу и, подав письмо, сказал:
   - Велено отдать... вам или кто случится в городе из знакомых...
   - Из знакомых? - заметил Винтушевич, презрительно взглянув на посетителя.- Лучше не нашли, с кем бы послать, кроме тебя! Пьяница! - прибавил он, срывая конверт.
   - Пусть пьяница. Да я никого не выдам,- проговорил посетитель, голос которого хрипел и прерывался кашлем.
   - Не выдам! Ты думаешь, я забыл твою последнюю штуку! - снова заметил Винтушевич, читая письмо.
   - Что ж! ведь я и сам потерял всё, что было тогда,- грустно отвечал посетитель. - Эх, батюшка, полно сердиться' Дело-то начинается славное! - прибавил он таинственно, кивнув головой на письмо, и разразился кашлем, который захватил ему дух.
   - Ну что ж! - сказал Винтушевич, бросая письмо на стол.- Меня приглашают на ярмарку. Я и без того ехал туда.
   - А насчет сигарочника-то...- возразил посетитель.
   - Ну да! - перебил Винтушевич в досаде на то, что посетителю известно содержание письма.- Мало ли что!..- забормотал он, кружась по комнате,- Мало ли кто едет отсюда с деньгами, да попробуй!.. Будто легко!..
   - Везет-то человек молодой,- проговорил посетитель,- Генрихом зовут: я видел его вчера в веселой компании.
   - Пьет? - отрывочно спросил Винтушевич, продолжая кружиться.
   - Нет, там не пил...
   - Ничего?
   - Ничего. Один меня, кажись, узнал, - дополнил посетитель после минутного молчания,- тот, что, помните, пустил в меня...
   - Ничего не помню! - перебил Винтушевич, между тем как посетитель указывал на свой шрам.- И не заикайся мне о том, что было! Или я тебя выгоню!
   - Я только так, чтобы не испортить дела...
   - Да ты уж испортил его! - закричал в досаде Винтушевич.- Сам же говоришь, что этот, как его... этот глупый мальчишка ничего не пьет. А тут вдобавок другой еще узнал тебя: расскажет тому и напугает некстати!
   - Попутчика ищет через газеты...- продолжал посетитель, терпеливо пропуская замечания Винтушевича, который между тем взъерошивал свои черные курчавые волосы и кружился всё шибче и шибче.
   Наконец в лице Винтушевича ясно обозначилось присутствие счастливой мысли.
   - Ну ладно, убирайся! - заключил он, видимо успокоенный.- Хорошо, ступай!
   Но посетитель не шел.
   - А насчет пропитания,- проговорил он,- там написано...
   - То есть насчет пропивания! - перебил Винтушевич, почувствовавший даже расположение к шутке, и, подойдя к столу, на котором стояла шкатулка, достал из нее бумажник, хранившийся между несколькими разноцветными париками, накладными усами, бакенбардами и картами.
   - Возьми и убирайся! - сказал он, подавая ассигнацию посетителю, который докладывал между тем, что он будет на ярмарке недельки через две, и просил кланяться от него какому-то благодетелю Исаку Абрамычу.
   - Марш, марш! - отвечал Винтушевич, указав на дверь; и посетитель вышел, сжимая в кулаке полученную ассигнацию.
   Минут в пять Винтушевич очутился прилично и скромно одетым почтенным человеком, в длинноволосом коричневом парике, с бакенбардами такого же цвета и в длиннополом сюртуке, тоже коричневом. На левой руке его висел кисет с табаком, а в правой он держал дорожную пенковую трубку с коротеньким плетеным чубуком в виде змеи, извивавшейся кольцами. Головку этой змеи он сжимал в зубах и курил, оправляясь перед зеркалом окончательно.
   - Ну что ж там, скоро ли? - сказал он в нетерпении своему камердинеру, который в то время с силою напирал коленком в чемодан, затягивая ремни.
   - Сейчас, сударь, сейчас! - отвечал камердинер не своим голосом и побагровев от натуги.- Степан жалится, сударь, что, дескать, лошадей совсем измучили; погодили бы, говорит, хоть до вечера.
   - А вот я ему дам рассуждать! - возразил Винтушевич.
   - Исак Абрамыч, говорит, взыщет и с меня,- продолжал камердинер.
   - Важная штука Исак Абрамыч! - заметил Винтушевич.- Колотил я его не раз!.. Живей, живей! - прибавил он камердинеру.- А теперь продам и выкуплю со всем его жидовским племенем!
   И, отойдя от зеркала, Винтушевич заходил по комнате скорыми шагами, под влиянием счастливой мысли, а человек его зашевелился гораздо проворнее под влиянием последних слов Винтушевича, которые, очевидно, подействовали на него сильнее, чем слова "Живей, живей!"
   Еще через пять минут Винтушевич выехал в своем тарантасе из ворот гостиницы и остановился у дома сигарочного фабриканта Штукенберга не позже той минуты, как ассигнация его, выданная посетителю, достигла до буфета ближайшего трактира.
   Август Иваныч с семейством своим сбирался в церковь, когда раздался звонок у дверей; он только что успел одеться в своем кабинете при помощи одного из фабричных мальчиков, который исполнял должность лакея, получая, впрочем, за все сверхконтрактные занятия некоторые лакомые кусочки от хозяйского стола. Мальчик вышел отворить дверь и, возвратясь, доложил:
   - Помещик-с. Говорит: желаю говорить с хозяином о деле. Из Нижегородской губернии.
   - Ага! - сказал Август Иваныч значительно, вспомнив, что путь Генриху предстоял именно в ту губернию.- Пусть идет!
   - Честь имею рекомендоваться! - сказал Винтушевич протяжно, входя в кабинет без обычной своей развязности.- Извините великодушно, что обеспокоил! - продолжал он, между тем как Август Иваныч подставлял ему стул, говоря:
   - Покорнейше прошу!.. о, ничего!
   - У меня, извольте видеть, - начал объяснять Винтушевич,- есть много мальчиков, которых желал бы отдать в ученье, и отдать не кому другому, как вам, почтенному и знаменитому фабриканту, имя которого... поверьте, я говорю от души...
   - Можно, можно. Присылайте! - отвечал Август Иваныч, кашлянув несколько раз от удовольствия, потому что Винтушевич льстил с замечательным простодушием.
   Винтушевич благодарил и спросил, сколько мальчиков прислать.
   - О, сколько-с хотите! - отвечал фабрикант и весело прибавил: - Дела идут вперед, хе-хе!
   - Еще бы, батюшка! - заметил Винтушевич.- Сигары ваши курят по всей безграничной России.
   Август Иваныч покашлял и продолжал:
   - Открываю новое отделение фирмы в городе ВВ, в Нижегородской губернии,- пояснил он, приступая к своему делу,- ожидаю туда попутчика для своего конторщ...
   Винтушевич не дал договорить.
   - Вот случай! - воскликнул он радостно.- А я еду один-одинешенек!.. да вот, взгляните...
   И с этим словом он взял фабриканта под руку и подошел с ним к отворенному окну, выходившему на балкон, против которого стоял тарантас.
   - Эй, Прохор! - крикнул он с балкона своему камердинеру, дремавшему на козлах, рядом с кучером. - Что дремлешь! слетишь с козел! - предостерег его Винтушевич, когда тот откинулся от плеча кучера, служившего ему подушкой.- Эк печет! - заметил потом Винтушевич фабриканту, кивнув на солнце, и они возвратились в кабинет.- Так вот, батюшка! чего лучше: сейчас и едем.
   - На половинных издержках...- проговорил Август Иваныч.
   - И, боже сохрани! что за издержки! Вы доставите мне удовольствие, несказанное удовольствие! - воскликнул Винтушевич, взяв за руку фабриканта, который тоже выражал большое удовольствие своим известным покашливанием.- Велите готовиться,- продолжал Винтушевич,- прописать паспорт на выезд... Мой прописан и всё готово - сесть да ехать! - прибавил он между прочим.
   Август Иваныч благодарил и искал глазами Генриха.
   В дверях показалась Саша - девица, знающая шить и кроить по мерке, и доложила, что Шарлотта Христофоровна готова и ждет, чтоб идти вместе в церковь.
   - Я остаюсь! - отвечал решительно фабрикант и велел позвать Генриха.
   Но Генрих в эту минуту явился сам, таща на плече новенький чемодан: он не успел купить его вчера и потому отправился покупать, как только проснулся.
   - Ага! - встретил его Август Иваныч.- Иди, Генрих, простись там (он махнул рукой на спальню Шарлотты Христофоровны) и будь готов. Ты едешь вот с добрым господином...
   - Прошу любить да жаловать! - вступил в речь Винтушевич, между тем как Август Иваныч, подойдя ближе к Генриху, сказал тихо:
   - Прекрасный человек!.. спеши немедленно!..
   - Сейчас! - отвечал оторопевший Генрих и, бросив чемодан у дверей своей комнаты, побежал к Шарлотте Христофоровне.
   - Ничего, я подожду, подожду! - кричал ему вслед Винтушевич.
   Затем Август Иваныч отдал приказание прописать паспорт Генриха и получить, если можно, обратно деньги, заплоченные вчера за публикацию о попутчике, которая не была еще напечатана. Потом фабрикант усадил своего гостя и подал ему сигару, вынув ее из ящика, который стоял на окне.
   - Вашей фабрики? - спросил Винтушевич, принимая сигару, и, получив утвердительный ответ, продолжал:- Я это спрашиваю потому, что никаких других не курю, кроме ваших.
   Август Иваныч снова покашлял и взял свечку из рук принесшего ее мальчика, сам подал гостю огня закурить сигару, после чего свечка тотчас же была погашена.
   Затем фабрикант начал речь о мальчиках, о которых Винтушевич почти забыл. Он рассказал по пунктам все условия, на каких они принимаются в ученье,- сказал даже, на какой бумаге написать контракты. Винтушевич слушал внимательно и соглашался на все условия, вполне сознавая их необходимость и даже благодетельные последствия для своих вымышленных мальчиков. Далее фабрикант рассказал весь порядок содержания мальчиков на фабрике, между тем как Винтушевич восклицал: "Бесподобно! удивительно!" - и просто завидовал будущей судьбе воображаемых мальчиков в столь благоустроенном заведении. Покашляв, Август Иваныч предложил в заключение осмотреть его фабрику. Винтушевич не отказался, и они вышли. Спускаясь по лестнице, Винтушевич бросил и загасил сигару.
   - О, напрасно! - заметил Август Иваныч, внутренне, однако ж, очень довольный осторожностью гостя.
   - Как можно! как можно! - возразил гость, придавив еще раз сигару каблуком.
   - Застрахован! - заметил Август Иваныч и, смеясь, махнул рукой.
   - Еще бы! такой великолепный дом!..
   - О да-с, конечно! - перебил фабрикант.- Двенадцатого марта тысяча *** года пополудни, в три часа и двадцать семь минут!
   - И минут! - воскликнул Винтушевич.- Вот как!
   - И двадцать семь минут! - повторил фабрикант с твердостию, которая ручалась, что он точно так же не ошибся бы сказать время застрахования даже тогда, если б его вдруг, среди ночи, сонного растолкали и поразили известием, что дом его охватило пламенем со всех сторон.
   На дворе, увидев кладовую с надписью: "Пожарная", Винтушевич всплеснул руками с простодушным удивлением провинциала, на что Август Иваныч снова покашлял; а в мастерских гость объявил решительное желание сесть за работу вместе с мастеровыми, которых, впрочем, там не было ни одного по случаю воскресенья. Далее фабрикант повел своего гостя в помещения мастеровых и во все принадлежащие к фабрике службы.
   Между тем в комнатке Генриха происходили приготовления к отъезду. Отъезд Генриха сильно занял все умы в доме Августа Иваныча, где много лет всё шло так однообразно, без всяких перемен и приключений. При этом обнаружилось, что у доброго Генриха было немало друзей кроме Саши. Его внезапный отъезд особенно поразил работницу в кухне - помощницу Шарлотты Христофоровны по части стряпни,- поразил до того, что она (непостижимо!) решилась выйти из кухни и в первый раз прошла по спальне отсутствующей Шарлотты Христофоровны, потом прокралась по зеленой столовой, проникла в кабинет Августа Иваныча и просунула голову в дверь комнатки Генриха.
   - Желанный ты наш! едешь? - проговорила она жалостно.
   - Еду, еду, Марфуша! прощай! - отвечал Генрих, роясь проворно в комоде.
   После чего Марфуше тотчас почудилось, что Август Иваныч, откуда ни возьмись, очутился позади ее, изумленный до остолбенения ее появлением в кабинете, и она опрометью бросилась бежать обратно.
   Но в бескорыстной привязанности работницы еще можно было усомниться, потому что Генрих раза три в год писал ей письма к братьям в разные губернии, всегда одинакового, впрочем, содержания, и не раз отправлял эти письма по почте, не требуя от нее ни копейки. Привязанность мамки была неопровержимее. Эта женщина, вообще довольно злая и называвшая Генриха не иначе как жидконогим, принесла ему веревочку: вот тебе, дескать, понадобится что-нибудь перевязать,- и потом она с некоторым сожалением принялась твердить ребенку, которого держала на руках:
   - Уезжает, вишь, уезжает молодец-то наш!
   Только что мамка возвратилась в детскую, в комнатку Генриха застенчиво и робко вошла Саша с предложением помочь ему укладывать вещи.
   - Не нужно, не нужно, Саша! - возразил Генрих.
   Но Саша настаивала. Тронутый ее печальным видом, Генрих взял ее за руки и, отводя от комода, нежно сказал:
   - Спасибо, душенька!
  

Другие авторы
  • Куйбышев Валериан Владимирович
  • Дмоховский Лев Адольфович
  • Бартенев Петр Иванович
  • Арсеньев Константин Константинович
  • Кьеркегор Сёрен
  • Черный Саша
  • Каченовский Михаил Трофимович
  • Стопановский Михаил Михайлович
  • Гаршин Евгений Михайлович
  • Минченков Яков Данилович
  • Другие произведения
  • Плевако Федор Никифорович - Судебные речи
  • Хин Рашель Мироновна - Из дневников 1913 - 1917 гг. (О Марине Цветаевой)
  • Арцыбашев Михаил Петрович - Кровавое пятно
  • Хмельницкий Николай Иванович - Нерешительный, или семь пятниц на неделе
  • Кульман Елизавета Борисовна - Стихотворения
  • Дмитриев Михаил Александрович - О противниках и защитниках историографа Карамзина
  • Бирюков Павел Иванович - Дионисий и пифагорейцы
  • Шекспир Вильям - Трагедия короля Лира
  • Лукашевич Клавдия Владимировна - Розовый цветочек, который на ночь засыпает
  • Кондурушкин Степан Семенович - Англичанка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 180 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа