Главная » Книги

Ильф Илья, Петров Евгений - Двенадцать стульев, Страница 16

Ильф Илья, Петров Евгений - Двенадцать стульев


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

узья вступили в гулкий вестибюль театра Колумба. Воробьянинов бросился к кассе и прочел расценку на места.
   - Все-таки, - сказал он, - очень дорого. Шестнадцатый ряд - три рубля.
   - Как я не люблю, - заметил Остап, - этих мещан, провинциальных простофиль! Куда вы полезли? Разве вы не видите, что это касса?
   - Ну а куда же, ведь без билета не пустят!
   - Киса, вы пошляк. В каждом благоустроенном театре есть два окошечка. В окошечко кассы обращаются только влюбленные и богатые наследники. Остальные граждане (их, как можете заметить, подавляющее большинство) обращаются непосредственно в окошечко администратора.
   И действительно, перед окошечком кассы стояло человек пять скромно одетых людей. Возможно, это были богатые наследники или влюбленные. Зато у окошечка администратора господствовало оживление. Там стояла цветная очередь. Молодые люди в фасонных пиджаках и брюках того покроя, который провинциалу может только присниться, уверенно размахивали записочками от знакомых им режиссеров, артистов, редакций, театрального костюмера, начальника района милиции и прочих, тесно связанных с театром лиц, как-то: членов ассоциации теа- и кинокритиков, общества "Слезы бедных матерей", школьного совета "Мастерской циркового эксперимента" и какого-то "ФОРТИНБРАСА при УМСЛОПОГАСЕ". Человек восемь стояли с записками от Эспера Эклеровича.
   Остап врезался в очередь, растолкал фортинбрасовцев и, крича - "мне только справку, вы же видите, что я даже калош не снял", - пробился к окошечку и заглянул внутрь.
   Администратор трудился, как грузчик. Светлый бриллиантовый пот орошал его жирное лицо. Телефон тревожил его поминутно и звонил с упорством трамвайного вагона, пробирающегося через Смоленский рынок.
   - Да! - кричал он. - Да! Да! В восемь тридцать!
   Он с лязгом вешал трубку, чтобы снова ее схватить.
   - Да! Театр Колумба! Ах, это вы, Сегидилья Марковна? Есть, есть, конечно, есть. Бенуар!.. А Бука не придет? Почему? Грипп? Что вы говорите? Ну, хорошо!.. Да, да, до свиданья, Сегидилья Марковна...
   - Театр Колумба!!! Нет! Сегодня никакие пропуска не действительны! Да, но что я могу сделать? Моссовет запретил!..
   - Театр Колумба!!! Ка-ак? Михаил Григорьевич? Скажите Михаилу Григорьевичу, что днем и ночью в театре Колумба его ждет третий ряд, место у прохода...
   Рядом с Остапом бурлил и содрогался мужчина с полным лицом, брови которого беспрерывно поднимались и опадали.
   - Какое мне дело! - говорил ему администратор.
   Хунтов (это был человек, созвучный эпохе) негордой скороговоркой просил контрамарку.
   - Никак! - сказал администратор. - Сами понимаете. Моссовет!
   - Да, - мямлил Хунтов, - но Московское отделение Ленинградского общества драматических писателей и оперных композиторов согласовало с Павлом Федоровичем...
   - Не могу и не могу... Следующий!
   - Позвольте, Яков Менелаевич, мне же в Московском отделении Ленинградского общества драматических писателей и оперных композиторов...
   - Ну, что я с вами сделаю?.. Нет, не дам! Вам что, товарищ?
   Хунтов, почувствовав, что администратор дрогнул, снова залопотал:
   - Поймите же, Яков Менелаевич, Московское отделение Ленинградского общества драматических писателей и оперных компози...
   Этого администратор не перенес. Всему есть предел. Ломая карандаши и хватаясь за телефонную трубку, Менелаевич нашел для Хунтова место у самой люстры.
   - Скорее, - крикнул он Остапу, - вашу бумажку.
   - Два места, - сказал Остап очень тихо, - в партере.
   - Кому?
   - Мне.
   - А кто вы такой, чтоб я вам давал места?
   - А я все-таки думаю, что вы меня знаете.
   - Не узнаю.
   Но взгляд незнакомца был так чист, так ясен, что рука администратора сама отвела Остапу два места в одиннадцатом ряду.
   - Ходят всякие, - сказал администратор, пожимая плечами, очередному умслопогасу, - кто их знает, кто они такие... Может быть, он из Наркомпроса?.. Кажется, я его видел в Наркомпросе... Где я его видел?
   И, машинально выдавая пропуска счастливым теа- и кинокритикам, притихший Яков Менелаевич продолжал вспоминать, где он видел эти чистые глаза.
   Когда все пропуска были выданы и в фойе уменьшили свет, Яков Менелаевич вспомнил: эти чистые глаза, этот уверенный взгляд он видел в Таганской тюрьме в 1922 году, когда и сам сидел там по пустяковому делу.
   Театр Колумба помещался в особняке. Поэтому зрительный зал его был невелик, фойе непропорционально огромны, курительная ютилась под лестницей. На потолке была изображена мифологическая охота. Театр был молод и занимался дерзаниями в такой мере, что был лишен субсидии. Существовал он второй год и жил, главным образом, летними гастролями.
   Из одиннадцатого ряда, где сидели концессионеры, послышался смех. Остапу понравилось музыкальное вступление, исполненное оркестрантами на бутылках, кружках Эсмарха, саксофонах и больших полковых барабанах. Свистнула флейта, и занавес, навевая прохладу, расступился.
   К удивлению Воробьянинова, привыкшего к классической интерпретации "Женитьбы", Подколесина на сцене не было. Порыскав глазами, Ипполит Матвеевич увидел свисающие с потолка фанерные прямоугольники, выкрашенные в основные цвета солнечного спектра. Ни дверей, ни синих кисейных окон не было. Под разноцветными прямоугольниками танцевали дамочки в больших, вырезанных из черного картона шляпах. Бутылочные стоны вызвали на сцену Подколесина, который врезался в толпу дамочек верхом на Степане. Подколесин был наряжен в камергерский мундир. Разогнав дамочек словами, которые в пьесе не значились, Подколесин возопил:
   - Степа-ан!
   Одновременно с этим он прыгнул в сторону и замер в трудной позе. Кружки Эсмарха загремели.
   - Степа-а-ан! - повторил Подколесин, делая новый прыжок.
   Но так как Степан, стоящий тут же и одетый в барсовую шкуру, не откликался, Подколесин трагически спросил:
   - Что же ты молчишь, как Лига Наций?
   - Оченно я Чемберлена испужался, - ответил Степан, почесывая барсовую шкуру.
   Чувствовалось, что Степан оттеснит Подколесина и станет главным персонажем осовремененной пьесы.
   - Ну что, шьет портной сюртук?
   Прыжок. Удар по кружкам Эсмарха. Степан с усильем сделал стойку на руках и в таком положении ответил:
   - Шьет.
   Оркестр сыграл попурри из "Чио-чио-сан". Все это время Степан стоял на руках. Лицо его залилось краской.
   - А что, - спросил Подколесин, - не спрашивал ли портной, на что, мол, барину такое хорошее сукно?
   Степан, который к тому времени сидел уже в оркестре и обнимал дирижера, ответил:
   - Нет, не спрашивал. Разве он депутат английского парламента?
   - А не спрашивал ли портной, не хочет ли, мол, барин жениться?
   - Портной спрашивал, не хочет ли, мол, барин платить алименты!
   После этого свет погас, и публика затопала ногами. Топала она до тех пор, покуда со сцены не послышался голос Подколесина:
   - Граждане! Не волнуйтесь! Свет потушили нарочно, по ходу действа. Этого требует вещественное оформление.
   Публика покорилась. Свет так и не зажигался до конца акта. В полной темноте гремели барабаны. С фонарями прошел отряд военных в форме гостиничных швейцаров. Потом, как видно, на верблюде, приехал Кочкарев. Судить обо всем этом можно было из следующего диалога:
   - Фу, как ты меня испугал! А еще на верблюде приехал!
   - Ах, ты заметил, несмотря на темноту?! А я хотел преподнести тебе сладкое вер-блюдо!
   В антракте концессионеры прочли афишу:
  

ЖЕНИТЬБА

текст - Н. В. Гоголя

стихи - М. Шершеляфамова

литмонтаж - И. Антиохийского

музыкальное сопровождение - Х. Иванова

Автор спектакля - Ник. Сестрин

Вещественное оформление - Симбиевич-Синдиевич. Свет - Платон Плащук. Звуковое оформление - Галкина, Палкина, Малкина, Чалкина и Залкинда. Грим - мастерской КРУЛТ. Парики - Фома Кочура. Мебель - древесных мастерских ФОРТИНБРАСА при УМСЛОПОГАСЕ им. Валтасара. Инструктор акробатики - Жоржетта Тираспольских. Гидравлический пресс под управлением монтера Мечникова.

Афиша набрана, сверстана и отпечатана в школе ФЗУ КРУЛТ.

  
   - Вам нравится? - робко спросил Ипполит Матвеевич.
   - А вам?
   Ипполит Матвеевич побоялся и сказал:
   - Очень интересно, только Степан какой-то странный.
   - А мне не понравилось, - сказал Остап, - в особенности то, что мебель у них каких-то мастерских ВОГОПАСА. Не приспособили ли они наши стулья на новый лад?
   Эти опасения оказались напрасными. В начале же второго акта все четыре стула были вынесены на сцену неграми в цилиндрах.
   Сцена сватовства вызвала наибольший интерес зрительного зала. В ту минуту, когда на протянутой через весь зал проволоке начала спускаться Агафья Тихоновна, страшный оркестр Х. Иванова произвел такой шум, что от него одного Агафья Тихоновна должна была бы упасть на публику. Но Агафья держалась на сцене прекрасно. Она была в трико телесного цвета и в мужском котелке. Балансируя зеленым зонтиком с надписью: "Я хочу Подколесина", она переступала по проволоке, и снизу всем были видны ее грязные пятки. С проволоки она спрыгнула прямо на стул. Одновременно с этим все негры, Подколесин, Кочкарев в балетных пачках и сваха в костюме вагоновожатого сделали обратное сальто. Затем все отдыхали пять минут, для сокрытия чего был снова погашен свет.
   Женихи были очень смешны - в особенности Яичница. Вместо него выносили большую яичницу на сковороде. На моряке была мачта с парусом.
   Напрасно купец Стариков кричал, что его душат патент и уравнительные. Он не понравился Агафье Тихоновне. Она вышла замуж за Степана. Оба принялись уписывать яичницу, которую подал им обратившийся в лакея Подколесин. Кочкарев с Феклой спели куплеты про Чемберлена и про алименты, которые британский министр взимает у Германии. На кружках Эсмарха сыграли отходную. И занавес, навевая прохладу, захлопнулся.
   - Я доволен спектаклем, - сказал Остап, - стулья в целости. Но нам медлить нечего. Если Агафья Тихоновна будет ежедневно на него гукаться, то он недолго проживет.
   Молодые люди в фасонных пиджаках, толкаясь и смеясь, вникали в тонкости вещественного и звукового оформления.
   На лестнице раздавался снисходительный голос Хунтова.
   - Да. Я пишу оперу. В Московском отделении Ленинградского общества драматических писателей и оперных композиторов мне говорили...
   И долго еще расходившаяся публика слышала барабанную дробь человека, созвучного эпохе:
   - Согласитесь с тем, что Московское отделение Ленинградского общества драматических писателей и оперных композиторов...
   - Ну, - сказал Остап, - вам, Кисочка, надо бай-бай. Завтра с утра нужно за билетами становиться. Театр в семь вечера выезжает ускоренным в Нижний. Так что вы берите два жестких места для сидения до Нижнего, Курской дороги. Не беда - посидим. Всего одна ночь.
   На другой день весь театр Колумба сидел в буфете Курского вокзала. Симбиевич-Синдиевич, приняв меры к тому, чтобы вещественное оформление пошло этим же поездом, закусывал за столиком. Вымочив в пиве усы, он тревожно спрашивал монтера:
   - Что, гидравлический пресс не сломают в дороге?
   - Беда с этим прессом, - отвечал Мечников, - работает он у нас пять минут, а возить его целое лето придется.
   - А с "прожектором времен" тебе легче было, из пьесы "Порошок идеологии"?
   - Конечно, легче. Прожектор хоть и больше был, но зато не такой ломкий.
   За соседним столиком сидела Агафья Тихоновна - молоденькая девушка с ногами твердыми и блестящими, как кегли. Вокруг нее хлопотало звуковое оформление - Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд.
   - Вы вчера мне не в ногу подавали, - жаловалась Агафья Тихоновна, - я так свалиться могу.
   Звуковое оформление загалдело:
   - Что ж делать! Две кружки лопнули!
   - Разве теперь достанешь заграничную кружку Эсмарха? - кричал Галкин.
   - Зайдите в Госмедторг. Не то что кружки Эсмарха - термометра купить нельзя! - поддержал Палкин.
   - А вы разве и на термометрах играете? - ужаснулась девушка.
   - На термометрах мы не играем, - заметил Залкинд, - но из-за этих проклятых кружек прямо-таки заболеваешь - приходится мерить температуру.
   Автор спектакля и главный режиссер Ник. Сестрин прогуливался с женою по перрону. Подколесин с Кочкаревым хлопнули по три рюмки и наперебой ухаживали за Жоржеттой Тираспольских.
   Концессионеры, пришедшие за два часа до отхода поезда, совершали уже пятый рейс вокруг сквера, разбитого перед вокзалом.
   Голова у Ипполита Матвеевича кружилась. Погоня за стульями входила в решающую стадию. Удлиненные тени лежали на раскаленной мостовой. Пыль садилась на мокрые потные лица. Подкатывали пролетки, пахло бензином, наемные машины высаживали пассажиров. Навстречу им выбегали Ермаки Тимофеевичи, уносили чемоданы, и овальные их бляхи сияли на солнце. Муза дальних странствий хватала за горло.
   - Ну, пойдем и мы, - сказал Остап.
   Ипполит Матвеевич покорно повернулся. Тут он столкнулся лицом к лицу с гробовых дел мастером Безенчуком.
   - Безенчук! - сказал он в крайнем удивлении. - Ты как сюда попал?
   Безенчук снял шапку и радостно остолбенел.
   - Господин Воробьянинов! - закричал он. - Почет дорогому гостю!
   - Ну, как дела?
   - Плохи дела, - ответил гробовых дел мастер.
   - Что же так?
   - Клиента ищу. Не идет клиент.
   - "Нимфа" перебивает?
   - Куды ей! Она меня разве перебьет? Случаев нет. После вашей тещеньки один только Пьер и Константин перекинулся.
   - Да что ты говоришь? Неужели умер?
   - Умер, Ипполит Матвеевич. На посту своем умер. Брил аптекаря нашего Леопольда и умер. Люди говорили, разрыв внутренности произошел, а я так думаю, что покойник от этого аптекаря лекарством надышался и не выдержал.
   - Ай-яй-яй, - бормотал Ипполит Матвеевич, - ай-яй-яй. Ну что ж, значит, ты его и похоронил?
   - Я и похоронил. Кому ж другому? Разве "Нимфа", туды ее в качель, кисть дает?
   - Одолел, значит?
   - Одолел. Только били меня потом. Чуть сердце у меня не выбили. Милиция отняла. Два дня лежал. Спиртом лечился.
   - Растирался?
   - Нам растираться не к чему.
   - А сюда тебя зачем принесло?
   - Товар привез.
   - Какой же товар?
   - Свой товар. Проводник знакомый помог провезти задаром в почтовом вагоне. По знакомству.
   Ипполит Матвеевич только сейчас заметил, что поодаль от Безенчука на земле стоял штабель гробов. Один из них Ипполит Матвеевич быстро опознал. Это был большой дубовый и пыльный гроб с безенчуковской витрины.
   - Восемь штук, - сказал Безенчук самодовольно, - один к одному. Как огурчики.
   - А кому тут твой товар нужен? Тут своих мастеров довольно.
   - А гриб?
   - Какой гриб?
   - Эпидемия. Мне Прусис сказал, что в Москве гриб свирепствует, что хоронить людей не в чем. Весь материал перевели. Вот я и решил дела поправить.
   Остап, прослушавший весь этот разговор с любопытством, вмешался.
   - Слушай, ты, папаша. Это в Париже грипп свирепствует.
   - В Париже?
   - Ну да. Поезжай в Париж. Там подмолотишь! Правда, будут некоторые затруднения с визой, но ты, папаша, не грусти. Если Бриан тебя полюбит, ты заживешь недурно - устроишься лейб-гробовщиком при парижском муниципалитете. А здесь и своих гробовщиков хватит.
   Безенчук дико огляделся. Действительно. На площади, несмотря на уверения Прусиса, трупы не валялись, люди бодро держались на ногах, и некоторые из них даже смеялись.
   Поезд давно уже унес и концессионеров, и театр Колумба, и прочую публику, а Безенчук все еще стоял ошалело над своими гробами.
   В наступившей темноте его глаза горели желтым неугасимым огнем.
  

Часть третья -
Сокровище мадам Петуховой

Глава шестнадцатая

Глава XXXIV. Волшебная ночь на Волге

  
   Влево от пассажирских дебаркадеров Волжского Государственного речного пароходства, под надписью: "Чаль за кольцы, решетку береги, стены не касайся", стоял великий комбинатор со своим другом и ближайшим помощником Кисой Воробьяниновым.
   Страдальческие крики пароходов пугали предводителя. В последнее время он стал пуглив, как кролик. Ночь, проведенная без сна в жестком вагоне почтового поезда Москва - Нижний Новгород, оставила на лице Ипполита Матвеевича тени, пятна и пыльные морщины.
   Над пристанями хлопали флаги. Дым, курчавый, как цветная капуста, валил из пароходных труб. Шла погрузка парохода "Антон Рубинштейн", стоявшего у дебаркадера No 2. Грузчики вонзали железные когти в тюки хлопка. На пристани выстроились в каре чугунные горшки, лежали мокросоленые кожи, бунты проволоки, ящики с листовым стеклом, клубки сноповязального шпагата, жернова, двухцветные костистые сельскохозяйственные машины, деревянные вилы, обшитые дерюгой корзинки с молодой черешней и сельдяные бочки.
   У дебаркадера No 4 стоял теплоход "Парижская коммуна". Вниз по реке он должен был уйти по расписанию только в шесть часов вечера, но уже и теперь, в одиннадцатом часу, по его белым опрятным палубам прогуливались пассажиры, приехавшие утром из Москвы.
   "Скрябина" не было. Это очень беспокоило Ипполита Матвеевича.
   - Что вы переживаете? - спросил Остап. - Вообразите себе, что "Скрябин" здесь. Ну, как вы на него попадете? Если бы у нас даже были деньги на покупку билета, то и тогда бы ничего не вышло. Пароход этот пассажиров не берет.
   Остап еще в поезде успел побеседовать с завгидропрессом, монтером Мечниковым, и узнал от него все. Пароход "Скрябин", заарендованный Наркомфином, должен был совершить рейс от Нижнего до Царицына, останавливаясь у каждой пристани и производя тираж выигрышного займа. Для этого из Москвы выехало целое учреждение - тиражная комиссия, канцелярия, духовой оркестр, виртуоз-балалаечник, радиоинженер, кинооператор, корреспонденты центральных газет и театр Колумба. Театру предстояло в пути показывать пьесы, в которых популяризовалась идея госзаймов. До Царицына театр поступал на полное довольствие тиражной комиссии, а затем собирался на свой страх и риск совершить большую гастрольную поездку по Кавказу со своей "Женитьбой".
   "Скрябин" опоздал. Обещали, что он придет из затона, где делались последние приготовления, только к вечеру. Поэтому весь аппарат, прибывший из Москвы, в ожидании погрузки устроил бивак на пристани.
   Нежные девушки с чемоданчиками и портпледами сидели на бунтах проволоки, сторожа свои ундервуды и с опасением поглядывая на крючников. На жернове примостился гражданин с фиолетовой эспаньолкой. На коленях у него лежала стопка эмалированных дощечек. На верхней из них любопытный мог бы прочесть: "Отдел взаимных расчетов". Письменные столы на тумбах и другие столы, более скромные, стояли друг на друге. У запечатанного несгораемого шкафа прогуливался часовой. Корреспондент ТАСС уже устроился на краю пристани и, свесив ноги за борт, удил рыбу. Рыба не шла, и корреспондент досадливо крякал, меняя наживку. Представитель "Станка" Персицкий смотрел в цейсовский бинокль с восьмикратным увеличением на территорию ярмарки, потом потоптался, выяснил, что до прихода "Скрябина" остается еще часов пять, и на Кремлевском "элеваторе" поднялся в город. За пять часов можно было набрать уйму материалов - дать очерк о городе, о радиолаборатории Бонч-Бруевича и о последствиях наводнения...
   Под сенью гидравлического пресса на воробьяниновском стуле сидела Агафья Тихоновна и флиртовала с виртуозом-балалаечником, корректным молодым человеком с европейской выправкой. Виртуоз чувствовал себя в родственной среде прекрасно. Он грациозно уселся на один из воробьяниновских стульев, совершенно не обращая внимания на то, что Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд вынуждены были все впятером довольствоваться только двумя стульями.
   Вокруг стульев, как шакалы, расхаживали концессионеры. Остапа особенно возмущал виртуоз-балалаечник.
   - Что это за чижик? - шептал он Ипполиту Матвеевичу. - Всякий дурак сидит на ваших стульях. Все это плоды вашего пошлого кобелирования.
   - Что вы ко мне пристали? - захныкал Воробьянинов. - Я даже такого слова не знаю - кобелировать.
   - Напрасно. Кобелировать - это значит ухаживать за молодыми девушками с нечистыми намерениями. Отпирательства ваши безнадежны. Лиза мне все рассказала. Вся Москва покатывается со смеху. Все знают о вашем кобеляже.
   Компаньоны, тихо переругиваясь, кружили вокруг стульев.
   Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд делали прогнозы в будущее. Малкин не верил в доброкачественность тиражных обедов.
   - В контракте, - говорил он, - надо было указать число блюд и количество калорий. По правилу, мы должны приравниваться к металлистам - не меньше 4000 калорий в обед.
   Галкин и Палкин держались более оптимистических взглядов.
   - Зато здесь икра дешева, - сообщили они, - и рыба.
   - А воздух какой! - закричал Чалкин. - Морской воздух!
   - Тем более, - сказал тонкий, как кнут, Залкинд. - При таком воздухе беспрерывно хочется есть. Мне уже сейчас хочется.
   - До Царицына мы не пропадем. Кормить будут.
   - А на Кавказе что будет? Если Сестрин сейчас уже заграбастал себе двадцать марок.
   - А нам по полторы марки на каждого. Если еще пьеса провалится...
   - Да. Копеек по пятнадцать в день будем зарабатывать.
   Виртуоз-балалаечник пригласил Агафью Тихоновну обедать на "Парижскую коммуну".
   - А нас пустят?
   - Конечно, пустят. На стоянках кухня этим живет. Тут очень хорошие и дешевые обеды.
   Звуковое оформление завздыхало и поплелось в трактир "Плот". Концессионеры оживились.
   - Может быть, рискнем? - сказал вдруг Остап, невольно приближаясь к стульям. - Вы - два, и я - два, и - ходу! А? Хорошо бы было, черт возьми!
   Он осмотрелся. Бежать надо было бы по насыпи до Рождественской улицы, забитой обозами. Да и сквозь толпу крючников продраться было бы нелегко. Кроме того, Кочкарев с Подколесиным маячили поблизости. Они, конечно, подняли бы страшный рев, заметив покушение на мебель, якобы изготовленную в древесных мастерских ФОРТИНБРАСА при УМСЛОПОГАСЕ имени Валтасара. Остап скис.
   - Придется ехать! Но как? В крайнем случае, можно было бы сесть на "Парижскую коммуну", доехать до Царицына и там ждать труппу, но деньги, деньги! Ах, Киса, Киса, что б вас черт забрал! Осознали ли вы уже свою пошлость?
   Компаньоны решили хотя бы посидеть на стульях. Они подпрыгивали на пружинах и пересаживались со стула на стул. Ипполит Матвеевич ерзал.
   - Ирония судьбы! - говорил Остап. - Нищие миллионеры! Вы еще ничего не нащупали?
   Подколесин с Кочкаревым подошли к учрежденскому курьеру и, мотая головами в сторону концессионеров, справились, кто такие осмелились сесть на их вещественное оформление.
   - Ну, сейчас погонят! - заключил Остап.
   Подошел сторож.
   - Вы, товарищи, из какого отдела будете?
   - Из отдела взаимных расчетов, - сказал наблюдательный Остап.
   Но и это не помогло. Курьер ушел и сейчас же вернулся с товарищем Людвигом. Товарищ Людвиг отогнал концессионеров от стульев и побежал на дебаркадер, к которому уже приближался, разворачиваясь против течения, пароход "Скрябин". На бортах своих он нес фанерные щиты, на которых радужными красками были изображены гигантские облигации. Пароход заревел, подражая крику мамонта, а может быть, и другого животного, заменявшего в доисторические времена пароходную сирену. Финансово-театральный бивак оживился. По городским спускам бежали тиражные служащие. В облаке пыли катился к пароходу толстенький Платон Плащук. Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд выбежали из трактира "Плот". Над несгораемой кассой уже трудились крючники. Инструктор акробатики Жоржетта Тираспольских гимнастическим шагом взбежала по сходням. Симбиевич-Синдиевич, в заботах о вещественном оформлении, простирал руки то к кремлевским высотам, то к капитану, стоявшему на мостике. Кинооператор пронес свой аппарат высоко над головами толпы и еще на ходу требовал отвода четырехместной каюты для устройства в ней лаборатории.
   В общей свалке Ипполит Матвеевич пробрался к стульям и, будучи вне себя, поволок было один стул в сторонку.
   - Бросьте стул! - завопил Бендер. - Вы что, с ума спятили? Один стул возьмем, а остальные пропадут для нас навсегда! Подумали бы лучше о том, как попасть на пароход!
   По дебаркадеру прошли музыканты, опоясанные медными трубами. Они с отвращением смотрели на саксофоны, флексатоны, пивные бутылки и кружки Эсмарха, которыми было вооружено звуковое оформление.
   - Клистирная шайка! - сказал кларнет, поравнявшись с могучей пятеркой.
   Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд ничего не ответили, но затаили в груди месть.
   Тиражные колеса были привезены на фордовском фургончике. Это была сложная конструкция, составленная из шести вращающихся цилиндров, сверкающая медью и стеклом. Установка ее на нижней палубе заняла много времени.
   Топот и перебранка продолжались до позднего вечера. Колумбовцы, обиженные тем, что их поместили во втором классе, экспансивно набросились на автора спектакля и режиссера Ник. Сестрина.
   - Ну стоит ли волноваться, - мычал Ник. Сестрин, - прекрасные каюты, товарищи. Я считаю, что все хорошо.
   - Это вы потому считаете, - запальчиво выкрикнул Галкин, - что сами устроились в первом классе.
   - Галкин! - зловеще сказал режиссер.
   - Что "Галкин"?
   - Вы уже начинаете разлагать!
   - Я? А Палкин? А Малкин? А Чалкин и Залкинд разве вам не скажут то же самое? Наконец, где мы будем репетировать?
   И вся могучая кучка в один голос потребовала отдельную каюту для репетиций, а кстати, хотя бы немного денег вперед.
   - Идите к черту! - завопил Ник. Сестрин. - В такой момент они пристают со своими претензиями!
   Не объяснив, какой такой момент, автор спектакля перегнулся через борт и воззвал:
   - Симбие-эвич!
   - Синдие-эвич!
   - Симбие-эвич!
   - Мура! Вы не видели Симбиевича-Синдиевича?
   В тиражном зале устраивали эстраду, приколачивали к стенам плакаты и лозунги, расставляли деревянные скамьи для посетителей и сращивали электропровода с тиражными колесами. Письменные столы разместили на корме, а из каюты машинисток, вперемежку со смехом, слышалось цоканье пишущих машинок. Бледный человек с фиолетовой эспаньолкой ходил по всему пароходу и навешивал на соответствующие двери свои эмалированные таблицы: "Отдел взаимных расчетов", "Личный стол", "Общая канцелярия", "Отдел печати", "Инструкторский подотдел", "Председатель комиссии", "Машинное отделение". К большим табличкам человек с эспаньолкой присобачивал таблички поменьше: "Без дела не входить", "Приема нет", "Посторонним лицам вход воспрещается", "Все справки в регистратуре".
   Салон первого класса был оборудован под выставку денежных знаков и бон. Это вызвало новый взрыв негодования у Галкина, Палкина, Малкина, Чалкина и Залкинда.
   - Где же мы будем обедать? - волновались они. - А если дождь?
   - Ой, - сказал Ник. Сестрин своему помощнику, - не могу!.. Как ты думаешь, Сережа, мы не сможем обойтись без звукового оформления?
   - Что вы, Николай Константинович! Артисты к ритму привыкли!
   Тут поднялся новый галдеж. Могучая кучка пронюхала, что все четыре стула автор спектакля утащил в свою каюту.
   - Так, так, - говорила кучка с иронией, - а мы должны будем репетировать, сидя на койках, а на четырех стульях будет сидеть Николай Константинович со своей женой Густой, которая никакого отношения к нашему коллективу не имеет. Может, мы тоже хотим иметь в поездке своих жен.
   С берега на тиражный пароход зло смотрел великий комбинатор. Представительная фигура Ипполита Матвеевича могла бы сойти за скульптуру "Отчаяние идола".
   Новый взрыв кликов достиг ушей концессионеров.
   - Почему же вы мне раньше не сказали?! - кричал член комиссии.
   - Откуда же я мог знать, что он заболеет.
   - Это черт знает что! Тогда поезжайте в Рабис и требуйте, чтобы нам экстренно командировали художника.
   - Куда же я поеду? Сейчас шесть часов. Рабис давно закрыт. Да и пароход через полчаса уходит.
   - Тогда сами будете рисовать. Раз вы взяли на себя ответственность за украшение парохода, извольте отдуваться, как хотите.
   Остап уже бежал по сходням, расталкивая локтями крючников, барышень и просто любопытных. При входе его задержали.
   - Пропуск!
   - Да мне к этому гражданину.
   - Все равно. Пропуск надо.
   - Товарищ! - заорал Бендер. - Вы! Вы! Толстенький! Которому художник нужен!
   Через пять минут великий комбинатор сидел в белой каюте толстенького заведующего хозяйством плавучего тиража и договаривался об условиях работы.
   - Значит, товарищ, - говорил толстячок, - нам от вас потребуется следующее: исполнение художественных плакатов, надписей и окончание транспаранта. Наш художник начал его делать и заболел. Мы его оставили здесь в больнице. Ну и, конечно, общее наблюдение за художественной частью. Можете вы это взять на себя? Причем предупреждаю - работы много.
   - Да, я могу это взять на себя. Мне приходилось выполнять такую работу.
   - И вы можете сейчас же с нами ехать?
   - Это будет трудновато, но я постараюсь.
   Большая и тяжелая гора свалилась с плеч заведующего хозяйством. Испытывая детскую легкость, толстячок смотрел на нового художника лучезарным взглядом.
   - Ваши условия? - спросил Остап дерзко. - Имейте в виду, я не похоронная контора.
   - Условия сдельные. По расценкам Рабиса.
   Остап поморщился, что стоило ему большого труда.
   - Но, кроме того, еще бесплатный стол, - поспешно добавил толстунчик, - и отдельная каюта.
   - В каком же классе?
   - Во втором. Впрочем, можно и в первом. Я вам это устрою.
   - А обратный проезд?
   - На ваши средства. Не имеем кредитов.
   - Ну, ладно, - сказал Остап со вздохом, - соглашаюсь. Но со мною еще мальчик-ассистент.
   - Насчет мальчика вот я не знаю. На мальчика кредита не отпущено. На свой счет - пожалуйста. Пусть живет в вашей каюте.
   - Ну, пускай по-вашему. Мальчишка у меня шустрый. Привык к спартанской обстановке. Кормить вы его будете?
   - Пусть приходит на кухню. Там посмотрим.
   Остап получил пропуск на себя и на шустрого мальчика, положил в карман ключ от каюты и вышел на горячую палубу. Остап чувствовал немалое удовлетворение при прикосновении к ключу. Это было первый раз в его бурной жизни. Ключ и квартира были. Не было только денег. Но они находились тут же, рядом, в стульях. Великий комбинатор, заложив руки в карманы, гулял вдоль борта, якобы не замечая оставшегося на берегу Воробьянинова.
   Ипполит Матвеевич сперва делал знаки молча, а потом даже осмелился попискивать. Но Бендер был глух. Повернувшись спиною к председателю концессии, он внимательно следил за процедурой опускания гидравлического пресса в трюм.
   Делались последние приготовления к отвалу. Агафья Тихоновна, она же Мура, постукивая кегельными ножками, бегала из своей каюты на корму, смотрела в воду, громко делилась своими восторгами с виртуозом-балалаечником и всем этим вносила смущение в ряды почтенных деятелей тиражного предприятия.
   Пароход дал второй гудок. От страшных звуков сдвинулись облака. Солнце побагровело и свалилось за горизонт. В верхнем городе зажглись лампы и фонари. С рынка в Почаевском овраге донеслись хрипы граммофонов, состязавшихся перед последними покупателями. Оглушенный и одинокий Ипполит Матвеевич что-то кричал, но его не было слышно. Лязг лебедки губил все остальные звуки.
   Остап Бендер любил эффекты. Только перед третьим гудком, когда Ипполит Матвеевич уже не сомневался в том, что брошен на произвол судьбы, Остап заметил его.
   - Что же вы стоите, как засватанный. Я думал, что вы уже давно на пароходе! Сейчас сходни снимают! Бегите скорей! Пропустите этого гражданина! Вот пропуск!
   Ипполит Матвеевич, почти плача, взбежал на пароход.
   - Вот это ваш мальчик? - спросил завхоз подозрительно.
   - Мальчик, - сказал Остап, - разве плох? Типичный мальчик. Кто скажет, что это девочка, пусть первый бросит в меня камень!
   Толстяк угрюмо отошел.
   - Ну, Киса, - заметил Остап, - придется с утра сесть за работу. Надеюсь, что вы сможете разводить краски. А потом вот что: я художник, окончил ВХУТЕМАС, а вы мой помощник. Если вы думаете, что это не так, то скорее бегите назад, на берег.
   Черно-зеленая пена вырвалась из-под кормы. Пароход дрогнул, всплеснули медные тарелки, флейты, корнеты, тромбоны и басы затрубили чудный марш, и город, поворачиваясь и балансируя, перекочевал на левый борт. Продолжая дрожать, пароход стал по течению и быстро побежал в темноту. Позади качались звезды, лампы и портовые разноцветные знаки. Через минуту пароход отошел настолько, что городские огни стали казаться застывшим на месте ракетным порошком.
   Еще слышался ропот работающих "ундервудов", а природа и Волга брали свое. Нега охватила всех плавающих на пароходе "Скрябин". Члены тиражной комиссии томно прихлебывали чай. На первом заседании месткома, происходившем на носу, царила нежность. Так шумно дышал теплый ветер, так мягко полоскалась у бортов водичка, так быстро пролетали по бокам парохода черные очертания берегов, что председатель месткома, человек вполне положительный, открывший рот для произнесения речи об условиях труда в необычной обстановке, неожиданно для всех и для самого себя запел:
  
   Пароход по Волге плавал,
   Волга русская река...
  
   А остальные суровые участники заседания пророкотали припев:
  
   Сире-энь цвяте-от...
  
   Резолюция по докладу председателя месткома так и не была вынесена. Раздавались звуки пианино. Заведующий музыкальным сопровождением Х. Иванов, чувствуя нежность ко всем, извлекал из инструмента самые лирические ноты. Виртуоз плелся за Мурочкой и, не находя собственных слов для выражения любви, бормотал слова романса:
   - Не уходи. Твои лобзанья жгучи, я лаской страстною еще не утомлен. В ущельях гор не просыпались тучи, звездой жемчужною не гаснул небосклон...
   Симбиевич-Синдиевич, уцепившись за поручни, созерцал небесную бездну. По сравнению с ней вещественное оформление "Женитьбы" казалось ему возмутительным свинством. Он с гадливостью посмотрел на свои руки, принимавшие ярое участие в вещественном оформлении классической комедии.
   В момент наивысшего томления расположившиеся на корме Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд ударили в свои аптекарские и пивные принадлежности. Они репетировали. Мираж рассеялся сразу. Агафья Тихоновна зевнула и, не обращая внимания на виртуоза-вздыхателя, пошла спать. В душах месткомовцев снова зазвучал гендоговор, и они взялись за резолюцию. Симбиевич-Синдиевич после зрелого размышления пришел к тому, что оформление "Женитьбы" не так уж плохо. Раздраженный голос из темноты звал Жоржетту Тираспольских на совещание к режиссеру. В деревнях лаяли собаки. Стало свежо.
   В каюте первого класса Остап, лежа с башмаками на кожаном диване и задумчиво глядя на пробочный пояс, обтянутый зеленой парусиной, допрашивал Ипполита Матвеевича:
   - Вы умеете рисовать? Очень жалко. Я, к сожалению, тоже не умею.
   Он подумал и продолжал:
   - А буквы вы умеете рисовать? Тоже не умеете? Совсем нехорошо! Ведь мы-то попали сюда как художники. Ну, дня два можно будет мотать, а потом выкинут. За эти два дня мы должны успеть сделат

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 288 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа