Главная » Книги

Ильф Илья, Петров Евгений - Двенадцать стульев, Страница 4

Ильф Илья, Петров Евгений - Двенадцать стульев


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

се уже успокоились, а Паша Эмильевич все еще бродил по комнатам, заглядывал под графины, передвигал чайные жестяные кружки и бормотал:
   - Где же он может быть? Сегодня он был, я видел его собственными глазами! Смешно даже.
   - Грустно, девицы, - ледяным голосом сказал Остап.
   - Это просто смешно! - нагло повторял Паша Эмильевич.
   Но тут певший все время пеногон-огнетушитель "Эклер" взял самое верхнее фа, на что способна одна лишь народная артистка республики Нежданова, смолк на секунду и с криком выпустил первую пенную струю, залившую потолок и сбившую с головы повара туальденоровый колпак. За первой струей пеногон-огнетушитель выпустил вторую струю туальденорового цвета, повалившую несовершеннолетнего Исидора Яковлевича. После этого работа "Эклера" стала бесперебойной.
   К месту происшествия ринулись Паша Эмильевич, Альхен и все уцелевшие Яковлевичи.
   - Чистая работа! - сказал Остап. - Идиотская выдумка!
   Старухи, оставшись с Остапом наедине, без начальства, сейчас же стали заявлять претензии:
   - Брательников в доме поселил. Обжираются.
   - Поросят молоком кормит, а нам кашу сует.
   - Все из дому повыносил.
   - Спокойно, девицы, - сказал Остап, отступая,это к вам из инспекции труда придут. Меня сенат не уполномочил. Старухи не слушали.
   - А Пашка-то Мелентьевич, этот стул он сегодня унес и продал. Сама видела.
   - Кому? - закричал Остап.
   - Продал - и все. Мое одеяло продать хотел. В коридоре шла ожесточенная борьба с огнетушителем. Наконец, человеческий гений победил, и пеногон, растоптанный железными ногами Паши Эмильевича, выпустил последнюю вялую струю и затих навсегда.
   Старух послали мыть пол. Инспектор пожарной охраны пригнул голову и, слегка покачивая бедрами, подошел к Паше Эмильевичу.
   - Один мой знакомый, - сказал Остап веско,- тоже продавал государственную мебель. Теперь он пошел в монахи - сидит в допре.
   - Мне ваши беспочвенные обвинения странны,заметил Паша Эмильевич, от которого шел сильный запах пенных струи.
   - Ты кому продал стул?- спросил Остап позванивающим шепотом.
   Здесь Паша Эмильевич, обладавший сверхъестественным чутьем, понял, что сейчас его будут бить, может быть, даже ногами.
   - Перекупщику,- ответил он.
   - Адрес?
   - Я его первый раз в жизни видел.
   - Первый раз в жизни?
   - Ей-богу.
   - Набил бы я тебе рыло,- мечтательно сообщил Остап, - только Заратустра не позволяет. Ну, пошел к чертовой матери.
   Паша Эмильевич искательно улыбнулся и стал отходить.
   - Ну, ты, жертва аборта, - высокомерно сказал Остап, - отдай концы, не отчаливай. Перекупщик что, блондин, брюнет?
   Паша Эмильевич стал подробно объяснять. Остап внимательно его выслушал и окончил интервью словами:
   - Это, безусловно, к пожарной охране не относится.
   В коридоре к уходящему Бендеру подошел застенчивый Альхен и дал ему червонец.
   - Это сто четырнадцатая статья Уголовного кодекса, - сказал Остап, - дача взятки должностному лицу при исполнении служебных обязанностей.
   Но деньги взял и, не попрощавшись с Александром Яковлевичем, направился к выходу. Дверь, снабженная могучим прибором, с натугой растворилась и дала Остапу под зад толчок в полторы тонны весом.
   - Удар состоялся, - сказал Остап, потирая ушибленное место, - заседание продолжается!
  

ГЛАВА IX. ГДЕ ВАШИ ЛОКОНЫ?

  
   В то время как Остап осматривал 2-й дом Старсобеса, Ипполит Матвеевич, выйдя из дворницкой и чувствуя холод в бритой голове, двинулся по улицам родного города.
   По мостовой бежала светлая весенняя вода. Стоял непрерывный треск и цокот от падающих с крыш брильянтовых капель. Воробьи охотились за навозом. Солнце сидело на всех крышах. Золотые битюги нарочито громко гремели копытами по обнаженной мостовой и, склонив уши долу, с удовольствием прислушивались к собственному стуку. На сырых телеграфных столбах ежились мокрые объявления с расплывшимися буквами: "Обучаю игре на гитаре по цифровой системе" и "Даю уроки обществоведения для готовящихся в народную консерваторию". Взвод красноармейцев в зимних шлемах пересекал лужу, начинавшуюся у магазина Старгико и тянувшуюся вплоть до здания губплана, фронтон которого был увенчан гипсовыми тиграми, победами и кобрами.
   Ипполит Матвеевич шел, с интересом посматривая на встречных и поперечных прохожих. Он, который прожил в России всю жизнь и революцию, видел, как ломался, перелицовывался и менялся быт. Он привык к этому, но оказалось, что привык он только в одной точке земного шара-в уездном городе М. Приехав а родной город, он увидел, что ничего не понимает. Ему было неловко и странно, как если бы он и впрямь был эмигрантом и сейчас только приехал из Парижа. В прежнее время, проезжая по городу в экипаже, он обязательно встречал знакомых или же известных ему с лица людей. Сейчас он прошел уже четыре квартала по улице Ленских событий, но знакомые не встречались. Они исчезли, а может быть, постарели так, что их нельзя было узнать, а может быть, сделались неузнаваемыми, потому что носили другую одежду, другие шляпы. Может быть, они переменили походку. Во всяком случае их не было.
   Ипполит Матвеевич шел бледный, холодный, потерянный. Он совсем забыл, что ему нужно разыскивать жилотдел. Он переходил с тротуара на тротуар и сворачивал в переулки, где распустившиеся битюги совсем уже нарочно стучали копытами. В переулках было больше зимы и кое-где попадался загнивший лед. Весь город был другого цвета. Синие дома стали зелеными, желтые-серыми, с каланчи исчезли бомбы, по ней не ходил больше пожарный и на улицах было гораздо шумнее, чем это помнилось Ипполиту Матвеевичу.
   На Большой Пушкинской Ипполита Матвеевича удивили никогда не виданные им в Старгороде рельсы и трамвайные столбы с проводами. Ипполит Матвеевич не читал газет и не знал, что к Первому маю в Старгороде собираются открыть две трамвайные линии: Вокзальную и Привозную. То Ипполиту Матвеевичу казалось, что он никогда не покидал Старгорода, то Старгород представлялся ему местом совершенно незнакомым.
   В таких мыслях он дошел до улицы Маркса и Энгельса. В этом месте к нему вернулось детское ощущение, что вот сейчас из-за угла двухэтажного дома с длинным балконом обязательно должен выйти знакомый. Ипполит Матвеевич даже приостановился в ожидании. Но знакомый не вышел. Сначала из-за угла показался стекольщик с ящиком бемского стекла и буханкой замазки медного цвета. Выдвинулся из-за угла франт в замшевой кепке с кожаным желтым козырьком. За ним выбежали дети, школьники первой ступени, с книжками в ремешках.
   Вдруг Ипполит Матвеевич почувствовал жар в ладонях и прохладу в животе. Прямо на него шел незнакомый гражданин с добрым лицом, держа на весу, как виолончель, стул. Ипполит Матвеевич, которым неожиданно овладела икота, всмотрелся и сразу узнал свой стул.
   Да! Это был гамбсовский стул, обитый потемневшим в революционных бурях английским ситцем а цветочках, это был ореховый стул с гнутыми ножками. Ипполит Матвеевич почувствовал себя так, как будто бы ему выпалили в ухо.
   - Точить ножи, ножницы, бритвы править! - закричал вблизи баритональный бас. И сейчас же донеслось тонкое эхо:
   - Паять, начинять!..
   - Московская гайзета "Звестие", журнал "Смехач", "Красная нива"!..
   Где-то наверху со звоном высадили стекло. Потрясая город, проехал грузовик Мельстроя. Засвистел милиционер. Жизнь кипела и переливалась через край. Времени терять было нечего.
   Ипполит Матвеевич леопардовым скоком приблизился к возмутительному незнакомцу и молча дернул стул к себе. Незнакомец дернул стул обратно. Тогда Ипполит Матвеевич, держась левой рукой за ножку, стал с силой отрывать толстые пальцы незнакомца от стула.
   - Грабят,- шепотом сказал незнакомец, еще крепче держась за стул.
   - Позвольте, позвольте, - лепетал Ипполит Матвеевич, продолжая отклеивать пальцы незнакомца.
   Стала собираться толпа. Человека три уже стояло поблизости, с живейшим интересом следя за развитием конфликта.
   Тогда оба опасливо оглянулись и, не глядя друг на друга, но не выпуская стула из цепких рук, быстро пошли вперед, как будто бы ничего и не было.
   "Что же это такое?"-отчаянно думал Ипполит Матвеевич.
   Что думал незнакомец, нельзя было понять, но походка у него была самая решительная.
   Они шли все быстрее и, завидя в глухом переулке пустырь, засыпанный щебнем и строительными материалами, как по команде, повернули туда. Здесь силы Ипполита Матвеевича учетверились.
   - Позвольте же! - закричал он, не стесняясь.
   - Ка-ра-ул! - еле слышно воскликнул незнакомец.
   И так как руки у обоих были заняты стулом, они стали пинать друг друга ногами. Сапоги незнакомца были с подковами, и Ипполиту Матвеевичу сначала пришлось довольно плохо. Но он быстро приспособился и, прыгая то направо, то налево, как будто танцевал краковяк, увертывался от ударов противника и старался поразить врага в живот. В живот ему попасть не удалось, потому что мешал стул, но зато он угодил в коленную чашечку противника, после чего тот смог лягаться только левой ногой.
   - О господи! - зашептал незнакомец. И тут Ипполит Матвеевич увидел, что незнакомец, возмутительнейшим образом похитивший его стул, не кто иной, как священник церкви Флора и Лавра - отец Федор Востриков. Ипполит Матвеевич опешил.
   - Батюшка! - воскликнул он, в удивлении снимая руки со стула,
   Отец Востриков полиловел и разжал, наконец, пальцы. Стул, никем не поддерживаемый, свалился на битый кирпич.
   - Где же ваши усы, уважаемый Ипполит Матвеевич?- с наивозможной язвительностью спросила духовная особа.
   - А ваши локоны где? У вас ведь были локоны?
   Невыносимое презрение слышалось в словах Ипполита Матвеевича. Он окатил отца Федора взглядом необыкновенного благородства и, взяв под мышку стул, повернулся, чтобы уйти. Но отец Федор, уже оправившийся от смущения, не дал Воробьянинову такой легкой победы. С криком: "Нет, прошу вас", он снова ухватился за стул. Была восстановлена первая позиция.
   Противники стояли, вцепившись в ножки, как коты или боксеры, мерили друг друга взглядами, похаживая из стороны в сторону.
   Хватающая за сердце пауза длилась целую минуту.
   - Так это вы, святой отец, - проскрежетал Ипполит Матвеевич, - охотитесь за моим имуществом?
   С этими словами Ипполит Матвеевич лягнул святого отца ногой в бедро.
   Отец Федор изловчился и злобно пнул предводителя в пах так, что тот согнулся.
   - Это не ваше имущество.
   - А чье же?
   - Не ваше.
   - А чье же?
   - Не ваше, не ваше.
   - А чье же, чье?
   - Не ваше.
   Шипя так, они неистово лягались.
   - А чье же это имущество?- возопил предводитель, погружая ногу в живот святого отца. Преодолевая боль, святой отец твердо сказал:
   - Это национализированное имущество.
   - Национализированное?
   - Да-с, да-с, национализированное.
   Говорили они с такой необыкновенной быстротой, что слова сливались.
   - Кем национализировано?
   - Советской властью! Советской властью!
   - Какой властью?
   - Властью трудящихся.
   - А-а-а!.. - сказал Ипполит Матвеевич леденея.- Властью рабочих и крестьян?
   - Да-а-а-с!
   - М-м-м!.. Так, может быть, вы, святой отец, партийный?
   - М-может быть?
   Тут Ипполит Матвеевич не выдержал и с воплем "может быть!" смачно плюнул в доброе лицо отца Федора. Отец Федор немедленно плюнул в лицо Ипполита Матвеевича и тоже попал. Стереть слюну было нечем: руки были заняты стулом. Ипполит Матвеевич издал звук открываемой двери и изо всей мочи толкнул врага стулом. Враг упал, увлекая за собой задыхающегося Воробьянинова. Борьба продолжалась в партере.
   Вдруг раздался треск, отломились сразу обе передние ножки. Забыв друг о друге, противники принялись терзать ореховое кладохранилище. С печальным криком чайки разодрался английский ситец в цветочках. Спинка отлетела, отброшенная могучим порывом. Кладоискатели рванули рогожу вместе с медными пуговичками и, ранясь о пружины, погрузили пальцы в шерстяную набивку. Потревоженные пружины пели. Через пять минут стул был обглодан. От него остались рожки да ножки. Во все стороны катились пружины. Ветер носил гнилую шерсть по пустырю. Гнутые ножки лежали в яме. Брильянтов не было.
   - Ну что, нашли?- спросил Ипполит Матвеевич задыхаясь.
   Отец Федор, весь покрытый клочками шерсти, отдувался и молчал.
   - Вы аферист! - крикнул Ипполит Матвеевич. - Я вам морду побью, отец Федор!
   - Руки коротки,- ответил батюшка.
   - Куда же вы пойдете весь в пуху?
   - А вам какое дело?
   - Стыдно, батюшка! Вы просто-вор!
   - Я у вас ничего не украл!
   - Как же вы узнали об этом? Использовали в своих интересах тайну исповеди? Очень хорошо! Очень красиво!
   Ипполит Матвеевич с негодующим "пфуй" покинул пустырь и, чистя на ходу рукава пальто, направился домой. На углу улицы Ленских событий и Ерофеевского переулка Воробьянинов увидел своего компаньона, Технический директор и главный руководитель концессии стоял вполоборота, приподняв левую ногу. Ему чистили замшевый верх ботинок канареечным кремом. Ипполит Матвеевич подбежал к нему. Директор беззаботно мурлыкал "Шимми":
  
   Раньше это делали верблюды,
   Раньше так плясали ба-та-ку-ды,
   А теперь уже танцует шимми це-лый мир...
  
   - Ну, как жилотдел?- спросил он деловито и сейчас же добавил:- Подождите, не рассказывайте, вы слишком взволнованы, прохладитесь.
   Выдав чистильщику семь копеек, Остап взял Воробьянинова под руку и поволок его по улице. Все, что рассказал взволнованный Ипполит Матвеевич, Остап выслушал с большим вниманием.
   - Ага! Небольшая черная бородка? Правильно! Пальто с барашковым воротником? Понимаю. Это стул из богадельни. Куплен сегодня утром за три рубля.
   - Да вы погодите...
   И Ипполит Матвеевич сообщил главному концессионеру обо всех подлостях отца Федора. Остап омрачился.
   - Кислое дело, - сказал он, - пещера Лейхтвейса. Таинственный соперник. Его нужно опередить, а морду ему мы всегда успеем пощупать.
   Пока друзья закусывали в пивной "Стенька Разин" и Остап разузнавал, в каком доме находился раньше жилотдел и какое учреждение находится в нем теперь, день кончился.
   Золотые битюги снова стали коричневыми. Брильянтовые капли холодели на лету и плюхались оземь. В пивных и ресторане "Феникс" пиво поднялось в цене: наступил вечер. На Большой Пушкинской зажглись электрические лампы, и, возвращаясь домой с первой весенней прогулки, с барабанным топаньем прошел отряд пионеров.
   Тигры, победы и кобры губплана таинственно светились под входящей в город луной.
   Идя домой с замолчавшим вдруг Остапом, Ипполит Матвеевич посмотрел на губплановских тигров и кобр. В его время здесь помещалась губернская земская управа, и граждане очень гордились кобрами, считая их старгородской достопримечательностью.
   "Найду",- подумал Ипполит Матвеевич, вглядываясь в гипсовую победу.
   Тигры ласково размахивали хвостами, кобры радостно сокращались, и душа Ипполита Матвеевича наполнилась уверенностью.
  

ГЛАВА X. СЛЕСАРЬ, ПОПУГАЙ И ГАДАЛКА

  
   Дом No 7 по Перелешинскому переулку не принадлежал к лучшим зданиям Старгорода. Два его этажа, построенные в стиле Второй империи, были украшены побитыми львиными мордами, необыкновенно похожими на лицо известного в свое время писателя Арцыбашева. Арцыбашевских ликов было ровно восемь, по числу окон, выходящих в переулок. Помещались эти львиные хари в оконных ключах.
   Были на доме еще два украшения, но уже чисто коммерческого характера. С одной стороны висела лазурная вывеска:
  

ОДЕССКАЯ

БУБЛИЧНАЯ

артель

Московские баранки

  
   На вывеске был изображен молодой человек в галстуке и коротких французских брюках. Он держал в одной вывернутой руке сказочный рог изобилия, из которого лавиной валили охряные московские баранки, выдававшиеся по нужде и за одесские бублики. При этом молодой человек сладострастно улыбался. С другой стороны упаковочная контора "Быстроупак" извещала о себе уважаемых граждан-заказчиков черной вывеской с круглыми золотыми буквами.
   Несмотря на ощутительную разницу в вывесках и величине оборотного капитала, оба эти разнородные предприятия занимались одним и тем же делом: спекулировали мануфактурой всех видов-грубошерстной, тонкошерстной, хлопчатобумажной, а если попадался шелк хороших цветов и рисунков, то и шелком.
   Пройдя ворота, залитые туннельным мраком и водой, и свернув направо, во двор с цементным колодцем, можно было увидеть две двери без крылец, выходящие прямо на острые камни двора. Дощечки тусклой меди с вырезанной на ней писанными буквами фамилией помещалась на правой двери:
  

В. М. ПОЛЕСОВ

  
  
   Левая была снабжена беленькой жестянкой
  

МОДЫ И ШЛЯПЫ

  
   Это тоже была одна видимость. Внутри модной и шляпной мастерской не было ни спартри, ни отделки, ни безголовых манекенов с офицерской выправкой, ни головатых болванок для изящных дамских шляп. Вместо всей этой мишуры в трехкомнатной квартире жил непорочно белый попугай в красных подштанниках. Попугая одолевали блохи, но пожаловаться он никому не мог, потому что не говорил человеческим голосом. По целым дням попугай грыз семечки и сплевывал шелуху на ковер сквозь прутья башенной клетки. Ему не хватало только гармоники и новых свистящих калош, чтобы походить на подгулявшего кустаря-одиночку. На окнах колыхались темные коричневые занавеси с блямбами. В квартире преобладали темно-коричневые тона. Над пианино висела репродукция с картины Беклина "Остров мертвых" в раме фантази темно-зеленого полированного дуба, под стеклом. Один угол стекла давно вылетел, и обнаженная часть картины была так отделана мухами, что совершенно сливалась с рамой. Что творилось в этой части острова мертвых-узнать было уже невозможно.
   В спальне на кровати сидела сама хозяйка и, опираясь локтями на восьмиугольный столик, покрытый нечистой скатертью ришелье, раскладывала карты. Перед нею сидела вдова Грицацуева в пушистой шали.
   - Должна вас предупредить, девушка, что я за сеанс меньше пятидесяти копеек не беру, - сказала хозяйка.
   Вдова, не знавшая преград в стремлении отыскать нового мужа, согласилась платить установленную цену.
   - Только вы, пожалуйста, и будущее,- жалобно попросила она.
   - Вас надо гадать на даму треф. Вдова возразила:
   - Я всегда была червонная дама. Хозяйка равнодушно согласилась и начала комбинировать карты. Черновое определение вдовьей судьбы было дано уже через несколько минут. Вдову ждали большие и мелкие неприятности, а на сердце у нее лежал трефовый король, с которым дружила бубновая дама.
   Набело гадали по руке. Линии руки вдовы Грицацуевой были чисты, мощны и безукоризненны. Линия жизни простиралась так далеко, что конец ее заехал в пульс, и если линия говорила правду, вдова должна была бы дожить до страшного суда. Линия ума и искусства давали право надеяться, что вдова бросит торговлю бакалеей и подарит человечеству непревзойденные шедевры в какой угодно области искусства, науки или обществоведения. Бугры Венеры у вдовы походили на маньчжурские сопки и обнаруживали чудесные запасы любви и нежности.
   Все это гадалка объяснила вдове, употребляя слова и термины, принятые в среде графологов, хиромантов и лошадиных барышников.
   - Вот спасибо вам, мадамочка, - сказала вдова,уж я теперь знаю, кто трефовый король. И бубновая дама мне тоже очень известна. А король-то марьяжный?
   - Марьяжный, девушка.
   Окрыленная вдова зашагала домой. А гадалка, сбросив карты в ящик, зевнула, показала пасть пятидесятилетней женщины и пошла в кухню. Там она повозилась с обедом, гревшимся на керосинке "Грец", по-кухарочьи вытерла руки о передник, взяла ведро с отколовшейся местами эмалью ч вышла во двор за водой.
   Она шла по двору, тяжело передвигаясь на плоских ступнях. Ее полуразвалившийся бюст вяло прыгал в перекрашенной кофточке. На голове рос веничек седеющих волос. Она была старухой, была грязновата, смотрела на всех подозрительно и любила сладкое. Если бы Ипполит Матвеевич увидел ее сейчас, то никогда не узнал бы Елены Боур, старой своей возлюбленной, о которой секретарь суда когда-то сказал стихами, что она "к поцелуям зовущая, вся такая воздушная". У колодца мадам Боур была приветствована соседом Виктором Михайловичем Полесовым, слесарем-интеллигентом, который набирал году в бидон изпод бензина. У Полесова было лицо оперного дьявола, которого тщательно мазали сажей перед тем как выпустить на сцену.
   Обменявшись приветствиями, соседи заговорили о деле, занимавшем весь Старгород.
   - До чего дожились,- иронически сказал Полесов, - вчера весь город обегал, плашек три восьмых дюйма достать не мог. Нету. Нет! А трамвай собираются пускать.
   Елена Станиславовна, имевшая о плашках в три восьмых дюйма такое же представление, какое имеет о сельском хозяйстве слушательница хореографических курсов имени Леонардо да Винчи, предполагающая, что творог добывается из вареников, все же посочувствовала:
   - Какие теперь магазины! Теперь только очереди, а магазинов нет. И названия у этих магазинов самые ужасные. Старгико!..
   - Нет, знаете, Елена Станиславовна, это еще что! У них четыре мотора "Всеобщей Электрической Компании" остались. Ну, эти кое-как пойдут, хотя кузова та-акой хлам!.. Стекла не на резинах. Я сам видел. Дребезжать все будет... Мрак! А остальные моторы - харьковская работа. Сплошной госпромцветмет. Версты не протянут. Я на них смотрел...
   Слесарь раздраженно замолк. Его черное лицо блестело на солнце. Белки глаз были желтоваты. Среди кустарей с мотором, которыми изобиловал Старгород, Виктор Михайлович Полесов был самым непроворным и чаще других попадавшим впросак. Причиной этого служила его чрезмерно кипучая натура. Это был кипучий лентяй. Он постоянно пенился. В собственной его мастерской, помещавшейся во втором дворе дома No 7 по Перелешинскому переулку, застать его было невозможно. Потухший переносный горн сиротливо стоял посреди каменного сарая, по углам которого были навалены проколотые камеры, рваные протекторы "Треугольник", рыжие замки - такие огромные, что ими можно было запирать города,- мягкие баки для горючего с надписями "Indian" и "Wanderer", детская рессорная колясочка, навеки заглохшая динамка, гнилые сыромятные ремни, промасленная пакля, стертая наждачная бумага, австрийский штык и множество рваной, гнутой и давленой дряни. Заказчики не находили Виктора Михайловича. Виктор Михайлович уже где-то распоряжался. Ему было не до работы. Он не мог спокойно видеть въезжающего в свой или чужой двор ломовика с кладью. Полесов сейчас же выходил во двор и, сложив руки за спиной, презрительно наблюдал действия возчика. Наконец, сердце его не выдерживало.
   - Кто же так заезжает?- кричал он ужасаясь.- Заворачивай!
   Испуганный возчик заворачивал.
   - Куда же ты заворачиваешь, морда?- страдал Виктор Михайлович, налетая на лошадь.- Надавали бы тебе в старое время пощечин, тогда бы заворачивал.
   Покомандовавши так с полчаса. Полесов собирался было уже возвратиться в мастерскую, где ждал его непочиненный велосипедный насос, но тут спокойная жизнь города обычно вновь нарушалась каким-нибудь недоразумением. То ка улице сцеплялись осями телеги, и Виктор Михайлович указывал, как лучше всего и быстрее их расцепить, то меняли телеграфный столб, и Полесов проверял его перпендикулярность к земле собственным, специально вынесенным из мастерской отвесом; то, наконец, проезжал пожарный обоз, и Полесов, взволнованный звуками трубы и испепеляемый огнем беспокойства, бежал за колесницами.
   Однако временами Виктора Михайловича настигала стихия реального действия. На несколько дней он скрывался в мастерскую и молча работал. Дети свободно бегали по двору и кричали что хотели, ломовики описывали во дворе какие угодно кривые, телеги на улице вообще переставали сцепляться, и пожарные колесницы и катафалки в одиночестве катили на пожар-Виктор Михайлович работал. Однажды, после одного такого запоя, он вывел во двор, как барана за рога, мотоцикл, составленный из кусочков автомобилей, огнетушителей, велосипедов и пишущих машинок. Мотор в полторы силы был вандереровский, колеса давидсоновские, а другие существенные части уже давно потеряли фирму. С седла свисал на шпагатике картонный плакат "Проба". Собралась толпа. Не глядя ни на кого, Виктор Михайлович закрутил рукой педаль. Искры не было минут десять. Затем раздалось железное чавканье, прибор задрожал и окутался грязным дымом. Виктор Михайлович кинулся в седло, и мотоцикл, забрав безумную скорость, вынес его через туннель ка середину мостовой и сразу остановился, словно срезанный нулей. Виктор Михайлович собрался было уже слезть и обревизовать свою загадочную машину, но она дала вдруг задний ход и, пронеся своего создателя через тот же туннель, остановилась на месте отправления-посреди двора, ворчливо ахнула и взорвалась. Виктор Михайлович уцелел чудом и из обломков мотоцикла в следующий запойный период устроил стационарный двигатель, который был очень похож на настоящий, но не работал.
   Венцом академической деятельности слесаря-интеллигента была эпопея с воротами соседнего дома No 5. Жилтоварищество этого дома заключило с Виктором Михайловичем договор, по которому Полесов обязывался привести железные ворота дома в полный порядок и выкрасить их в какой-нибудь экономический цвет, по своему усмотрению. С другой стороны, жилтоварищество обязывалось уплатить В. М. Полесову, по приеме работы специальной комиссией, двадцать один рубль семьдесят пять копеек. Гербовые марки были отнесены за счет исполнителя работы.
   Виктор Михайлович утащил ворота, как Самсон. В мастерской он с энтузиазмом взялся за работу. Два дня ушло на расклепку ворот. Они были разобраны на составные части. Чугунные завитушки лежали в детской колясочке; железные штанги и копья были сложены под верстак. Еще несколько дней пошло на осмотр повреждений. А потом в городе произошла большая неприятность: на Дровяной лопнула магистральная водопроводная труба, и Виктор Михайлович остаток недели провел на месте аварии, иронически улыбаясь, крича на рабочих и поминутно заглядывая в провал.
   Когда организаторский пыл Виктора Михайловича несколько утих, он снова подступил к воротам, но было поздно: дворовые дети уже играли чугунными завитушками и копьями ворот дома No 5. Увидав разгневанного слесаря, дети в испуге побросали цацки и убежали. Половины завитушек не хватало, и найти их не удалось. После этого Виктор Михайлович совершенно охладел к воротам.
   А в доме No 5, раскрытом настежь, происходили ужасные события. С чердаков крали мокрое белье и однажды вечером унесли даже закипающий во дворе самовар. Виктор Михайлович лично принимал участие в погоне за вopoм, но вор, хотя и нес в вытянутых вперед руках кипящий самовар, из жесткой трубы которого било пламя, бежал очень резво и, оборачиваясь назад, хулил держащегося впереди всех Виктора Михайловича нечистыми словами. Но больше всех пострадал дворник дома No 5. Он потерял еженощный заработок: ворот не было, нечего было открывать, и загулявшим жильцам не за что было отдавать свои гривенники. Сперва дворник приходил справляться, скоро ли будут собраны ворота, потом молил христомбогом, а под конец стал произносить неопределенные угрозы. Жилтоварищество посылало Виктору Михайловичу письменные напоминания. Дело пахло судом. Положение напрягалось все больше и больше.
   Стоя у колодца, гадалка и слесарь-энтузиаст продолжали беседу.
   - При наличии отсутствия пропитанных шпал,- кричал Виктор Михайлович на весь двор,- это будет не трамвай, а одно горе!
   - Когда же все это кончится! - сказала Елена Станиславовна.- Живем как дикари.
   - Конца этому нет... Да! Знаете, кого я сегодня видел? Воробьянинова.
   Елена Станиславовна прислонилась к колодцу, в изумлении продолжая держать на весу полное ведро с водой.
   - Прихожу я в коммунхоз продлить договор на аренду мастерской, иду по коридору. Вдруг подходят ко мне двое. Я смотрю-что-то знакомое. Как будто воробьяниновское лицо. И спрашивают: "Скажите, что здесь за учреждение раньше было в этом здании?" Я говорю, что раньше была здесь женская гимназия, а потом жилотдел. "А вам зачем?" - спрашиваю. А они говорят "спасибо" н пошли дальше. Тут я ясно увидел, что это сам Воробьянинов, только без усов. Откуда ему здесь взяться? И тот, другой, с ним был-красавец мужчина. Явно бывший офицер. И тут я подумал...
   В эту минуту Виктор Михайлович заметил нечто неприятное. Прервав речь, он схватил свой бидон и быстро спрятался за мусорный ящик. Во двор медленно вошел дворник дома No 5, остановился подле колодца и стал озирать дворовые постройки. Не заметив нигде Виктора Михайловича, он загрустил.
   - Витьки-слесаря опять нету?- спросил он у Елены Станиславовны.
   - Ах, ничего я не знаю, - сказала гадалка, - ничего я не знаю.
   И в необыкновенном волнении, выплескивая воду из ведра, торопливо ушла к себе.
   Дворник погладил цементный блок колодца и пошел к мастерской. Через два шага после вывески:
  

ХОД В СЛЕСАРНУЮ МАСТЕРСКУЮ

  
   красовалась вывеска:
  

СЛЕСАРНАЯ МАСТЕРСКАЯ И ПОЧИНКА ПРИМУСОВ

  
   под которой висел тяжелый замок. Дворник ударил ногой в замок и с ненавистью сказал:
   - У, гангрена!
   Дворник стоял у мастерской еще минуты три, наливаясь самыми ядовитыми чувствами, потом с грохотом отодрал вывеску, понес ее на середину двора, к колодцу, и, став на нее обеими ногами, начал скандалить.
   - Ворюги у вас в доме номер семь живут! -вопил дворник. - Сволота всякая! Гадюка семибатюшная! Среднее образование имеет!.. Я не посмотрю на среднее образование!.. Гангрена проклятая!..
   В это время семибатюшная гадюка со средним образованием сидела за мусорным ящиком на бидоне и тосковала.
   С треском распахивались рамы, и из окон выглядывали веселые жильцы. С улицы во двор, не спеша, входили любопытные. При виде аудитории дворник разжегся еще больше.
   - Слесарь-механик! - вскрикивал дворник.- Аристократ собачий!
   Парламентарные выражения дворник богато перемежал нецензурными словами, которым отдавал предпочтение. Слабое женское сословие, густо облепившее подоконники, очень негодовало на дворника, но от окон не отходило,
   - Харю разворочу! - неистовствовал дворник.- Образованный!
   Когда скандал был в зените, явился милиционер и молча стал тащить скандалиста в район. Милиционеру помогали молодцы из "Быстроупака".
   Дворник покорно обнял милиционера за шею и заплакал. Опасность миновала.
   Тогда из-за мусорного ящика выскочил истомившийся Виктор Михайлович. Аудитория зашумела.
   - Хам! - закричал Виктор Михайлович вслед шествию. - Хам! Я тебе покажу! Мерзавец!
   Горько рыдавший дворник ничего этого не услышал. Его несли на руках в отделение. Туда же, в качестве вещественного доказательства, потащили вывеску "Слесарная мастерская и починка примусов". Виктор Михайлович еще долго хорохорился.
   - Сукины сыны,- говорил он, обращаясь к зрителям, - возомнили о себе! Хамы!
   - Будет вам, Виктор Михайлович! - крикнула из окна Елена Станиславовна. - Зайдите ко мне на минуточку.
   Она поставила перед Виктором Михайловичем блюдечко компота и, расхаживая по комнате, принялась расспрашивать.
   - Да говорю же вам, что это он, без усов, но он, по обыкновению, кричал Виктор Михайлович,- ну вот, знаю я его отлично! Воробьянинов, как вылитый!
   - Тише вы, господи! Зачем он приехал, как вы думаете?
   На черном лице Виктора Михайловича определилась ироническая улыбка.
   - Ну, а вы как думаете? Он усмехнулся с еще большей иронией.
   - Уж во всяком случае не договоры с большевиками подписывать.
   - Вы думаете, что он подвергается опасности?
   Запасы иронии, накопленные Виктором Михайловичем за десять лет революции, были неистощимы. На лице его заиграли серии улыбок различной силы и скепсиса.
   - Кто в Советской России не подвергается опасности, тем более человек в таком положении, как Воробьянинов? Усы, Елена Станиславовна, даром не сбривают.
   - Он послан из-за границы?- спросила Елена Станиславовна, чуть не задохнувшись.
   - Безусловно,- ответил гениальный слесарь.
   - С какой же целью он здесь?
   - Не будьте ребенком.
   - Все равно. Мне надо его видеть.
   - А вы знаете, чем рискуете?
   - Ах, все равно! После десяти лет разлуки я не могу не увидеться с Ипполитом Матвеевичем.
   Ей и на самом деле показалось, что судьба разлучила их в ту пору, когда они любили друг друга.
   - Умоляю вac, найдите его! Узнайте, где он! Вы всюду бываете! Вам будет нетрудно! Передайте, что я хочу его видеть. Слышите?
   Попугай в красных подштанниках, дремавший на жердочке, испугался шумного разговора, перевернулся вниз головой и в таком виде замер.
   - Елена Станиславовна, - сказал слесарь-механик, приподнимаясь и прижимая руки к груди,- я найду его и свяжусь с ним.
   - Может быть, вы хотите еще компоту? - растрогалась гадалка.
   Виктор Михайлович съел компот, прочел злобную лекцию о неправильном устройстве попугайской клетки и попрощался с Еленой Станиславовной, порекомендовав ей держать все в строжайшем секрете.
  

ГЛАВА XI. АЛФАВИТ "ЗЕРКАЛО ЖИЗНИ"

  
   На второй день компаньоны убедились, что жить в дворницкой больше неудобно. Бурчал Тихон, совершенно обалдевший после того, как увидел барина сначала черноусым, потом зеленоусым, а под конец и совсем без усов. Спать было не на чем. В дворницкой стоял запах гниющего навоза, распространяемый новыми валенками Тихона. Старые валенки стояли в углу и воздуха тоже не озонировали.
   - Считаю вечер воспоминаний закрытым, - сказал Остап,- нужно переезжать в гостиницу.
   Ипполит Матвеевич дрогнул.
   - Этого нельзя.
   - Почему-с?
   - Там придется прописаться.
   - Паспорт не в порядке?
   - Да нет, паспорт в порядке, но в городе мою фамилию хорошо знают. Пойдут толки.
   Концессионеры в раздумье помолчали.
   - А фамилия Михельсон вам нравится?- неожиданно спросил великолепный Остап.
   - Какой Михельсон? Сенатор?
   - Нет. Член союза совторгслужащих.
   - Я вас не пойму.
   - Это от отсутствия технических навыков. Не будьте божьей коровой.
   Бендер вынул из зеленого пиджака профсоюзную книжку и передал Ипполиту Матвеевичу.
   - Конрад Карлович Михельсон, сорока восьми лет, беспартийный, холост, член союза с 1921 года, в высшей степени нравственная личность, мой хороший знакомый, кажется друг детей... Но вы можете не дружить с детьми: этого от вас милиция не потребует.
   Ипполит Матвеевич зарделся.
   - Но удобно ли?
   - По сравнению с нашей концессией это деяние, хотя и предусмотренное Уголовным кодексом, все же имеет невинный вид детской игры в крысу.
   Воробьянинов все-таки запнулся.
   - Вы идеалист, Конрад Карлович. Вам еще повезло, а то, вообразите, вам вдруг пришлось бы стать каким-нибудь Папа-Христозопуло или Зловуновым.
   Последовало быстрое согласие, и концессионеры, не попрощавшись с Тихоном, выбрались на улицу. Остановились они в меблированных комнатах "Сорбонна". Остап переполошил весь небольшой штат отельной прислуги. Сначала он обозревал семирублевые номера, но остался недоволен их меблировкой, Убранство пятирублевых номеров понравилось ему больше, но ковры были какие-то облезшие и возмущал запах. В трехрублевых номерах было все хорошо, за исключением картин.
   - Я не могу жить в одной комнате с пейзажами,сказал Остап.
   Пришлось поселиться в номере за рубль восемьдесят. Там не было пейзажей, не было ковров, а меблировка была строго выдержана: две кровати и ночной столик.
   - Стиль каменного века, - заметил Остап с одобрением. - А доисторические животные в матрацах не водятся?
   - Смотря по сезону, - ответил лукавый коридорный, - если, например, губернский съезд какой-нибудь, то, конечно, нету, потому что пассажиров бывает много и перед ними чистка происходит большая. А в прочее время действительно случается, что и набегают. Из соседних номеров "Ливадия".
   В тот же день концессионеры побывали в Старкомхозе, где получили все необходимые сведения. Оказалось, что жилотдел был расформирован в 1921 году и что обширный его архив слит с архивом Старкомхоза.
   За дело взялся великий комбинатор. К вечеру компаньоны уже знали домашний адрес заведующего архивом Варфоломея Коробейникова, бывшего чиновника канцелярии градоначальства, ныне работника конторского труда.
   Остап облачился в гарусный жилет, выбил о спинку кровати пиджак, вытребовал у Ипполита Матвеевича рубль двадцать копеек на представительство и отправился с визитом к архивариусу. Ипполит Матвеевич остался в "Сорбонне" и в волнении стал прохаживаться в ущелье между двумя кроватями. В этот вечер, зеленый и холодный, решалась судьба всего предприятия. Если удастся достать копии ордеров, по которым распределялась изъятая из воробьяниновского особняка мебель, дело можно считать наполовину удавшимся. Дальше предстояли тр

Другие авторы
  • Каншин Павел Алексеевич
  • Тимашева Екатерина Александровна
  • Барбашева Вера Александровна
  • Бальдауф Федор Иванович
  • Совсун Василий Григорьевич
  • Каменский Анатолий Павлович
  • Стурдза Александр Скарлатович
  • Данте Алигьери
  • Крымов Юрий Соломонович
  • Аксакова Вера Сергеевна
  • Другие произведения
  • Зозуля Ефим Давидович - Петров
  • Стендаль - Suora Scolastica
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Страсть сочинять, или "Вот разбойники!!!" Водевиль... Переделанный с французского Федором Кони
  • Сальгари Эмилио - Владыка морей
  • Чернышевский Николай Гаврилович - Александр Сергеевич Пушкин. Его жизнь и сочинения
  • Орловец П. - Приключения Шерлока Холмса против Ната Пинкертона в России
  • Шевырев Степан Петрович - Стихотворения М.Лермонтова
  • Хомяков Алексей Степанович - В. А. Кошелев. Пушкин и Хомяков
  • Шуф Владимир Александрович - На Востоке
  • Эберс Георг - Серапис
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 313 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа