Главная » Книги

Ильф Илья, Петров Евгений - Двенадцать стульев

Ильф Илья, Петров Евгений - Двенадцать стульев


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17


Илья Ильф и Евгений Петров

Двенадцать стульев

   М., "Правда", 1987
   Предисловие К. Симонова

ПРЕДИСЛОВИЕ

  
   Первый роман Ильи Ильфа и Евгения Петрова "Двенадцать стульев" вышел в свет в 1927 году. Через четыре года был опубликован "Золотой теленок". Отошло в прошлое многое из того, что осмеяно в этих романах, канули в небытие некоторые из выведенных в них типов, но самые книги Ильфа и Петрова не устарели и не утратили своей силы и прелести. Пользуясь критической терминологией, о них можно сказать, что они прошли проверку временем, а говоря проще - их по-прежнему читают и любят.
   Чтобы любить эти книги, у читателей есть достаточно оснований. Прежде всего они написаны людьми, любившими все то, что мы любим, и ненавидевшими все, что мы ненавидим, людьми, глубоко верившими в победу светлого и разумного мира социализма над уродливым и дряхлым миром капитализма. Кроме того, это книги талантливые и, наконец, очень смешные,
   Илья Ильф и Евгений Петров писали свой первый роман, засиживаясь по вечерам в редакции газеты "Гудок", где они работали в те годы в качестве литературных сотрудников в отделе читательских писем, рабкоровских заметок и фельетонов. Их литературный путь от построенных на безбрежном рабкоровском материале сатирических заметок в "Гудке" к "Двенадцати стульям" и "Золотому теленку" и от этих романов к сотрудничеству в "Правде" в качестве авторов десятков фельетонов, блестящих по форме и полновесных по силе наносимых ими ударов,- путь естественный, целеустремленный. Что бы ни писали Ильф и Петров, вся сила их сатирического дарования была отдана борьбе с пережитками прошлого, борьбе с миром тупости, косности и стяжания.
   Чтобы написать такие романы, как "Двенадцать стульев" и "Золотой теленок", нужно было обладать большим журналистским опытом и хранить в памяти тысячи встреч, связанных с самой разносторонней и кропотливой из всех редакционных работ - с обработкой приходящих в редакцию писем. Содержание романов Ильфа и Петрова не оставляет сомнений относительно того, чем была продиктована для авторов внутренняя необходимость их создания. Рабкоровские письма и заметки, жалобы читателей, приходившие с редакционной почтой, обличали все злое, нелепое, старорежимное, мещанское, пошлое и тупое, чего еще предостаточно было в ту пору в окружающей жизни. За фактами стояли живые носители зла с именами и фамилиями - и откровенно ненавидящие советский строй "бывшие люди", и пытающиеся пролезть в новый мир буржуазные прохвосты, и всякого рода чинодралы, бюрократы и перерожденцы. Прямые и частые столкновения со всей этой нечистью, вероятно, и побудили Ильфа и Петрова попробовать свои силы в большой литературе и выразить свои чувства и мысли не в коротких газетных заметках, а основательно, со вкусом и, главное, с размахом. Эта потребность, думается, появилась у авторов прежде, чем им пришел на ум сюжет их первого романа, сюжет, о правомерности которого немало спорили в критике.
   Сюжет "Двенадцати стульев", конечно, не бесспорен хотя бы уж потому, что он традиционен и весьма условен. Но авторы ни. сколько и не стремились эту условность скрыть. История двух жуликов, которые рыщут по стране в погоне за брильянтами, зашитыми старорежимной дамой в обивку стула, была удобна прежде всего потому, что она позволяла авторам непринужденно и естественно переходить от одной встречи к другой и от другой к третьей, почти в каждой из них острым сатирическим пером расправляясь с проявлениями старого быта. Если бы роман писался просто для того, чтобы поведать читателю историю погони за брильянтами, а находка их двумя проходимцами представляла бы собой счастливый конец, такая книга вряд ли пережила бы в памяти читателей год своего появления в свет. Но сюжет в "Двенадцати стульях", при всем его остроумии и тщательной разработанности, всего лишь нить, скрепляющая сатирические эпизоды, составляющие подлинную суть книги. Если же говорить о счастливом конце, то как нам ни интересно узнать, чем завершатся поиски Бендера и Воробьянинова, однако финал, при котором брильянты мадам Петуховой попали бы в их руки, воспринимался бы нами не как счастливый, а скорее как несчастный. И наоборот, когда потерявший человеческое подобие, перерезавший горла своему компаньону, бывший предводитель дворянства Воробьянинов приходит к новому рабочему клубу и узнает, что клуб построен на найденные стариком сторожем брильянты, этот безусловно несчастный для обоих героев романа конец ощущается читателями как счастливый, как закономерный и даже как символический.
   Действие "Двенадцати стульев" развертывается в том же 1927 году, в котором был написан роман. В богатой коллекции отрицательных типов, выведенных в нем, можно найти персонажей с особенно отчетливой печатью того времени. Но рядом с ними есть и такие, которые дожили до наших дней, весьма мало изменившись и самым фактом своего существования подтверждая, что пережитки капитализма не так-то легко победить.
   К первой категории принадлежат деятели "Меча и орала" - начиная со злобствующего пустозвона и бездельника Полесова и кончая председателем "Одесской бубличной артели" нэпманом Кислярским, готовым пожертвовать немалую сумму на дело реставрации капитализма и тут же, при первой опасности разоблачения, донести на всех своих соратников по организованному Бендором "Союзу меча и орала". К галерее этих типов примыкает н бывший чиновник канцелярии градоначальства Коробейников, сохраняющий у себя на дому копии ордеров на реквизированную в начале революции мебель в ожидании дня, когда господа вернутся и за соответствующую мзду получат у нега сведения о том, где обретается их обстановка. К этим же типам принадлежит, разумеется, и сам Воробьянинов, живущий надеждой прокутить тещины брильянты в незабвенных для него с дореволюционного времени заграничных кабаках и домах терпимости.
   Конечно, современный читатель, в особенности молодой, даже порывшись в памяти, не найдет в ней ни архивариуса, надеющегося при реставрации выгодно сбыть ордера на реквизированную мебель, ни нэпмана, жертвующего на эту реставрацию триста рублей. Эти типы, связанные в нашем представлении больше всего с первым десятилетием после революции, однако, написаны в романе с такой злостью, с такой насмешкой над старым миром, что и сейчас невольно протягиваешь нити от этих людишек из романа "Двенадцать стульев" к каким-нибудь выжившим из ума керенским, все еще свершающим турне по европам и америкам и разглагольствующим о том, как все было бы хорошо, если бы после февральской революции не последовало Октябрьской. Вспоминаются и зловещие фаюнины и кокорышкины, с такой силой изображенные в леоновском "Нашествии",- жалкие и злобные последыши, которые в период фашистской оккупации зашевелились кое-где по нашим градам и весям в обликах полицаев и бургомистров. Выведенные в "Двенадцати стульях", все эти типы тогда, в 1927 году, имевшие своих многочисленных и реальных прототипов в жизни, смешны в своем бессилии и отвратительны в своих упованиях. Благодаря меткости нанесенного авторами удара и сейчас, став тенями прошлого, эти фигуры не потеряли своего интереса для читателей
   Есть в романе и другая галерея типов. Это "людоедка" Эллочка с ее птичьим лексиконом из тридцати слов, с ее фантастической, смехотворной манией следовать модам американских миллионерш и с ее вполне практической людоедской хваткой в области выколачивания денег из своих ближних. Это застенчивый "голубой воришка" Альхен, маленький жестокий хапуга, присосавшийся к органам собеса и обкрадывающий беспомощных старушек во имя прокормления своего обширного семейства сытых бездельников; это "молодой человек с бараньей прической и нескромным взглядом", поэт-халтурщик Никифор Трубецкой-Ляпис, с его неизменными стихами о Гавриле, который был и хлебопеком, и лесорубом, и почтальоном, и охотником - в зависимости от того, в какой отраслевой журнал предлагалась очередная "Гаврилиада". Сколько ни трудились потом авторы литературных пародий, пожалуй, никто после Ильфа и Петрова так зло и смешно не изобличил позор литературной халтуры и приспособленчества.
   То же можно сказать и о страницах романа, живописующих постановку гоголевской "Женитьбы" в театре "Колумб". Здесь авторы не вывели типов, подобных Ляпису, но это не помешало им с великолепной меткостью высмеять трюкачество и формализм в театральном искусстве, которые одно время пытались с большим шумом и треском выдавать себя за нечто передовое и ультра-р-р-революционное.
   Но все это не исчерпывает содержания романа. Оно значительно шире. Даже в эпизодах, где преобладает юмор в чистом виде, разбросаны резкие сатирические штрихи. Вспомним хотя бы описание бесконечных речей о международном положении, которые на открытии трамвая в Старгороде произносят люди, хорошо потрудившиеся, но в силу нелепой инерции портящие длинными речами заслуженный праздник и себе и другим. Или эпизод взимания Бендером платы за обозрение Пролома в Пятигорске - жульническое предприятие, успех которого психологически основан на том, что экскурсанты привыкли к нелепой деляческой системе взимания городскими властями платы за осмотр чего угодно и где угодно. Сатирические картины преобладают в романе, но нет нужны грешить против истины, представляя дело так, что "Двенадцать стульев" - сатирический роман в чистом виде. Рядом с главами и эпизодами сатирическими, и притом всегда смешными, в нем есть главы, не содержащие в себе элементов сатиры. Напрасно было бы искать их, скажем, в такой главе, как "Междупланетный шахматный конгресс", или в обрисовке характера Авессалома Изнуренкова. В романе много молодого, задорного, брызжущего через край юмора. В иных местах этот по-марк-твеновски здоровый и щедрый юмор доходит до преувеличений, стоящих на грани вероятного. Однако за редкими исключениями авторам почти никогда не изменяет чувство меры, и их разноплановый, пестрый роман во всем его сложном переплетении сатирических и комических элементов остается произведением цельным, написанным единым почерком и единым дыханием.
   Второй роман Ильфа и Петрова - "Золотой теленок" - вышел в 1931 году. Один из главных героев "Двенадцати стульев" "великий комбинатор" - жулик и авантюрист Остап Бендер - перешел на страницы нового романа, где в компании трех других жуликов более мелкого масштаба принялся охотиться за миллионом рублей, раздобыв который он при всех обстоятельствах рассчитывает стать счастливым.
   В "Двенадцати стульях" поиски брильянтов мадам Петуховой были прежде всего сюжетной мотивировкой, позволявшей провести читателя через целую галерею сатирически очерченных типов. Этот сюжет лишь в конце обращался острием против самих искателей клада. Вся тщета их поисков становилась оглушительно очевидной лишь на самых последних страницах романа, когда глазам ошеломленного Воробьянинова предстали брильянты мадам Петуховой, преобразившиеся в великолепное здание рабочего клуба. В "Золотом теленке", в отличие от "Двенадцати стульев", сюжет почти с самого начала строился так, что тщета надежд Бендера на будущее преуспеяние с миллионом в кармане делалась ясной читателю гораздо раньше, чем ему самому.
   Бендер рассчитывает стать счастливым, путем вымогательства отняв миллион у другого проходимца, но этот другой - обладатель не одного, а целых десяти неправедно нажитых миллионов, подпольный миллионер Александр Иванович Корейко,- сам несчастен в условиях строящегося социализма. Нелепость его положения состоит в том, что сохранить свои деньги он может, лишь скрывая свое богатство и, следовательно, не совершая сколько-нибудь заметных трат, любая из которых может привести его к разоблачению Корейко живет в замкнутом круге, созданном условиями социализма. Он может хранить и продолжать хищнически наживать свои деньги лишь в личине скромного, в обрез живущего конторщика, понимая, что это положение не может для него перемениться, пока существует советская власть.
   В погоне за вожделенным миллионом Бендер не задумывается над тем, что, став обладателем миллиона, он разделит участь Корейко. Бендер с невероятным упорством стремится к обладанию миллионом, в то время как перед читателем уже полностью прошла судьба Корейко, человека с сорока рублями жалованья и с десятью миллионами в потрепанном чемодане, который он сдает в камеры хранения то одного, то другого вокзала.
   Здесь сатирическое начало заложено в замысле романа, в самом построении его. Если в "Двенадцати стульях" можно говорить только о преобладании сатирических картин, то "Золотой теленок" задуман и построен как произведение целиком сатирическое, и там, где авторы отступают от своего замысла, это воспринимается как слабость.
   Объекты сатирического разоблачения в "Золотом теленке" крупнее, чем в "Двенадцати стульях", и огонь по ним ведется из более тяжелой артиллерии. Первым здесь следует назвать подпольного миллионера Корейке - человека с белоглазым, невыразительным лицом и с хваткой крупного капиталистического хищника, начавшего свою звериную карьеру с прямого убийства (он похищает несколько эшелонов с хлебом, направляющихся в голодающее Поволжье). Авторы не случайно избрали именно такое, а не иное начало этой карьеры. Они обнажили всю беспощадную сущность капиталистического стяжательства Корейко, злодея не только по своей биографии, но и по своим помыслам, ибо для того, чтобы получить все, что может ему дать обладание десятью хищнически нажитыми миллионами, ему требуется не более и не менее как реставрация капитализма. Это его мечта, и в этом единственная его надежда на счастье.
   Рядом с Корейко в романе изображены те, кто помогает ему умножать его богатство. Это бюрократ и перерожденец начальник "Геркулеса" Полыхаев, его подручные Скумбриевич, Берлага и множество других жуликов и подхалимов разных мастей и рангов, присосавшихся к государственному аппарату и готовых спрятаться хоть в сумасшедший дом, лишь бы прошла стороной столь страшная для них "чистка" советских учреждений.
   Картину дополняет символическая "Воронья слободка" - коммунальная квартира, в которую авторы сселили самые причудливые олицетворения остатков старого мира, начиная от мужиковствующего экс-камергера Митрича, который, по его утверждению, "в гимназиях не обучался" (что было чистой правдой, потому что обучался он в Пажеском корпусе), и кончая выгнанным из третьего класса гимназии Васисуалием Лоханкиным. В образе этого последнего беспощадно осмеян весь тот мнимо интеллигентный сброд, который пытался претендовать на интеллектуальное превосходство, обладая образованием в объеме трех классов гимназии да десятком толстых томов с золотыми корешками на книжной полке и при этом истошно вопя о "гибели русской интеллигенции" н о посягательстве большевиков на "святыни культуры".
   Изображая "Воронью слободку", Ильф и Петров показывают, как именно оттуда, из недр старого мира, ползут миазмы человеконенавистничества, мещанства, обывательской глупости и подлости. Конец "Вороньей слободки", подожженной сразу со всех концов всеми ее жильцами, предварительно застраховавшими свое имущество,- финал глубоко символический.
   Картины работы "Геркулеса" - учреждения, уже давно занятого не прямым своим делом, а отстаиванием своих прав на пребывание в незаконно полученном помещении,- классическая сатира на бюрократизм и канцелярщину. При этом в романе превосходно показано, что эти бюрократизм и канцелярщина естественно уживаются с аферами и казнокрадством; и не только уживаются, но по закону взаимного притяжения тяготеют друг и Другу.
   Картины жизни и деятельности "Геркулеса" и картины быта "Вороньей слободки", быть может, самое долговечное из всего написанного Ильфом и Петровым. Трудно назвать в литературе что-нибудь более смешное и ядовитое, более метко бьющее по этим и в наши дни еще существующим пережиткам старого мира, чем эти блестящие страницы романа.
   Одержимый своей идеей миллиона "на блюдечке с голубой каемкой". Бендер восстанавливает подлинную биографию конторщика Корейко, попутно раскрывает секрет деятельности "Геркулеса" и, преодолев целое нагромождение препятствий, вымогает у Корейко желанный миллион. С того момента, как Бендер становится обладателем этого миллиона, начинается последняя, заключительная, часть романа, в связи с которой следует вернуться ко всей фигуре Бендера в целом, тем болев что фигура эта, не без оснований, возбуждала и возбуждает споры в критике.
   Кто же такой Остап Бендер в ту пору, когда он предстает перед нами впервые на страницах "Двенадцати стульев"? Это плут, привыкший обеспечивать себе средства к существованию не трудом, а разного рода мошенническими комбинациями, по преимуществу непосредственно не подпадающими под те или иные статьи Уголовного кодекса. Это жулик, главные свойства которого - ловкость и находчивость - проявляются при эксплуатации человеческого легковерия и простодушия, но еще чаще - жадности, косности и тупости. Будучи порождением старого мира, Бендер с особым мастерством и успехом осуществляет свои махинации там, где сталкивается с людьми той же формации.
   Однако, действуя в обоих романах на протяжении четырех лет, Бендер сталкивается все с большими трудностями, вызванными укреплением социального строя, мало приспособленного для процветания деятелей этого рода. Стремясь пореже подставлять голову под карающий меч правосудия, Бендер остерегается нападать на общественную собственность - к его услугам собственность частная, попытки овладеть которой кажутся ему не столь опасными. Именно на нее-то он и направляет свое главное внимание.
   Во времена, описанные в "Двенадцати стульях", возможности Бендера в этом смысле еще очень широки. Тут и бывший гласный городской думы "совработник" Чарушников, с которого можно тайно и вполне безопасно сорвать несколько десятков рублей на нужды мнимого эмигрантского центра; тут и нэпман Кислярский, которого, однажды подцепив на тот же крючок, нетрудно потом шантажировать; тут, наконец, и брильянты мадам Петуховой, за которыми и идет главная охота.
   В "Золотом теленке" картина начинает меняться. Отошли в прошлое остатки нэпа, Кислярский и Дядьев давно постарались затесаться в толпу работников прилавка и агентов по снабжению и раствориться там. Теперь вместо этих реальных бытовых фигур на первый план выдвинулась зловещая и в своем роде символическая фигура тайного миллионера Корейко, по замыслу авторов как бы концентрирующего в себе самое глубокое подполье старого мира.
   Биография Корейко - биография злодея. Биография Бендера - это биография разностороннего и веселого жулика, не лишенного добродушия и даже своего рода принципов товарищества в отношениях с себе подобными. Когда Бендер прибирает к рукам злобного тупицу Воробьянинова или надувает мелкую спекулянтку-вдову Грицацуеву, когда он дурачит "людоедку" Эллочку или продает пособие для сочинения газетных статей халтурщику Ухудшанскому, когда он, наконец, вымогает деньги у Кислярского, то есть при столкновениях этого ловкого пройдохи с еще более мерзкими, чем он, последышами старого мира, авторы склонны если не взять сторону Бендера, то, во всяком случае, не без удовольствия понаблюдать за его проделками.
   В еще большей мере это относится к столкновению, происходящему в "Золотом теленке" между Бендером и Корейко. Что произойдет с Бендером, когда он получит наконец свой миллион, до поры до времени остается туманным, биография же Корейко с самого начала написана с такой открытой антипатией, что читателю чем дальше, тем больше хочется, чтобы в результате столкновения с Бендером Корейко потерпел поражение.
   Происходящее в романе вполне укладывается в поговорку "Вор у вора дубинку украл". Бендер в ходе своих разыскании полностью восстанавливает чудовищную биографию подпольного миллионера, но за миллион рублей уничтожает ее, оставив Корейко безнаказанным обладателем девяти миллионов. Разумеется, заставить Бендера поступить иначе, то есть отказаться от миллиона со имя бескорыстного разоблачения Корейко, значило бы разрушить единство этого образа. Но вместе с тем история десятимиллионного состояния Корейко настолько черна, что нас не может не огорчить добродушие, с каким авторы относятся к Бендеру, когда, отпустив с миром Корейко, он остается счастливым обладателем миллиона. Миллион, принадлежавший Корейко,- это не брильянты мадам Петуховой, это поистине страшные деньги. Но, помня об этом все время, пока они были в руках у Корейко, мы, по авторской воле, сейчас же обо всем забываем, как только они переходят в руки Бендера. В руках Корейко - это страшный миллион, в руках Бендера этот миллион оказывается просто миллионом, счастливой находкой, деньгами без биографии.
   Итак, в последних главах "Золотого теленка" Бендер становится "богатым человеком". Но оказывается, что в условиях советского общества, в противовес обществу буржуазному, обладание миллионом само по себе не только не открывает неограниченных возможностей, не только не дает права на уважение или преклонение, но, наоборот, то и дело ставит "счастливого" обладателя капитала в положение глупое и смешное. Выясняется, что даже для того, чтобы получить номер в переполненной гостинице, совершенно недостаточно денег. Новоиспеченному миллионеру, чтобы получить комнату, приходится выдавать себя то за инженера, то за врача, то за писателя, то, по старой памяти, даже зa сына лейтенанта Шмидта.
   "И это путь миллионера... - с горечью размышляет Бендер. - Где уважение, где почет, где слава, где власть?" И когда, наконец, разъяренный неудачами и Измученный невозможностью удовлетворить свое тщеславие, "бледный от гордости", он вдруг, решившись, отвечает своим попутчикам-студентам на вопрос о том, не служит ли он в банке: "Нет, не служу, Я миллионер!" - результат оказывается совершенно неожиданным. Подружившиеся было с ним молодые люди немедленно оставляют его, спеша поскорее возвратить деньги за чай, которым он их только что угостил. "Я пошутил я трудящийся..." - растерянно бормочет Бендер, пытаясь удержать студентов, и в этой реплике заключена большая сила сарказма, жестокая насмешка над трагикомедией человека, который в условиях советского мира попытался заставить уважать себя. сообщив о своем богатстве.
   Главы метаний и неудач Бендера-миллионера превосходны по своему сатирическому замыслу, и было бы неверно заниматься в них розысками мелкого бытового правдоподобия. Сатира Ильфа и Петрова здесь гиперболична; в ней нет мелочного правдоподобия, но зато есть большая социальная правда.
   Однако в этих же самых главах рядом с правдой соседствует и неправда-и это неправда развития характера. Последыш старого мира, овладевший долгожданным миллионом и вдруг убедившийся в том, что этот миллион не открывает перед ним в советском обществе никаких возможностей. Бендер должен был рассвирепеть и ожесточиться на все окружающее, и в этом была бы правда его характера, в котором добродушие и веселость в конце концов оболочка, а жажда наживы-существо. В последних же главах "Золотого теленка" получилось наоборот - сущность Бендера как бы растворилась, а оболочка приобрела почти самодовлеющее значение. Растерянность и размягченность, добродушие и щедрость победили в нем волчью сущность настолько, что он дважды решает расстаться со своим миллионом, то оставляя его на пустой аллее, то сдавая на почту как посылку, адресованную в Наркомфин. Здесь неправда в развитии характера вступает в противоречие и с общим сатирическим замыслом романа и с его беспощадным по язвительности финалом, когда Бендер, обвешанный золотыми часами, орденами и портсигарами, с золотым блюдом на груди пытается добраться до своего Рио-де-Жанейро, переправившись через Днестр, и попадает в руки румынской сигуранцы. Этот финал-великолепен по своей закономерности! Но самое бегство Бендера в обетованную капиталистическую землю своей естественностью лишь подчеркивает неестественность предшествующей этому попытки затосковавшего жулика сдать нелегко доставшийся ему миллион в Наркомфин.
   Случается так, что, разбирая сатирические произведения, у нас в критике немало внимания уделяют сравнительному подсчету количества отрицательных и положительных персонажей и на этой основе порою делают выводы, чем дальше идущие, тем более далекие от существа дела. Ибо разнообразие сатирических приемов неисчерпаемо, а существо дела - острота, направленность и сила сатиры - зависит не от количества черной и белой краски, пошедшей на ее создание, а прежде всего от авторского отношения к вещам и людям, описанным в книге.
   Авторы "Двенадцати стульев" и "Золотого теленка" стоят в своих романах на позиции ясной и недвусмысленной. Они не декларируют на каждой странице свою любовь к советскому строю и советскому образу жизни, но чувством этой любви проникнута каждая страница их книг. Они по хозяйски подсмеиваются над тем, что смешно, над слабостями, нескладицами, издержками нашего роста, но со всей сатирической яростью обрушиваются на родимые пятна старого общества и здесь, как правило, бескомпромиссны и беспощадны
   Большинство персонажей романов Ильфа и Петрова-это полипы, облепившие с разных сторон корабль идущего в будущее социализма. Этот социально обреченный мирок полипов и есть основной предмет внимания сатириков. Они показывают при этом и те места, те гнезда и щели, где легче всего укореняются колонии паразитов. Однако мы все время чувствуем, что этот мирок полипов - именно мирок, а существует большой настоящий мир, при каждом решительном столкновении с которым мирок полипов несет урон, терпит неизбежное поражение. Два миллионера - "табельщик" Корейко и "сын турецкого подданного" Бендер - в нагретом и темном товарном вагоне, воздух в котором "был плотный и устойчивый, как в старом ботинке", ведут свой последний торг; а за стеною вагона празднично и шумно смыкаются Южный и Северный укладочные городки Турксиба; на брильянты мадам Петуховой строится новый рабочий клуб; идет чистка в разъеденном жучками бюрократизма и взяточничества "Геркулесе"; мощно гудя, пролетает мимо притаившихся жуликов и их полуразвалившейся "Антилопы" колонна автопробега...
   Но дадим слово самим авторам:
   "Жулики притаились в траве у самой дороги и, внезапно потеряв обычную наглость, молча смотрели на проходящую колонну.
   Полотнища ослепительного света полоскались на дороге. Машины мягко скрипели, пробегая мимо поверженных антилоповцев. Прах летел из-под колес. Протяжно завывали клаксоны. Ветер метался во все стороны. В минуту все исчезло, и только долго колебался и прыгал в темноте рубиновый фонарик последней машины.
   Настоящая жизнь пролетела мимо, радостно трубя и сверкая лаковыми крыльями".
   Можно ли более ясно, чем в этих символических строках, выразить позицию авторов и смысл их сатиры, можно ли более ясно сказать о цели, во имя которой написана каждая строка их смешных и талантливых книг.
  

Константин Симонов

  
  

ДВЕНАДЦАТЬ СТУЛЬЕВ

  

Посвящается Валентину Петровичу Катаеву

  
  

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТАРГОРОДСКИЙ ЛЕВ

ГЛАВА 1. БЕЗЕНЧУК И "НИМФЫ"

  
   В уездном городе N было так много парикмахерских заведений и бюро похоронных процессий, что казалось, жители города рождаются лишь затем, чтобы побриться, остричься, освежить голову вежеталем и сразу же умереть. А на самом деле в уездном городе N люди рождались, брились и умирали довольно редко. Жизнь города N была тишайшей. Весенние вечера были упоительны, грязь под луною сверкала, как антрацит, и вся молодежь города до такой степени была влюблена в секретаршу месткома коммунальников, что это мешало ей собирать членские взносы.
   Вопросы любви и смерти не волновали Ипполита Матвеевича Воробьянинова, хотя этими вопросами по роду своей службы он ведал с девяти утра до пяти вечера ежедневно с получасовым перерывом для завтрака.
   По утрам, выпив из морозного, с жилкой, стакана свою порцию горячего молока, поданного Клавдией Ивановной, он выходил из полутемного домика на просторную, полную диковинного весеннего света улицу имени товарища Губернского. Это была приятнейшая из улиц, какие встречаются в уездных городах. По левую руку за волнистыми зеленоватыми стеклами серебрились гробы похоронного бюро "Нимфа". Справа за маленькими, с обвалившейся замазкой окнами угрюмо возлежали дубовые пыльные и скучные гробы гробовых дел мастера Безенчука. Далее "Цирульный мастер Пьер и Константин" обещал своим потребителям "холю ногтей" и "ондулянсион на дому". Еще дальше расположилась гостиница с парикмахерской, а за нею на большом пустыре стоял палевый теленок и нежно лизал поржавевшую, прислоненную к одиноко торчащим воротам вывеску:
   ПОГРЕБАЛЬНАЯ КОНТОРА "Милости просим"
   Хотя похоронных дел было множество, но клиентура у них была небогатая. "Милости просим" лопнуло еще за три года до того, как Ипполит Матвеевич осел в городе N, а мастер Безенчук пил горькую и даже однажды пытался заложить в ломбарде свой лучший выставочный гроб.
   Люди в городе N умирали редко, и Ипполит Матвеевич знал это лучше кого бы то ни было, потому что служил в загсе, где ведал столом регистрации смертей и браков.
   Стол, за которым работал Ипполит Матвеевич, походил на старую надгробную плиту. Левый угол его был уничтожен крысами. Хилые его ножки тряслись под тяжестью пухлых папок табачного цвета с записями, из которых можно было почерпнуть все сведения о родословных жителей города N и о генеалогических дровах, произросших на скудной уездной почве.
   В пятницу 15 апреля 1927 года Ипполит Матвеевич, как обычно, проснулся в половине восьмого и сразу же просунул нос в старомодное пенсне с золотой дужкой. Очков он не носил. Однажды, решив, что носить пенсне не гигиенично, Ипполит Матвеевич направился к оптику и купил очки без оправы, с позолоченными оглоблями. Очки с первого раза ему понравились, но жена (это было незадолго до ее смерти) нашла, что в очках он-вылитый Милюков, и он отдал очки дворнику. Дворник, хотя и не был близорук, к очкам привык и носил их с удовольствием.
   - Бонжур! - пропел Ипполит Матвеевич самому себе, спуская ноги с постели. "Бонжур" указывало на то, что Ипполит Матвеевич проснулся в добром расположении. Сказанное при пробуждении "гут морген" обычно значило, что печень пошаливает, что пятьдесят два года-не шутка и что погода нынче сырая. Ипполит Матвеевич сунул сухощавые ноги в довоенные штучные брюки, завязал их у щиколоток тесемками и погрузился в короткие мягкие сапоги с узкими квадратными носами. Через пять минут на Ипполите Матвеевиче красовался лунный жилет, усыпанный мелкой серебряной звездой, и переливчатый люстриновый пиджачок. Смахнув со своих седин оставшиеся после умывания росинки, Ипполит Матвеевич зверски пошевелил усами, в нерешительности потрогал рукою шероховатый подбородок, провел щеткой по коротко остриженным алюминиевым волосам и, учтиво улыбаясь, двинулся навстречу входившей в комнату теще - Клавдии Ивановне.
   - Эпполе-эт, - прогремела она, - сегодня я видела дурной сон.
   Слово "сон" было произнесено с французским прононсом.
   Ипполит Матвеевич поглядел на тещу сверху вниз. Его рост доходил до ста восьмидесяти пяти сантиметров, и с такой высоты ему легко и удобно было относиться к теще с некоторым пренебрежением. Клавдия Ивановна продолжала:
   - Я видела покойную Мари с распущенными волосами и в золотом кушаке.
   От пушечных звуков голоса Клавдии Ивановны дрожала чугунная лампа с ядром, дробью и пыльными стеклянными цацками.
   - Я очень встревожена. Боюсь, не случилось бы чего.
   Последние слова были произнесены с такой силой, что каре волос на голове Ипполита Матвеевича колыхнулось в разные стороны. Он сморщил лицо и раздельно сказал:
   - Ничего не будет, маман. За воду вы уже вносили?
   Оказывается, что не вносили. Калоши тоже не были помыты. Ипполит Матвеевич не любил своей тещи. Клавдия Ивановна была глупа, и ее преклонный возраст не позволял надеяться на то, что она когданибудь поумнеет. Скупа она была до чрезвычайности, и только бедность Ипполита Матвеевича не давала развернуться этому захватывающему чувству. Голос у нее был такой силы и густоты, что ему позавидовал бы Ричард Львиное Сердце, от крика которого, как известно, приседали кони. И кроме того, - что было самым ужасным,- Клавдия Ивановна видела сны. Она видела их всегда. Ей снились девушки в кушаках, лошади, обшитые желтым драгунским кантом, дворники, играющие на арфах, архангелы в сторожевых тулупах, прогуливающиеся по ночам с колотушками в руках, и вязальные спицы, которые сами собой прыгали по комнате, производя огорчительный звон. Пустая старуха была Клавдия Ивановна. Вдобавок ко всему под носом у нее выросли усы, и каждый ус был похож на кисточку для бритья.
   Ипполит Матвеевич, слегка раздраженный, вышел из дому.
   У входа в свое потасканное заведение стоял, прислонясь к дверному косяку и скрестив руки, гробовых дел мастер Безенчук. От систематических крахов своих коммерческих начинаний и от долговременного употребления внутрь горячительных напитков глаза мастера были ярко-желтыми, как у кота, и горели неугасимым огнем.
   - Почет дорогому гостю! - прокричал он скороговоркой, завидев Ипполита Матвеевича.- С добрым утром!
   Ипполит Матвеевич вежливо приподнял запятнанную касторовую шляпу,
   - Как здоровье тещеньки, разрешите узнать?
   - Мр-мр-мр,- неопределенно ответил Ипполит Матвеевич и, пожав прямыми плечами, проследовал дальше.
   - Ну, дай бог здоровьичка, - с горечью сказал Безенчук,- одних убытков сколько несем, туды его в качель!
   И снова, скрестив руки на груди, прислонился к двери.
   У врат похоронного бюро "Нимфа" Ипполита Матвеевича снова попридержали.
   Владельцев "Нимфы" было трое. Они враз поклонились Ипполиту Матвеевичу и хором осведомились о здоровье тещи.
   - Здорова, здорова,- ответил Ипполит Матвеевич,- что ей делается! Сегодня золотую девушку видела, распущенную. Такое ей было видение во сне. Три "нимфа" переглянулись и громко вздохнули. Все эти разговоры задержали Ипполита Матвеевича в пути, и он, против обыкновения, пришел на службу тогда, когда часы, висевшие над лозунгом "Сделал свое дело-и уходи", показывали пять минут десятого.
   Ипполита Матвеевича за большой рост, а особенно за усы, прозвали в учреждении Мацистом, хотя у настоящего Мациста никаких усов не было.
   Вынув из ящика стола синюю войлочную подушечку, Ипполит Матвеевич положил ее на стол, придал усам правильное направление (параллельно линии стола) и сел на подушечку, немного возвышаясь над тремя своими сослуживцами. Ипполит Матвеевич не боялся геморроя, он боялся протереть брюки и потому пользовался синим войлоком.
   За всеми манипуляциями советского служащего застенчиво следили двое молодых людей - мужчина и девица. Мужчина в суконном на вате пиджаке был совершенно подавлен служебной обстановкой, запахом ализариновых чернил, часами, которые часто н тяжело дышали, а в особенности строгим плакатом "Сделал свое дело - и уходи". Хотя дела своего мужчина в пиджаке еще и не начинал, но уйти ему уже хотелось. Ему казалось, что дело, по которому он пришел, настолько незначительно, что из-за него совестно беспокоить такого видного седого гражданина, каким был Ипполит Матвеевич. Ипполит Матвеевич и сам понимал, что у пришедшего дело маленькое, что оно терпит, а потому, раскрыв скоросшиватель No 2 и дернув щечкой, углубился в бумаги. Девица, в длинном жакете, обшитом блестящей черной тесьмой, пошепталась с мужчиной и, теплея от стыда, стала медленно подвигаться к Ипполиту Матвеевичу.
   - Товарищ, - сказала она,- где тут...
   Мужчина в пиджаке радостно вздохнул и неожиданно для самого себя гаркнул:
   - Сочетаться!
   Ипполит Матвеевич внимательно поглядел на перильца, за которыми стояла чета.
   - Рождение? Смерть?
   - Сочетаться,- повторил мужчина в пиджаке н растерянно оглянулся по сторонам.
   Девица прыснула. Дело было на мази. Ипполит Матвеевич с ловкостью фокусника принялся за работу. Записал старушечьим почерком имена новобрачных в толстые книги, строго допросил свидетелей, за которыми невеста сбегала во двор, долго и нежно дышал на квадратные штампы и, привстав, оттискивал их на потрепанных паспортах. Приняв от молодоженов два рубля и выдав квитанцию, Ипполит Матвеевич сказал, усмехнувшись: "За совершение таинства",- и поднялся во весь свой прекрасный рост, по привычке выкатив грудь (в свое время он нашивал корсет). Толстые желтые лучи солнца лежали на его плечах, как эполеты. Вид у него был несколько смешной, но необыкновенно торжественный. Двояковогнутые стекла пенсне лучились белым прожекторным светом. Молодые стояли, как барашки.
   - Молодые люди,- заявил Ипполит Матвеевич выспренно,- позвольте вас поздравить, как говаривалось раньше, с законным браком. Очень, оч-чень приятно видеть таких молодых людей, как вы, которые, держась за руки, идут к достижению вечных идеалов. Очень, оч-чень приятно!
   Произнесши эту тираду, Ипполит Матвеевич пожал новобрачным руки, сел и, весьма довольный собою, продолжал чтение бумаг из скоросшивателя No 2.
   За соседним столом служащие хрюкнули в чернильницы.
   Началось спокойное течение служебного дня. Никто не тревожил стол регистрации смертей и браков. В окно было видно, как граждане, поеживаясь от весеннего холодка, разбредались по своим домам. Ровно в полдень запел петух в кооперативе "Плуг и молот". Никто этому не удивился. Потом раздались металлическое кряканье и клекот мотора, С улицы имени товарища Губернского выкатился плотный клуб фиолетового дыма. Клекот усилился. Из-за дыма вскоре появились контуры уисполкомовского автомобиля Гос. No 1 с крохотным радиатором и громоздким кузовом. Автомобиль, барахтаясь в грязи, пересек Старопанскую площадь и, колыхаясь, исчез в ядовитом дыму. Служащие долго еще стояли у окна, комментируя происшествие и ставя его в связь с возможным сокращением штата. Через некоторое время по деревянным мосткам осторожно прошел мастер Безенчук. Он целыми днями шатался по городу, выпытывая, не умер ли кто.
   Служебный день подходил к концу. На соседней желтенькой с белым колокольне что есть мочи забили в колокола. Дрожали стекла. С колокольни посыпались галки, помитинговали над площадью и унеслись. Вечернее небо леденело над опустевшей площадью. Ипполиту Матвеевичу пора было уходить. Все, что имело родиться в этот день, родилось и было записано в толстые книги. Все желающие повенчаться были повенчаны и тоже записаны в толстые книги. И не было лишь, к явному разорению гробовщиков, ни одного смертного случая. Ипполит Матвеевич сложил дела, спрятал в ящик войлочную подушечку, распушил гребенкой усы и уже было, мечтая об огнедышащем супе, собрался пойти прочь, как дверь канцелярии распахнулась, на пороге ее появился гробовых дел мастер Безенчук.
   - Почет дорогому гостю,- улыбнулся Ипполит Матвеевич.- Что скажешь?
   Хотя дикая рожа мастера и сияла в наступивших сумерках, но сказать он ничего не смог.
   - Ну?- спросил Ипполит Матвеевич более строго.
   - "Нимфа", туды ее в качель, разве товар дает?- смутно молвил гробовой мастер.- Разве ж она может покупателя удовлетворить? Гроб - он одного лесу сколько требует...
   - Чего? - спросил Ипполит Матвеевич.
   - Да вот "Нимфа"... Их три семейства с одной торговлишки живут. Уже у них и матерьял не тот, и отделка похуже, и кисть жидкая, туды ее в качель. А я - фирма старая. Основан в тысяча девятьсот седьмом году. У меня гроб - огурчик, отборный, любительский...
   - Ты что же это, с ума сошел? - кротко спросил Ипполит Матвеевич и двинулся к выходу.- Обалдеешь ты среди гробов.
   Безенчук предупредительно рванул дверь, пропустил Ипполита Матвеевича вперед, а сам увязался за ним, дрожа как бы от нетерпения.
   - Еще когда "Милости просим" было, тогда верно! Против ихнего глазету ни одна фирма, даже в самой Твери, выстоять не могла,- туды ее в качель. А теперь, прямо скажу, лучше моего товара нет. И не ищите даже.
   Ипполит Матвеевич с гневом обернулся, посмотрел секунду на Безенчука сердито и зашагал несколько быстрее. Хотя никаких неприятностей по службе с ним сегодня не произошло, но почувствовал он себя довольно гадостно.
   Три владельца "Нимфы" стояли у своего заведения в тех же позах, в каких Ипполит Матвеевич оставил их утром. Казалось, что с тех пор они не сказали
   - друг другу ни слова, но разительная перемена в лицах, таинственная удовлетворенность, темно мерцавшая в их глазах, показывала, что им известно кое-что значительное.
   При виде своих коммерческих врагов Безенчук отчаянно махнул рукой, остановился и зашептал вслед Воробьянинову:
   - Уступлю за тридцать два рублика.
   Ипполит Матвеевич поморщился и ускорил шаг.
   - Можно в кредит,- добавил Безенчук. Трое же владельцев "Нимфы" ничего не говорили. Они молча устремились вслед за Воробьяниновым, беспрерывно снимая на ходу картузы и вежливо кланяясь.
   Рассерженный вконец глупыми приставаниями гробовщиков, Ипполит Матвеевич быстрее обыкновенного взбежал на крыльцо, раздраженно соскреб о ступеньку грязь и, испытывая сильнейшие приступы аппетита, вошел в сени. Навстречу ему из комнаты вышел пышущий жаром священник церкви Фрола и Лавра отец Федор. Подобрав правой рукой рясу и не обращая внимания на Ипполита Матвеевича, отец Федор пронесся к выходу.
   Тут Ипполит Матвеевич заметил излишнюю чистоту, новый режущий глаза беспорядок в расстановке немногочисленной мебели и ощутил щекотание в носу, происшедшее от сильного лекарственного запаха. В первой комнате Ипполита Матвеевича встретила соседка, агрономша Кузнецова. Она зашептала и замахала руками:
   - Ей хуже, она только что исповедовалась. Не стучите сапогами.
   - Я не стучу,- покорно ответил Ипполит Матвеевич.- Что же случилось?
   Мадам Кузнецова подобрала губы и показала рукой на дверь второй комнаты:
   - Сильнейший сердечный припадок. И, повторяя явно чужие слова, понравившиеся ей своей значительностью, добавила:
   - Не исключена возможность смертельного исхода. Я сегодня весь день на ногах. Прихожу утром за мясорубкой, смотрю - дверь открыта, в кухне никого, в этой комнате тоже, ну, я думаю, что Клавдия Ивановна пошла за мукой для куличей. Она давеча собиралась. Мука теперь, сами знаете, если не купишь заранее...
   Мадам Кузнецова долго еще рассказывала бы про муку, про дороговизну и про то, как она нашла Клавдию Ивановну лежащей у изразцовой печки в совершенно мертвенном состоянии, но стон, раздавшийся из соседней комнаты, больно поразил слух Ипполита Матвеевича. Он быстро перекрестился слегка онемевшей рукой и прошел в комнату тещи.
  

ГЛАВА II. КОНЧИНА МАДАМ ПЕТУХОВОЙ

  
   Клавдия Ивановна лежала на спине, подсунув одну руку под голову. Голова ее была в чепце интенсивно абрикосового цвета, который был в какой-то моде в каком-то году, когда дамы носили

Категория: Книги | Добавил: Armush (24.11.2012)
Просмотров: 292 | Комментарии: 4 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа