Главная » Книги

Ильф Илья, Петров Евгений - Двенадцать стульев, Страница 4

Ильф Илья, Петров Евгений - Двенадцать стульев


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

лет. Тело он имел чистое, полное и доброкачественное. Зубы все были на месте. В голове, как ребенок во чреве матери, мягко шевелился свежий армянский анекдот. Жизнь казалась ему прекрасной. Теща была побеждена, денег было много, на будущий год он замышлял новое путешествие за границу.
   Но не знал Ипполит Матвеевич, что через год, в мае, умрет его жена, а в июле возникнет война с Германией. Он считал, что к пятидесяти годам будет губернским предводителем, не зная того, что в 18-м году его выгонят из собственного дома и он, привыкший к удобному и сытому безделью, покинет потухший Старгород, чтобы в товаро-пассажирском поезде бежать куда глаза глядят.
   Ипполит Матвеевич, сидя на балконе, видел в своем воображении мелкую рябь остендского взморья, графитные кровли Парижа, темный лак и сияние медных кнопок международных вагонов, но не воображал себе Ипполит Матвеевич (а если бы и воображал, то все равно не понял бы) хлебных очередей, замерзшей постели, масляного каганца, сыпно-тифозного бреда и лозунга "Сделал свое дело - и уходи" в канцелярии загса уездного города N.
   Не знал Ипполит Матвеевич, сидя на балконе, и того, что через четырнадцать лет еще крепким мужчиной он вернется назад в Старгород и снова войдет в те самые ворота, над которыми он сейчас сидит, войдет чужим человеком, чтобы искать клад своей тещи, сдуру запрятанный ею в гамбсовский стул, на котором ему так удобно сейчас сидеть и, глядя на полыхающий фейерверк с горящим в центре императорским гербом, мечтать о том, как прекрасна жизнь.

Глава четвертая

Глава VII. Великий комбинатор

  
   В половине двенадцатого с северо-запада, со стороны деревни Чмаровки, в Старгород вошел молодой человек лет двадцати восьми. За ним бежал беспризорный.
   - Дядя! - весело кричал он. - Дай десять копеек!
   Молодой человек вынул из кармана налитое яблоко и подал его беспризорному, но тот не отставал. Тогда пешеход остановился, иронически посмотрел на мальчика и воскликнул:
   - Может быть, тебе дать еще ключ от квартиры, где деньги лежат?
   Зарвавшийся беспризорный понял всю беспочвенность своих претензий и немедленно отстал.
   Молодой человек солгал: у него не было ни денег, ни квартиры, где они могли бы лежать, ни ключа, которым можно было бы эту квартиру отпереть. У него не было даже пальто. В город молодой человек вошел в зеленом, узком, в талию, костюме. Его могучая шея была несколько раз обернута старым шерстяным шарфом, ноги были в лаковых штиблетах с замшевым верхом апельсинного цвета. Носков под штиблетами не было. В руке молодой человек держал астролябию.
   "О, Баядерка, ти-ри-рим, ти-ри-ра!" - запел он, подходя к привозному рынку.
   Тут для него нашлось много дела. Он втиснулся в шеренгу продавцов, торговавших на развале, выставил вперед астролябию и серьезным голосом стал кричать:
   - Кому астролябию?! Дешево продается астролябия! Для делегаций и женотделов скидка!
   Неожиданное предложение долгое время не рождало спроса. Делегации домашних хозяек больше интересовались дефицитными товарами и толпились у мануфактурных палаток. Мимо продавца астролябии уже два раза прошел агент Старгуброзыска. Но так как астролябия ни в какой мере не походила на украденную вчера из канцелярии Маслоцентра пишущую машинку, агент перестал магнетизировать молодого человека глазами и ушел.
   К обеду астролябия была продана интеллигентному слесарю за три рубля.
   - Сама меряет, - сказал молодой человек, передавая астролябию покупателю, - было бы что мерять.
   Освободившись от хитрого инструмента, веселый молодой человек пообедал в столовой "Уголок вкуса" и пошел осматривать город. Он прошел Советскую улицу, вышел на Красноармейскую (бывшая Большая Пушкинская), пересек Кооперативную и снова очутился на Советской. Но это была уже не та Советская, которую он прошел, - в городе было две Советских улицы. Немало подивившись этому обстоятельству, молодой человек очутился на улице Ленских событий (бывшей Денисовской). Подле красивого двухэтажного особняка No 28 с вывеской "СССР, РСФСР. 2-й дом социального обеспечения Старгубстраха" молодой человек остановился, чтобы прикурить у дворника, который сидел на каменной скамеечке при воротах.
   - А что, отец, - спросил молодой человек, затянувшись, - невесты у вас в городе есть?
   Старик дворник ничуть не удивился.
   - Кому и кобыла невеста, - ответил он, охотно ввязываясь в разговор.
   - Больше вопросов не имею, - быстро проговорил молодой человек.
   И сейчас же задал новый вопрос:
   - В таком доме, да без невест?
   - Наших невест, - возразил дворник, - давно на том свете с фонарями ищут. У нас тут государственная богадельня, старухи живут на полном пенсионе.
   - Понимаю. Это которые еще до исторического материализма родились?
   - Уж это верно. Когда родились, тогда и родились.
   - А в этом доме что было до исторического материализма?
   - Когда было?
   - Да тогда, при старом режиме?
   - А при старом режиме барин мой жил.
   - Буржуй?
   - Сам ты буржуй! Он не буржуй был. Предводитель дворянства.
   - Пролетарий, значит?
   - Сам ты пролетарий! Сказано тебе - предводитель.
   Разговор с умным дворником, слабо разбиравшимся в классовой структуре общества, продолжался бы еще бог знает сколько времени, если бы молодой человек не взялся за дело решительно.
   - Вот что, дедушка, - молвил он, - неплохо бы вина выпить.
   - Ну, угости.
   На час оба исчезли, а когда вернулись назад, дворник был уже вернейшим другом молодого человека.
   - Так я у тебя переночую, - говорил он.
   - По мне хоть всю жизнь живи, раз хороший человек.
   Добившись так быстро своей цели, гость проворно спустился в дворницкую, снял апельсиновые штиблеты и растянулся на скамейке, обдумывая план действий на завтра.
   Звали молодого человека - Остап Бендер. Из своей биографии он обычно сообщал только одну подробность: "Мой папа, - говорил он, - был турецко-подданный". Сын турецко-подданного за свою жизнь переменил много занятий. Живость характера, мешавшая ему посвятить себя какому-нибудь одному делу, постоянно кидала его в разные концы страны и теперь привела в Старгород без носков, без ключа, без квартиры и без денег.
   Лежа в теплой до вонючести дворницкой, Остап Бендер отшлифовывал в мыслях два возможных варианта своей карьеры.
   Можно было сделаться многоженцем и спокойно переезжать из города в город, таская за собой новый чемодан с захваченными у дежурной жены ценными вещами.
   А можно было еще завтра же пойти в Стардеткомиссию и предложить им взять на себя распространение еще не написанной, но гениально задуманной картины "Большевики пишут письмо Чемберлену", по популярной картине художника Репина - "Запорожцы пишут письмо султану". В случае удачи этот вариант мог бы принести рублей четыреста.
   Оба варианта были задуманы Остапом во время его последнего пребывания в Москве. Вариант с многоженством родился под влиянием вычитанного в вечерней газете судебного отчета, где ясно указывалось, что некий многоженец получил всего два года без строгой изоляции. Вариант No 2 родился в голове Бендера, когда он по контрамарке обозревал выставку АХРР.
   Однако оба варианта имели свои недостатки. Начать карьеру многоженца без дивного, серого в яблоках, костюма было невозможно. К тому же нужно было иметь хотя бы десять рублей для представительства и обольщения. Можно было, конечно, жениться и в походном зеленом костюме, потому что мужская сила и красота Бендера были совершенно неотразимы для провинциальных Маргарит на выданье, но это было бы, как говорил Остап: "Низкий сорт. Не чистая работа". С картиной тоже не все обстояло гладко. Могли встретиться чисто технические затруднения. Удобно ли будет рисовать т. Калинина в папахе и белой бурке, а т. Чичерина - голым по пояс. В случае чего можно, конечно, нарисовать всех персонажей картины в обычных костюмах, но это уже не то.
   - Не будет того эффекта! - произнес Остап вслух.
   Тут он заметил, что дворник уже давно о чем-то горячо говорит. Оказывается, дворник предался воспоминаниям о бывшем владельце дома.
   - Полицмейстер ему честь отдавал... Приходишь к нему, положим буду говорить, на Новый год с поздравлением - трешку дает... На Пасху, положим буду говорить, - еще трешку. Да, положим, в день ангела ихнего поздравляешь... Ну, вот одних поздравительных за год рублей пятнадцать и набежит... Медаль даже обещался мне представить. "Я, - говорит, - хочу, чтоб дворник у меня с медалью был". Так и говорил: "Ты, Тихон, считай себя уже с медалью"...
   - Ну и что, дали?
   - Ты погоди... "Мне, - говорит, - дворника без медали не нужно". В Санкт-Петербург поехал за медалью. Ну, в первый раз, буду говорить, не вышло. Господа чиновники не захотели. "Царь, - говорят, - за границу уехал, сейчас невозможно". Приказал мне барин ждать. "Ты, - говорит, - Тихон, жди, без медали не будешь"...
   - А твоего барина что, шлепнули? - неожиданно спросил Остап.
   - Никто не шлепал. Сам уехал. Что ему тут было с солдатней сидеть... А теперь медали за дворницкую службу дают?
   - Дают. Могу тебе выхлопотать.
   Дворник с уважением посмотрел на Бендера.
   - Мне без медали нельзя. У меня служба такая.
   - Куда ж твой барин уехал?
   - А кто его знает! Люди говорили, в Париж уехал.
   - А!.. Белой акации, цветы эмиграции... Он, значит, эмигрант?
   - Сам ты эмигрант... В Париж, люди говорят, уехал. А дом под старух забрали... Их хоть каждый день поздравляй - гривенника не получишь!.. Эх! Барин был!..
   В этот момент над дверью задергался ржавый звонок. Дворник, кряхтя, поплелся к двери, открыл ее и в сильнейшем замешательстве отступил.
   На верхней ступеньке стоял Ипполит Матвеевич Воробьянинов, черноусый и черноволосый. Глаза его сияли под пенсне довоенным блеском.
   - Барин! - страстно замычал Тихон. - Из Парижа!
   Ипполит Матвеевич, смущенный присутствием в дворницкой постороннего, голые фиолетовые ступни которого только сейчас увидел из-за края стола, смутился и хотел было бежать, но Остап Бендер живо вскочил и низко склонился перед Ипполитом Матвеевичем.
   - У нас хотя и не Париж, но милости просим к нашему шалашу.
   - Здравствуй, Тихон, - вынужден был сказать Ипполит Матвеевич, - я вовсе не из Парижа. Чего тебе это взбрело в голову?
   Но Остап Бендер, длинный благородный нос которого явственно чуял запах жареного, не дал дворнику и пикнуть.
   - Понимаю, - сказал он, кося глазом, - вы не из Парижа. Конечно. Вы приехали из Конотопа навестить свою покойную бабушку...
   Говоря так, он нежно обнял очумевшего дворника и выставил его за дверь прежде, чем тот понял, что случилось, а когда опомнился, то мог сообразить лишь то, что из Парижа приехал барин, что его, Тихона, выставили из дворницкой и что в левой руке его зажат бумажный рубль. Глядя на бумажку, дворник так растрогался, что направился в пивную и заказал себе пару горшановского пива.
   Тщательно заперев на крючок за дворником дверь, Бендер обернулся к все еще стоявшему среди комнаты Воробьянинову и сказал:
   - Спокойно, все в порядке. Моя фамилия - Бендер! Может, слыхали?
   - Не слышал, - нервно ответил Ипполит Матвеевич.
   - Ну да, откуда же в Париже может быть известно имя Остапа Бендера? Тепло теперь в Париже? Хороший город. У меня там двоюродная сестра замужем. Недавно прислала мне шелковый платок в заказном письме...
   - Что за чепуха! - воскликнул Ипполит Матвеевич. - Какие платки? Я приехал не из Парижа, а из...
   - Понимаю. Из Моршанска.
   Ипполит Матвеевич никогда еще не имел дела с таким темпераментным молодым человеком, как Бендер, и почувствовал себя просто плохо.
   - Ну, знаете, я пойду, - сказал он.
   - Куда же вы пойдете? Вам некуда торопиться. ГПУ к вам само придет.
   Ипполит Матвеевич не нашелся, что ответить, расстегнул пальто с осыпавшимся бархатным воротником и сел на лавку, недружелюбно глядя на Бендера.
   - Я вас не понимаю, - сказал он упавшим голосом.
   - Это не страшно. Сейчас поймете. Одну минуточку.
   Остап надел на голые ноги апельсиновые штиблеты, прошелся по комнате и начал:
   - Вы через какую границу? Польскую? Финляндскую? Румынскую? Должно быть, дорогое удовольствие. Один мой знакомый переходил недавно границу, он живет в Славуте, с нашей стороны, а родители его жены в Леденятах, с той стороны. По семейному делу поссорился он с женой, а она из обидчивой фамилии. Плюнула ему в рожу и удрала через границу к родителям. Этот знакомый посидел дня три один и видит - дело плохо: обеда нет, в комнате грязно, и решил помириться. Вышел ночью и пошел через границу к тестю. Тут его пограничники и взяли, пришили дело, посадили на шесть месяцев, а потом исключили из профсоюза. Теперь, говорят, жена прибежала назад, дура, а муж в допре сидит. Она ему передачу носит... А вы тоже через польскую границу переходили?
   - Честное слово, - вымолвил Ипполит Матвеевич, чувствуя неожиданную зависимость от разговорчивого молодого человека, ставшего на его дороге к бриллиантам, - честное слово, я подданный РСФСР. В конце концов я могу вам показать паспорт...
   - При современном развитии печатного дела на Западе напечатать советский паспорт - это такой пустяк, что об этом смешно говорить... Один мой знакомый доходил до того, что печатал даже доллары. А вы знаете, как трудно подделать американские доллары? Там бумага с такими, знаете, разноцветными волосками. Нужно большое знание техники. Он удачно сплавлял их на московской черной бирже; потом оказалось, что его дедушка, известный валютчик, покупал их в Киеве и совершенно разорился, потому что доллары были все-таки фальшивые. Так что вы со своим паспортом тоже можете прогадать.
   Ипполит Матвеевич, рассерженный тем, что вместо энергичных поисков бриллиантов он сидит в вонючей дворницкой и слушает трескотню молодого нахала о темных делах его знакомых, все же никак не решался уйти. Он чувствовал сильную робость при мысли о том, что неизвестный молодой человек разболтает по всему городу, что приехал бывший предводитель. Тогда - всему конец, а может быть, еще в ГПУ посадят.
   - Вы все-таки никому не говорите, что меня видели, - просительно сказал Ипполит Матвеевич, - могут и впрямь подумать, что я эмигрант.
   - Вот! Вот это конгениально. Прежде всего актив: имеется эмигрант, вернувшийся в родной город. Пассив: он боится, что его заберут в ГПУ.
   - Да ведь я же вам тысячу раз говорил, что я не эмигрант!
   - А кто вы такой? Зачем вы сюда приехали?
   - Ну, приехал из города N по делу.
   - По какому делу?
   - Ну, по личному делу.
   - И после этого вы говорите, что вы не эмигрант?.. Один мой знакомый тоже приехал...
   Тут Ипполит Матвеевич, доведенный до отчаяния историями о знакомых Бендера и видя, что его не собьешь с позиции, покорился.
   - Хорошо, - сказал он, - я вам все объясню.
   "В конце концов без помощника трудно, - подумал Ипполит Матвеевич, - а жулик он, кажется, большой. Такой может быть полезен".
  

Глава VIII. Бриллиантовый дым

  
   Ипполит Матвеевич снял с головы пятнистую касторовую шляпу, расчесал усы, из которых, при прикосновении гребешка, вылетела дружная стайка небольших электрических искр, и, решительно откашлявшись, рассказал Остапу Бендеру, первому встреченному им проходимцу, все, что ему было известно о бриллиантах со слов умирающей тещи.
   В продолжение рассказа Остап несколько раз вскакивал и, обращаясь к железной печке, восторженно вскрикивал:
   - Лед тронулся, господа присяжные заседатели! Лед тронулся!
   А уже через час оба сидели за шатким столиком и, упираясь друг в друга головами, читали длинный список драгоценностей, некогда украшавших тещины пальцы, шею, уши, грудь и волосы.
   Ипполит Матвеевич, поминутно поправляя колебавшееся на носу пенсне, с ударением произносил:
   - Три нитки жемчуга... Хорошо помню... Две по сорок бусин, а одна большая - в сто десять... Бриллиантовый кулон... Клавдия Ивановна говорила, что 4000 стоит, старинной работы...
   Дальше шли кольца, не обручальные кольца, толстые, глупые и дешевые, а тонкие, легкие, с впаянными в них чистыми, умытыми бриллиантами; тяжелые ослепительные подвески, кидающие на маленькое женское ухо разноцветный огонь; браслеты в виде змей с изумрудной чешуей; фермуар, на который ушел урожай с 500 десятин пшеницы; жемчужное колье, которое было бы по плечу разве только знаменитой опереточной примадонне; венцом всего была сорокатысячная диадема.
   Ипполит Матвеевич оглянулся. По темным углам зачумленной дворницкой вспыхивал и дрожал изумрудный весенний свет. Бриллиантовый дым держался под потолком. Жемчужные бусы катились по столу и прыгали по полу. Драгоценный мираж потрясал комнату.
   Взволнованный Ипполит Матвеевич очнулся только от звуков голоса Остапа.
   - Выбор неплохой. Камни, я вижу, подобраны со вкусом. Сколько вся эта музыка стоила?
   - Тысяч семьдесят - семьдесят пять.
   - Мгу... Теперь, значит, стоит полтораста тысяч.
   - Неужели так много? - обрадованно спросил Воробьянинов.
   - Не меньше. Только вы, дорогой товарищ из Парижа, плюньте на все это.
   - Как плюнуть?!
   - Слюной, - ответил Остап, - как плевали до эпохи исторического материализма. Ничего не выйдет.
   - Как же так?
   - А вот как. Сколько было стульев?
   - Дюжина. Гостиный гарнитур.
   - Давно, наверно, сгорел ваш гостиный гарнитур в печках.
   Воробьянинов так испугался, что даже встал с места.
   - Спокойно, спокойно. За дело берусь я. Заседание продолжается. Кстати, нам с вами нужно заключить небольшой договорчик.
   Тяжело дышавший Ипполит Матвеевич кивком головы выразил свое согласие. Тогда Остап Бендер начал вырабатывать условия.
   - В случае реализации клада я, как непосредственный участник концессии и технический руководитель дела, получаю шестьдесят процентов, а соцстрах можете за меня не платить. Это мне все равно.
   Ипполит Матвеевич посерел.
   - Это грабеж среди бела дня.
   - А сколько же вы думали мне предложить?
   - Н-н-ну, пять процентов, ну, десять, наконец. Вы поймите, ведь это же 15 000 рублей!
   - Больше вы ничего не хотите?
   - Н-нет.
   - А может быть, вы хотите, чтобы я работал даром, да еще дать вам ключ от квартиры, где деньги лежат, и сказать вам, где нет милиционера?
   - В таком случае - простите! - сказал Воробьянинов в нос. - У меня есть все основания думать, что я и один справлюсь со своим делом.
   - Ага! В таком случае - простите, - возразил великолепный Остап, - у меня есть не меньшие основания, как говорил Энди Таккер, предполагать, что и я один смогу справиться с вашим делом.
   - Мошенник! - закричал Ипполит Матвеевич, задрожав.
   Остап был холоден.
   - Слушайте, господин из Парижа, а знаете ли вы, что наши бриллианты почти что у меня в кармане! И вы меня интересуете постольку, поскольку я хочу обеспечить вашу старость!
   Тут только Ипполит Матвеевич понял, какие железные лапы схватили его за горло.
   - Двадцать процентов, - сказал он угрюмо.
   - И мои харчи? - насмешливо спросил Остап.
   - Двадцать пять.
   - И ключ от квартиры?
   - Да ведь это тридцать семь с половиной тысяч!
   - К чему такая точность? Ну так и быть - пятьдесят процентов. Половина - ваша, половина - моя.
   Торг продолжался. Остап еще уступил. Он, из уважения к личности Воробьянинова, соглашался работать из сорока процентов.
   - Шестьдесят тысяч! - кричал Воробьянинов.
   - Вы довольно пошлый человек, - возражал Бендер, - вы любите деньги больше, чем надо.
   - А вы не любите денег? - взвыл Ипполит Матвеевич голосом флейты.
   - Я не люблю.
   - Зачем же вам шестьдесят тысяч?
   - Из принципа!
   Ипполит Матвеевич только дух перевел.
   - Ну что, тронулся лед? - добавил Остап.
   Воробьянинов запыхтел и покорно сказал:
   - Тронулся.
   - Ну, по рукам, уездный предводитель команчей! Лед тронулся! Лед тронулся, господа присяжные заседатели!
   После того как Ипполит Матвеевич, обидевшись на прозвище "предводителя команчей", потребовал извинений и Остап, произнося извинительную речь, назвал его фельдмаршалом, - приступили к выработке диспозиции.
   В это время дворник Тихон пропивал в пивной "Фазис" рубль, чудесным образом попавший в его руку. Пять слепых гармонистов, тесно прижавшись друг к другу, сидели на крохотном деревянном островке, морщась от долетавших до них брызг пивного прибоя.
   Появлением барина и тремя бутылками пива дворник был растроган до глубины души. Все казалось ему превосходным: и барин, и пиво, и даже предостерегающий плакат: "Прозба непреличными словами не выражатся". Слово "не" давно уже было вырвано с мясом каким-то весельчаком. И эта особенность страшно смешила дворника Тихона. Дворник крутил головой и бормотал:
   - Выдумали же, дьяволы!
   Насмеявшись вдоволь, дворник Тихон взял последнюю свою бутылку и пошел к соседнему столику, за которым сидели совершенно ему не знакомые штатские молодые люди.
   - А что, солдатики, - спросил Тихон, подсаживаясь, - верно говорят, что помещикам землю скоро отдавать будут?
   Молодые люди загоготали. Один из них спросил:
   - Ты-то сам из помещиков будешь?
   - Мы из дворников, - ответил Тихон, - а, буду говорить, помещик, положим, вернулся. И ему земли не дадут?
   - Ну ясно, дура ты, не дадут.
   Тихон очень удивился, допил пиво, опьянел еще больше и заболботал что-то несуразное про вернувшегося барина. Молодые люди насилу высадили его из-за своего столика.
   - Барин, - бормотал Тихон, - медаль даст. Приехал мой барин.
   - Ну и дурак же! - подытожили молодые люди. - Это чей дворник?
   - Вдовьего дома. Бывшего Воробьянинского.
   - Вернется он сюда, как же! Ему и заграницей неплохо.
   - А может, вернулся - в спецы метит.
   В полночь дворник Тихон, хватаясь руками за все попутные палисадники и надолго приникая к столбам, тащился в свою пещеру. На его несчастье было новолунье.
   - А! Пролетарий умственного труда! Работник метлы! - воскликнул Остап, завидя согнутого в колесо дворника.
   Дворник замычал низким и страстным голосом, каким иногда, среди ночной тишины, вдруг горячо и хлопотливо начинает мычать унитаз.
   - Это конгениально, - сообщил Остап Ипполиту Матвеевичу, - а ваш дворник довольно-таки большой пошляк. Разве можно так напиваться на рубль?
   - М-можно, - сказал неожиданно прозревший дворник.
   - Послушай, Тихон, - начал Ипполит Матвеевич, - не знаешь ли ты, дружок, что с моей мебелью?
   Остап осторожно поддерживал Тихона, чтобы речь могла свободно литься из его широко открытого рта. Ипполит Матвеевич в напряжении ждал. Но из дворницкого рта, в котором зубы росли не подряд, а через один, вырвался оглушающий крик:
   - Бывывывали дни вессселые...
   Дворницкая наполнилась громом и звоном. Дворник трудолюбиво и старательно исполнял свой хорал, не пропуская ни единого слова. Он ревел, двигаясь по комнате, то бессознательно ныряя под стол, то ударяясь картузом о медную цилиндрическую гирю "ходиков", то становясь на одно колено. Ему было страшно весело.
   Ипполит Матвеевич совсем потерялся.
   - Придется отложить опрос свидетелей до утра, - сказал Остап. - Будем спать.
   Дворника, тяжелого во сне, как комод, перенесли на скамью. Воробьянинов и Остап спали вдвоем на дворницкой кровати. У Остапа под пиджаком оказалась рубашка "ковбой" в черную и красную клетку. Под рубашкой "ковбой" не было уже больше ничего. Зато у Ипполита Матвеевича под известным уже читателю лунным жилетом оказался еще один - гарусный, ярко-голубой.
   - Жилет прямо на продажу, - завистливо сказал Бендер, - он мне как раз подойдет. Продайте.
   Ипполиту Матвеевичу неудобно было отказывать своему новому компаньону и непосредственному участнику концессии, и он, морщась, согласился продать его за свою цену - восемь рублей.
   - Деньги после реализации нашего клада, - заявил Бендер, принимая от Воробьянинова еще теплый жилет.
   - Нет, я так не могу, - сказал Ипполит Матвеевич, краснея. - Позвольте жилет обратно.
   Деликатная натура Остапа возмутилась.
   - Но ведь это же лавочничество! - закричал он. - Начинать полуторастотысячное дело и ссориться из-за восьми рублей! Учитесь жить широко!..
   Ипполит Матвеевич покраснел еще больше, вынул маленький блокнотик и каллиграфически записал: "25/IV-27 г. выдано т. Бендеру р. - 8". Остап заглянул в книжечку.
   - Ого! Если вы уже открываете мне лицевой счет, то хоть ведите его правильно. Заведите дебет, заведите кредит. В дебет не забудьте занести 60 000 рублей, которые вы мне должны, а в кредит - жилет. Сальдо в мою пользу - 59 992 рубля. Еще можно жить.
   После этого Остап заснул беззвучным детским сном. А Ипполит Матвеевич снял с себя шерстяные напульсники, баронские сапоги и, оставшись в заштопанном егерском белье, посапывая, полез под одеяло. Ему было очень неудобно. С внешней стороны, где не хватало одеяла, было холодно, а с другой стороны его жгло молодое, полное трепетных идей тело великого комбинатора.
   Всем троим снились сны.
   Воробьянинову снились сны черные: микробы, угрозыск, бархатные толстовки и гробовых дел мастер Безенчук в смокинге, но небритый.
   Остап видел вулкан Фудзи-Яму, заведующего Маслотрестом и Тараса Бульбу, продающего открытки с видами Днепростроя.
   А дворнику снилось, что из конюшни ушла лошадь. Во сне он искал ее до самого утра и, не найдя, проснулся разбитый и мрачный. Долго, с удивлением, смотрел он на спящих в его постели людей. Ничего не поняв, он взял метлу и направился на улицу исполнять свои прямые обязанности: подбирать конские яблоки и кричать на богоделок.
  

Глава IX. Следы "Титаника"

  
   Ипполит Матвеевич проснулся по привычке в половине восьмого, пророкотал "гут морген" и направился к отливу, находившемуся тут же в дворницкой. Он умывался с наслаждением, отплевывался, причитал и тряс головой, чтобы избавиться от воды, набежавшей в уши. Вытираться было приятно, но, отняв от лица полотенце, Ипполит Матвеевич увидел, что оно испачкано тем радикально-черным цветом, которым с позавчерашнего дня были окрашены его горизонтальные усы. Сердце Ипполита Матвеевича сразу потухло. Он бросился к своему карманному зеркальцу, которое лежало на стуле. В зеркальце отразился большой нос и зеленый, как молодая травка, левый ус. Ипполит Матвеевич поспешно передвинул зеркальце направо. Правый ус был того же омерзительного цвета. Нагнув голову, словно желая забодать зеркальце, несчастный увидел, что радикальный черный цвет еще господствовал в центре каре, но по краям был обсажен тою же травянистой каймой. Все существо Ипполита Матвеевича издало такой громкий стон, что Остап Бендер открыл свои чистые голубые глаза.
   - Вы с ума сошли! - воскликнул Бендер и сейчас же сомкнул свои сонные вежды.
   - Товарищ Бендер, - умоляюще зашептала жертва "Титаника".
   Остап проснулся после многих толчков и уговоров. Он внимательно посмотрел на Ипполита Матвеевича и радостно засмеялся. Отвернувшись от директора-учредителя концессии, главный руководитель работ и технический директор содрогался, хватался за спинку кровати, кричал "не могу" и снова бушевал.
   - С вашей стороны это нехорошо, товарищ Бендер! - сказал Ипполит Матвеевич, с дрожью шевеля зелеными усами.
   Это придало новые силы уже изнемогшему было Остапу. Чистосердечный его смех продолжался еще минут десять. Отдышавшись, он сразу сделался очень серьезным.
   - Что вы на меня смотрите такими злыми глазами, как солдат на вошь? Вы на себя посмотрите.
   - Но ведь мне аптекарь говорил, что это будет радикально-черный цвет. Не смывается ни холодной, ни горячей водой, ни мыльной пеной, ни керосином... Контрабандный товар.
   - Контрабандный? Всю контрабанду делают в Одессе, на Малой Арнаутской улице. Покажите флакон... И потом посмотрите. Вы читали это?
   - Читал.
   - А вот это, маленькими буквами? Тут ясно сказано, что после мытья горячей и холодной водой или мыльной пеной и керосином волосы надо не вытирать, а сушить на солнце или у примуса... Почему вы не сушили? Куда вы теперь пойдете с этой зеленой липой?
   Ипполит Матвеевич был подавлен. Вошел Тихон. Увидя барина в зеленых усах, он перекрестился и попросил опохмелиться.
   - Выдайте рубль герою труда, - предложил Остап, - и, пожалуйста, не записывайте на мой счет! Это ваше интимное дело с бывшим сослуживцем... Подожди, отец, не уходи, дельце есть.
   Остап завел с дворником беседу о мебели, и уже через пять минут концессионеры знали все. Всю мебель в 1919 году увезли в жилотдел, за исключением одного гостиничного стула, который сперва находился во владении Тихона, а потом был забран у него завхозом 2-го дома соцобеса.
   - Так он что - здесь в доме?
   - Здесь и стоит.
   - А скажи, дружок, - замирая спросил Воробьянинов, - когда стул у тебя был, ты его... не чинил?
   - Чинить его невозможно. В старое время работа была хорошая. Еще тридцать лет такой стул может выстоять.
   - Ну иди, дружок, возьми еще рубль, да смотри не говори, что я приехал.
   - Могила, гражданин Воробьянинов.
   Услав дворника и прокричав "лед тронулся", Остап Бендер снова обратился к усам Ипполита Матвеевича:
   - Придется снова красить. Давайте деньги - пойду в аптеку. Ваш "Титаник" ни к черту не годится, только собак красить... Вот в старое время была красочка!.. Мне один беговой профессор рассказал волнующую историю. Вы интересовались бегами? Нет? Жалко. Волнующая вещь. Так вот... Был такой знаменитый жулик, граф Друцкий. Он проиграл на бегах пятьсот тысяч. Король проигрыша. И вот, когда у него уже, кроме долгов, ничего не было и граф подумывал о самоубийстве, один жучок дал ему за 50 рублей замечательный совет. Граф уехал и через год вернулся с орловским рысаком-трехлеткой. После этого граф не только вернул свои деньги, но даже выиграл еще тысяч триста. Его орловец Маклер с отличным аттестатом всегда приходил первым. На дерби он на целый корпус обошел Мак-Магона. Гром!.. Но тут Курочкин (слышали?) замечает, что все орловцы начинают менять масть - один только Маклер, как дуся, не меняет цвета. Скандал был неслыханный! Графу дали три года. Оказалось, что Маклер не орловец, а перекрашенный метис, а метисы гораздо резвее орловцев, и их к ним на версту не подпускают. Каково?.. Вот это красочка! Не то что ваши усы!..
   - Но аттестат? У него ведь был отличный аттестат?
   - Такой же, как этикетка на вашем "Титанике", - фальшивый! Давайте деньги на новую краску.
   Остап вернулся с новой микстурой.
   - "Наяда". Возможно, что лучше вашего "Титаника". Снимайте пиджак!
   Начался обряд перекраски, но "изумительный каштановый цвет, придающий волосам нежность и пушистость", смешавшись с зеленью "Титаника", неожиданно окрасил голову и усы Ипполита Матвеевича в краски солнечного спектра.
   Ничего еще не евший с утра, Воробьянинов злобно ругал все парфюмерные заводы, как государственные, так и подпольные, находящиеся в Одессе на Малой Арнаутской улице.
   - Таких усов, должно быть, нет даже у Аристида Бриана, - бодро заметил Остап, - но жить с такими ультрафиолетовыми волосами в Советской России не рекомендуется. Придется сбрить.
   - Я не могу, - скорбно ответил Ипполит Матвеевич, - это невозможно.
   - Что, усы дороги вам как память?
   - Не могу, - повторил Воробьянинов, понуря голову.
   - Тогда вы всю жизнь сидите в дворницкой, а я пойду за стульями. Кстати, первый стул над нашей головой.
   - Брейте!
   Разыскав ножницы, Бендер мигом отхватил усы, и они, взращиваемые Ипполитом Матвеевичем десятилетиями, бесшумно свалились на пол. С головы падали волосы радикально-черного цвета, зеленые и ультрафиолетовые. Покончив со стрижкой, технический директор достал из кармана старую бритву "Жиллет", а из бумажника запасное лезвие, - стал брить почти плачущего Ипполита Матвеевича.
   - Последний ножик на вас трачу. Не забудьте записать на мой дебет два рубля за бритье и стрижку.
   Содрогаясь от горя, Ипполит Матвеевич все-таки спросил:
   - Почему же так дорого. Везде стоит сорок копеек.
   - За конспирацию, товарищ фельдмаршал, - быстро ответил Бендер.
   Страдания человека, которому безопасной бритвой бреют голову, - невероятны. Это Ипполит Матвеевич понял с самого начала операции. Посередине Остап прервал свое ужасное дело и сладко спросил:
   - Бритвочка не беспокоит?
   - Конечно, беспокоит, - застрадал Воробьянинов.
   - Почему же она вас беспокоит, господин предводитель? Она ведь не советская, а заграничная.
   Но конец, который бывает всему, пришел.
   - Готово. Заседание продолжается! Нервных просят не смотреть! Теперь вы похожи на Боборыкина, известного автора-куплетиста.
   Ипполит Матвеевич отряхнул с себя мерзкие клочья, бывшие так недавно красивыми сединами, умылся и, ощущая на всей голове сильное жжение, в сотый раз сегодня уставился в зеркало. То, что он увидел, ему неожиданно понравилось. На него смотрело искаженное страданиями, но довольно юное лицо актера без ангажемента.
   - Ну, марш вперед, труба зовет! - закричал Остап. - Я по следам в жилотдел, или, вернее, в тот дом, в котором когда-то был жилотдел, а вы к старухам!
   - Я не могу, - сказал Ипполит Матвеевич, - мне очень тяжело будет войти в собственный дом.
   - Ах, да!.. Волнующая история! Барон-изгнанник! Ладно! Идите в жилотдел, а здесь поработаю я. Сборный пункт - в дворницкой. Парад-алле!

Глава пятая

Глава X. Голубой воришка

  
   Завхоз 2-го дома Старсобеса был застенчивый ворюга. Все существо его протестовало против краж, но не красть он не мог. Он крал, и ему было стыдно. Крал он постоянно, постоянно стыдился, и поэтому его хорошо бритые щечки всегда горели румянцем смущения, стыдливости, застенчивости и конфуза. Завхоза звали Александром Яковлевичем, а жену его Александрой Яковлевной. Он называл ее Сашхен, она звала его Альхен. Свет не видывал еще такого голубого воришки, как Александр Яковлевич.
   Он был не только завхозом, но и вообще заведующим. Прежнего зава за грубое обращение с воспитанницами семь месяцев назад сняли с работы и назначили капельмейстером симфонического оркестра. Альхен ничем не напоминал своего невоспитанного начальника. В порядке уплотненного рабочего дня он принял на себя управление домом и с пенсионерками обращался отменно вежливо, проводя в доме важные реформы и нововведения.
   Остап Бендер потянул тяжелую дубовую дверь воробьяниновского особняка и очутился в вестибюле. Здесь пахло подгоревшей кашей. Из верхних помещений неслась разноголосица, похожая на отдаленное "ура" в цепи. Никого не было, и никто не появился. Вверх вела двумя маршами дубовая лестница с лаковыми некогда ступенями. Теперь в ней торчали только кольца, а самих медных прутьев, прижимавших когда-то ковер к ступенькам, не было.
   "Предводитель команчей жил, однако, в пошлой роскоши", - думал Остап, подымаясь наверх.
   В первой же комнате, светлой и просторной, сидели в кружок десятка полтора седеньких старушек в платьях из наидешевейшего туальденора мышиного цвета. Напряженно вытянув сухие шеи и глядя на стоявшего в центре человека в цветущем возрасте, старухи пели:
  
   Слышен звон бубенцов издалека.
   Это тройки знакомый разбег.
   А вдали простирался широко
   Белым саваном искристый снег.
  
   Предводитель хора, в серой толстовке из того же туальденора и туальденоровых брюках, отбивал такт обеими руками и, вертясь, покрикивал:
   - Дисканты, тише! Кокушкина - слабее!
<

Другие авторы
  • Кушнер Борис Анисимович
  • Воронский Александр Константинович
  • Шкапская Мария Михайловна
  • Белинский Виссарион Григорьевич
  • Лонгфелло Генри Уодсворт
  • Зелинский Фаддей Францевич
  • Сорель Шарль
  • Северин Дмитрий Петрович
  • Ольденбург Сергей Фёдорович
  • Олешев Михаил
  • Другие произведения
  • Дорошевич Влас Михайлович - Перед весной
  • Куницын Александр Петрович - Изображение взаимной связи государственных сведений
  • Перец Ицхок Лейбуш - Избранные стихотворения
  • Аксаков Сергей Тимофеевич - Статьи и заметки
  • Брусянин Василий Васильевич - Облетели цветы, догорели огни
  • Зелинский Фаддей Францевич - Осада Коринфа (Байрона)
  • Сумароков Александр Петрович - О стопосложении
  • Аксаков Иван Сергеевич - Журналистика - выражение общественного мнения, а не какая-нибудь законодательная власть
  • Чернышевский Николай Гаврилович - Нынешние английские виги
  • Бунин Иван Алексеевич - Чернозем
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 348 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа