Главная » Книги

Ильф Илья, Петров Евгений - Двенадцать стульев, Страница 15

Ильф Илья, Петров Евгений - Двенадцать стульев


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

  
   Гаврила шел кудрявым лесом,
   Бамбук Гаврила порубал.
  
   Последний за этот день Гаврила занимался хлебопечением. Ему нашлось место в редакции "Работника булки". Поэма носила длинное и грустное название - "О хлебе, качестве продукции и о любимой". Поэма посвящалась загадочной Хине Члек. Начало было по-прежнему эпическим:
  
   Служил Гаврила хлебопеком,
   Гаврила булку испекал...
  
   Посвящение, после деликатной борьбы, выкинули.
   Самое печальное было то, что Ляпису денег нигде не дали. Одни обещали дать во вторник, другие в четверг или пятницу, третьи через две недели. Пришлось идти занимать деньги в стан врагов - туда, где Ляписа никогда не печатали.
   Ляпис спустился с пятого этажа на второй и вошел в секретариат "Станка". На его несчастье, он сразу же столкнулся с работягой Персицким.
   - А! - воскликнул Персицкий. - Ляпсус!
   - Слушайте, - сказал Никифор Ляпис, понижая голос, - дайте три рубля. Мне "Герасим и Муму" должен кучу денег.
   - Полтинник я вам дам. Подождите. Я сейчас приду.
   И Персицкий вернулся, приведя с собой десяток сотрудников "Станка".
   Завязался общий разговор.
   - Ну, как торговля? - спрашивал Персицкий.
   - Написал замечательные стихи!
   - Про Гаврилу? Что-нибудь крестьянское? Пахал Гаврила спозаранку, Гаврила плуг свой обожал?
   - Что Гаврила? Ведь это же халтура! - защищался Ляпис. - Я написал о Кавказе.
   - А вы были на Кавказе?
   - Через две недели поеду.
   - А вы не боитесь, Ляпсус? Там же шакалы!
   - Очень меня это пугает! Они же на Кавказе неядовитые!
   После этого ответа все насторожились.
   - Скажите, Ляпсус, - спросил Персицкий, - какие, по-вашему, шакалы?
   - Да знаю я, отстаньте!
   - Ну, скажите, если знаете!
   - Ну, такие... В форме змеи.
   - Да, да, вы правы, как всегда. По-вашему, ведь седло дикой козы подается к столу вместе со стременами.
   - Никогда я этого не говорил! - закричал Трубецкой.
   - Вы не говорили. Вы писали. Мне Наперников говорил, что вы пытались ему всучить такие стишата в "Герасим и Муму", якобы из быта охотников. Скажите по совести, Ляпсус, почему вы пишете о том, чего вы в жизни не видели и о чем не имеете ни малейшего представления? Почему у вас в стихотворении "Кантон" пеньюар - это бальное платье? Почему?!
   - Вы - мещанин, - сказал Ляпис хвастливо.
   - Почему в стихотворении "Скачки на приз Буденного" жокей у вас затягивает на лошади супонь и после этого садится на облучок? Вы видели когда-нибудь супонь?
   - Видел.
   - Ну, скажите, какая она?
   - Оставьте меня в покое. Вы псих.
   - А облучок видели? На скачках были?
   - Не обязательно всюду быть, - кричал Ляпис, - Пушкин писал турецкие стихи и никогда не был в Турции.
   - О, да, Эрзерум ведь находится в Тульской губернии.
   Ляпис не понял сарказма. Он горячо продолжал:
   - Пушкин писал по материалам. Он прочел историю пугачевского бунта, а потом написал. А мне про скачки все рассказал Энтих.
   После этой виртуозной защиты Персицкий потащил упирающегося Ляписа в соседнюю комнату. Зрители последовали за ними. Там на стене висела большая газетная вырезка, обведенная траурной каймой.
   - Вы писали этот очерк в "Капитанском мостике"?
   - Я писал.
   - Это, кажется, ваш первый опыт в прозе? Поздравляю вас! "Волны перекатывались через мол и падали вниз стремительным домкратом"... Ну, и удружили же вы "Капитанскому мостику". Мостик теперь долго вас не забудет, Ляпис!
   - В чем дело?
   - Дело в том, что... Вы знаете, что такое домкрат?
   - Ну, конечно, знаю, оставьте меня в покое...
   - Как вы себе представляете домкрат? Опишите своими словами.
   - Такой... Падает, одним словом.
   - Домкрат падает. Заметьте все. Домкрат стремительно падает. Подождите, Ляпсус, я вам сейчас принесу полтинник. Не пускайте его.
   Но и на этот раз полтинник выдан не был. Персицкий притащил из справочного бюро двадцать первый том Брокгауза от Домиции до Евреинова. Между Домицием, крепостью в великом герцогстве Мекленбург-Шверинском, и Доммелем, рекой в Бельгии и Нидерландах, было найдено искомое слово.
   - Слушайте! "Домкрат (нем. Daumkraft) - одна из машин для поднятия значительных тяжестей. Обыкновенный простой Д., употребляемый для поднятия экипажей и т. п., состоит из подвижной зубчатой полосы, которую захватывает шестерня, вращаемая с помощью рукоятки". И так далее и далее. "Джон Диксон в 1879 г. установил на место обелиск, известный под названием "Иглы Клеопатры", при помощи четырех рабочих, действовавших четырьмя гидравлическими Д.". И этот прибор, по-вашему, обладает способностью стремительно падать? Значит, усидчивые Брокгауз с Ефроном обманывали человечество в течение пятидесяти лет? Почему вы халтурите, вместо того чтобы учиться? Ответьте!
   - Мне нужны деньги.
   - Но у вас же их никогда нет. Вы ведь вечно рыщете за полтинником.
   - Я купил много мебели и вышел из бюджета.
   - И много вы купили мебели? Вам за вашу халтуру платят столько, сколько она стоит, - грош.
   - Хороший грош! Я такой стул купил на аукционе...
   - В форме змеи?
   - Нет. Из дворца. Но меня постигло несчастье. Вчера я вернулся ночью домой...
   - От Хины Члек? - закричали присутствующие в один голос.
   - Хина!.. С Хиной я сколько времени уже не живу. Возвращался я с диспута Маяковского. Прихожу. Окно открыто. Ни Хунтова, ни Ибрагима дома нет. И я сразу почувствовал, что что-то случилось.
   - Уй-юй-юй! - сказал Персицкий, закрывая лицо руками. - Я чувствую, товарищи, что у Ляпсуса украли его лучший "шедевр" - Гаврила дворником служил, Гаврила в дворники нанялся.
   - Дайте мне договорить. Удивительное хулиганство! Ко мне в комнату залезли какие-то негодяи и распороли всю обшивку стула. Может быть, кто-нибудь займет пятерку на ремонт?
   - Для ремонта сочините нового Гаврилу. Я вам даже начало могу сказать. Подождите, подождите... Сейчас... Вот! Гаврила стул купил на рынке, был у Гаврилы стул плохой. Скорее запишите. Это можно с прибылью продать в "Голос комода"... Эх, Трубецкой, Трубецкой!.. Да, кстати, Ляпсус, почему вы Трубецкой? Никифор Трубецкой? Почему вам не взять псевдоним еще получше? Например, Долгорукий! Никифор Долгорукий! Или Никифор Валуа? Или еще лучше - гражданин Никифор Сумароков-Эльстон? Если у вас случится хорошая кормушка, сразу три стишка в "Гермуму", то выход из положения у вас блестящий. Один бред подписывается Сумароковым, другая макулатура - Эльстоном, а третья - Юсуповым... Эх вы, халтурщик!.. Держите его, товарищи! Я расскажу ему замечательную историю. Вы, Ляпсус, слушайте! При вашей профессии это полезно.
   По коридору разгуливали сотрудники, поедая большие, как лапти, бутерброды. Был перерыв для завтрака. Бронеподростки гуляли парочками. Из комнаты в комнату бегал Авдотьев, собирая друзей автомобиля на экстренное совещание. Но почти все друзья автомобиля сидели в секретариате и слушали Персицкого, который рассказывал историю, услышанную им в обществе художников.
   Вот эта история.

Рассказ о несчастной любви

  
   В Ленинграде, на Васильевском острове, на Второй линии, жила бедная девушка с большими голубыми глазами. Звали ее Клотильдой.
   Девушка любила читать Шиллера в подлиннике, мечтать, сидя на парапете невской набережной, и есть за обедом непрожаренный бифштекс.
   Но девушка была бедна. Шиллера было очень много, а мяса совсем не было. Поэтому, а еще и потому, что ночи были белые, Клотильда влюбилась. Человек, поразивший ее своей красотой, был скульптором. Мастерская его помещалась у Новой Голландии.
   Сидя на подоконнике, молодые люди смотрели в черный канал и целовались. В канале плавали звезды, а может быть, и гондолы. Так, по крайней мере, казалось Клотильде.
   - Посмотри, Вася, - говорила девушка, - это Венеция! Зеленая заря светит позади черно-мраморного замка.
   Вася не снимал своей руки с плеча девушки. Зеленое небо розовело, потом желтело, а влюбленные все не покидали подоконника.
   - Скажи, Вася, - говорила Клотильда, - искусство вечно?
   - Вечно, - отвечал Вася, - человек умирает, меняется климат, появляются новые планеты, гибнут династии, но искусство неколебимо. Оно вечно.
   - Да, - говорила девушка, - Микель-Анджело...
   - Да, - повторял Вася, вдыхая запах ее волос, - Пракситель!..
   - Канова!..
   - Бенвенуто Челлини!..
   И опять кочевали по небу звезды, тонули в воде канала и туберкулезно светили к утру.
   Влюбленные не покидали подоконника. Мяса было совсем мало. Но сердца их были согреты именами гениев.
   Днем скульптор работал. Он ваял бюсты. Но великой тайной были покрыты его труды. В часы работы Клотильда не входила в мастерскую. Напрасно она умоляла:
   - Вася, дай посмотреть мне, как ты творишь!
   Но он был непреклонен. Показывая на бюст, покрытый мокрым холстом, он говорил ей:
   - Еще не время, Клотильда, еще не время. Счастье, слава и деньги ожидают нас в передней. Пусть подождут.
   Плыли звезды...
   Однажды счастливой девушке подарили контрамарку в кино. Шла картина под названием "Когда сердце должно замолчать". В первом ряду, перед самым экраном, сидела Клотильда. Воспитанная на Шиллере и любительской колбасе, девушка была необычайно взволнована всем виденным.
   "Скульптор Ганс ваял бюсты. Слава шла к нему большими шагами. Жена его была прекрасна. Но они поссорились. В гневе прекрасная женщина разбила молотком бюст - великое творение скульптора Ганса, над которым он трудился три года. Слава и богатство погибли под ударом молотка. Горе Ганса было безысходным. Он повесился, но раскаявшаяся жена вовремя вынула его из петли. Затем она быстро сбросила свои одежды.
   - Лепи меня! - воскликнула она. - Нет на свете тела, прекраснее моего.
   - О! - возразил Ганс. - Как я был слеп!
   И он, охваченный вдохновением, изваял статую жены. И это была такая статуя, что мир задрожал от радости. Ганс и его прекрасная жена прославились и были счастливы до гроба".
   Клотильда шла в Васину мастерскую. Все смешалось в ее душе. Шиллер и Ганс, звезды и мрамор, бархат и лохмотья...
   - Вася! - окликнула она.
   Он был в мастерской. Он лепил свой дивный бюст - человека с длинными усами и в толстовке. Лепил он его с фотографической карточки.
   - И вся-то наша жизнь есть борьба! - напевая, скульптор придавал скульптуре последний лоск.
   И в эту же секунду бюст с грохотом разлетелся на куски от страшного удара молотком. Клотильда сделала свое дело. Протягивая Васе руку, запачканную в гипсе, она гордо сказала:
   - Почистите мне ногти!
   И она удалилась. До слуха ее донеслись странные звуки. Она поняла, в чем дело: великий скульптор плакал над разбитым творением.
   Наутро Клотильда пришла, чтобы продолжить свое дело: вынуть потрясенного Васю из петли, сбросить перед ним свои одежды и сказать:
   - Лепи меня! Нет на свете тела, прекраснее моего!
   Она вошла и увидела.
   Вася в петле не висел. Он сидел на высокой табуреточке спиною к вошедшей Клотильде и что-то делал.
   Но девушка не смутилась. Она сбросила все одежды, покрылась от холода гусиной кожей и вскричала, лязгая зубами:
   - Лепи меня, Вася, нет на свете тела, прекраснее моего!
   Вася обернулся. Слова песенки застыли на его устах.
   И тут Клотильда увидела, что он делал.
   Он лепил дивный бюст - человека с длинными усами и в толстовке. Фотографическая карточка стояла на столике. Вася придавал скульптуре последний лоск.
   - Что ты делаешь? - спросила Клотильда.
   - Я леплю бюст заведующего кооплавкой No 28.
   - Но ведь я же вчера его разбила! - пролепетала Клотильда. - Почему ты не повесился? Ведь ты же говорил, что искусство вечно. Я уничтожила твое вечное искусство. Почему же ты жив, человек?
   - Вечное-то оно - вечное, - ответил Вася, - но заказ-то нужно сдать. Ты как думаешь?
   Вася был нормальным халтурщиком-середнячком.
   А Клотильда слишком много читала Шиллера.
  
   - Так вот, Ляпсус, не пугайте Хиночку Члек своим мастерством. Она нежная женщина. Она верит в ваш талант. Больше, кажется, в это никто не верит. Но если вы еще месяц будете бегать по "Гигроскопическим вестникам", то и Хина Члек отвернется от вас. Кстати, полтинника я вам не дам. Уходите, Ляпсус!..
  
  
  

Глава пятнадцатая

Глава XXXII. Могучая кучка
или золотоискатели

  
   Как и следовало ожидать, рассказ о Клотильде не вызвал в бараньей душе Ляписа никаких эмоций.
   С криками: "Жертва громил", "Налетчики скрылись" и "Тайна редакторского кабинета" - в комнату вбежал Степа.
   - Персицкий, - сказал он, - иди скорее на место происшествия и пиши в "Что случилось за день". Сенсационный случай на пять строчек петита!..
   Оказалось, что пришедший в свою комнату редактор нашел огромную ручку с пером No 86 лежащей на полу. Перо воткнулось в ножку дивана. А новый, купленный на аукционе, редакторский стул имел такой вид, будто бы его клевали вороны. Вся обшивка была прорвана, набивка выброшена на пол, и пружины высовывались, как готовящиеся к укусу змеи.
   - Мелкая кража, - сказал Персицкий, - если подберутся еще три кражи - дадим заметку в три строки.
   - В том-то и дело, что не кража. Ничего не украли. Даже на столе три рубля лежали, и тех не тронули. Только стул исковеркали.
   - Совсем как у Ляпсуса, - заметил Персицкий, - похоже на то, что Ляпсус не врал.
   - Вот видите, - гордо сказал Ляпсус, - дайте полтинник.
   Принесли вечернюю газету. Персицкий стал ее проглядывать.
   Обычный читатель газету читает. Журналист сначала рассматривает ее, как картину. Его интересует композиция.
   - Я бы все-таки так не верстал, - сказал Персицкий, - наш читатель не подготовлен к американской верстке... Карикатура, конечно, на Чемберлена... Очерк о Сухаревой башне... Ляпсус, писанули бы и вы что-нибудь о Сухаревском рынке - свежая тема - всего только сорок очерков за год печатается... Дальше...
   Персицкий с легким презрением начал читать отдел происшествий, делавшийся, по его пристрастному мнению, бездарно.
   - Столетний материал!.. Этот растратчик у нас уже был... Неудавшаяся кража в театре Колумба! Э-э-э, товарищи, это что-то новое... Слушайте!
   И Персицкий прочел вслух:
  
   Неудавшаяся кража в театре Колумба
   Двумя неизвестными злоумышленниками, проникшими в реквизитную театра Колумба, были унесены четыре старинных стула. Во дворе злоумышленники были замечены ночным сторожем и, преследуемые им, скрылись, бросив стулья. Любопытно отметить, что стулья были специально приобретены для новой постановки гоголевской "Женитьбы".
  
   - Нет, тут что-то есть. Это какая-то секта похитителей стульев.
   - Маньяки!
   - Ну, не так просто. Действуют они довольно здраво. Побывали у Ляпсуса, у нас, в театре.
   - Да!.. Охотники за табуретками!..
   - Что-то они ищут, товарищи.
   Тут Никифор Ляпис внезапно переменился в лице. Он неслышно вышел из комнаты и побежал по коридору. Через пять минут раскачивающийся трамвай уносил его к Покровским воротам.
   Ляпис обитал в доме No 9 по Казарменному переулку совместно с двумя молодыми людьми, носившими мягкие шляпы. Ляпис носил капитанскую фуражку с гербом Нептуна - властителя вод. Комната Ляписа была проходной. Рядом жила большая семья татар.
   Когда Ляпис вошел в свою ободранную комнату, Хунтов сидел на подоконнике и перелистывал театральный справочник.
   Это был человек, созвучный эпохе. Он делал все то, что требовала эпоха.
   Эпоха требовала стихи, и Хунтов писал их во множестве.
   Менялись вкусы. Менялись требования. Эпоха и современники нуждались в героическом романе на темы Гражданской войны. И Хунтов писал героические романы.
   Потом требовались бытовые повести. Созвучный эпохе Хунтов принимался за повести.
   Эпоха требовала многого, но у Хунтова почему-то не брала ничего.
   Теперь эпоха требовала пьесу. Поэтому Хунтов сидел на подоконнике и перелистывал театральный справочник. От человека, собирающегося писать пьесу, можно ждать, что он начнет изучать нравы того социального слоя людей, которых он собирается вывести на сцену. Можно ждать, что автор предполагаемой к написанию пьесы примется обдумывать сюжет, мысленно очерчивать характеры действующих лиц, придумывать сценические квипрокво. Но Хунтов начал с другого конца - с арифметических выкладок. Он, руководствуясь планом зрительного зала, высчитывал средний валовой сбор со спектакля в каждом театре. Его полное приятное лицо морщилось от напряжения, брови подымались и опадали.
   Хунтов быстро прочеркивал в записной книжке колонки цифр - он умножал число мест на среднюю стоимость билета, причем производил вычисления по два раза: один раз, учитывая повышенные цены, а другой раз - обыкновенные.
   В голове московских зрелищных предприятий по количеству мест и расценкам на них шел Большой Академический театр. Хунтов расстался с ним с великим сожалением. Для того чтобы попасть в Большой театр, нужно было бы написать оперу или балет. Но эпоха в данный отрезок времени требовала драму. И Хунтов выбрал самый выгодный театр - Московский Художественный Академический. Качалов, думалось ему, Москвин, под руководством Станиславского сбор сделают. Хунтов подсчитал авторские проценты. По его расчетам, пьеса должна была пройти в сезоне не меньше ста раз. Шли же "Дни Турбиных", думалось ему. Гонорару набегало много. Еще никогда судьба не сулила Хунтову таких барышей.
   Оставалось написать пьесу. Но это беспокоило Хунтова меньше всего. Зритель дурак, думалось ему.
   - Мировой сюжет! - возгласил Ляпис, подходя к человеку, непрерывно звучащему в унисон с эпохой.
   Хунтову сюжет был нужен, и он живо спросил:
   - Какой сюжет?
   - Классный, - ответил Ляпис.
   Эпохальный мужчина приготовился уже записать слова Ляписа, но подозрительный по природе своей автор многоликого Гаврилы замолчал.
   - Ну! Говори же!
   - Ты украдешь!
   - Я у тебя часто крал сюжеты?
   - А повесть о комсомольце, который выиграл сто тысяч рублей?
   - Да, но ее же не взяли.
   - Что у тебя вообще брали! Я могу написать замечательную поэму.
   - Ну, не валяй дурака! Расскажи!
   - А ты не украдешь?
   - Честное слово.
   - Сюжет классный. Понимаешь, такая история. Советский изобретатель изобрел луч смерти и запрятал чертежи в стул. И умер. Жена ничего не знала и распродала стулья. А фашисты узнали и стали разыскивать стулья. А комсомолец узнал про стулья и началась борьба. Тут можно такое накрутить...
   Хунтов забегал по комнате, описывая дуги вокруг опустошенного воробьяниновского стула.
   - Ты дашь этот сюжет мне.
   - Положим.
   - Ляпис! Ты не чувствуешь сюжета! Это не сюжет для поэмы. Это сюжет для пьесы.
   - Все равно. Это не твое дело. Сюжет мой.
   - В таком случае я напишу пьесу раньше, чем ты успеешь написать заглавие своей поэмы.
   Спор, разгоревшийся между молодыми людьми, был прерван приходом Ибрагима.
   Это был человек легкий в обхождении, подвижный и веселый. Он был тучен. Воротнички душили его. На лице, шее и руках сверкали веснушки. Волосы были цвета сбитой яичницы. Изо рта шел густой дым. Ибрагим курил сигары "Фигаро": 2 штуки - 25 копеек. На нем было парусиновое подобие визитки, из карманов которого высовывались нотные свертки. Матерчатая панама сидела на его темени корзиночкой. Ибрагим обливался грязным потом.
   - Об чем спор? - спросил он пронзительным голосом.
   Композитор Ибрагим существовал милостями своей сестры. Из Варшавы она присылала ему новые фокстроты. Ибрагим переписывал их на нотную бумагу, менял название "Любовь в океане" на "Амброзию" или "Флирт в метро" на "Сингапурские ночи" и, снабдив ноты стихами Хунтова, сплавлял их в музыкальный сектор.
   - Об чем спор? - повторил он.
   Соперники воззвали к беспристрастию Ибрагима. История о фашистах была рассказана во второй раз.
   - Поэму нужно писать, - твердил Ляпис-Трубецкой.
   - Пьесу! - кричал Хунтов.
   Но Ибрагим поступил, как библейский присяжный заседатель. Он мигом разрешил тяжбу.
   - Опера, - сказал Ибрагим, отдуваясь. - Из этого выйдет настоящая опера с балетом, хорами и великолепными партиями.
   Его поддержал Хунтов. Он сейчас же вспомнил величину сборов Большого театра. Упиравшегося Ляписа соблазнили рассказами о грядущих выгодах. Хунтов ударял ладонью по справочнику и выкрикивал цифры, сбивавшие все представления Ляписа о богатстве.
   Началось распределение творческих обязанностей. Сценарий и прозаическую обработку взял на себя Хунтов. Стихи достались Ляпису. Музыку должен был написать Ибрагим. Писать решили здесь и сейчас же.
   Хунтов сел на искалеченный стул и разборчиво написал сверху листа: "Акт первый".
   - Вот что, други, - сказал Ибрагим, - вы пока там нацарапаете, опишите мне главных действующих лиц. Я подготовлю кой-какие лейтмотивы. Это совершенно необходимо.
   Золотоискатели принялись вырабатывать характеры действующих лиц. Наметились приблизительно такие лица:
   Уголино - гроссмейстер ордена фашистов (бас).
   Альфонсина - его дочь (колоратурное сопрано).
   т. Митин - советский изобретатель (баритон).
   Сфорца - фашистский принц (тенор).
   Гаврила - советский комсомолец (переодетое меццо-сопрано).
   Нина - комсомолка, дочь попа (лирич. сопрано).
   (Фашисты, самогонщики, капелланы, солдаты, мажордомы, техники, сицилийцы, лаборанты, тень Митина, пионеры и др.)
   - Я, - сказал Ибрагим, которому открылись благодарные перспективы, - пока что напишу хор капелланов и сицилийские пляски. А вы пишите первый акт. Побольше арий и дуэтов.
   - А как мы назовем оперу? - спросил Ляпис.
   Но тут в передней послышались стук копыт о гнилой паркет, тихое ржание и квартирная перебранка. Дверь в комнату золотоискателей отворилась, и гражданин Шаринов, сосед, ввел в комнату худую, тощую лошадь с длинным хвостом и седеющей мордой.
   - Гоу! - закричал Шаринов на лошадь. - Ну-о, штоб тебя...
   Лошадь испугалась, повернулась и толкнула Ляписа крупом.
   Золотоискатели были настолько поражены, что в страхе прижались к стене. Шаринов потянул лошадь в свою комнату, из которой повыскакивало множество зеленоватых татарчат. Лошадь заупрямилась и ударила копытом. Квадратик паркета выскочил из гнезда и, крутясь, полетел в раскрытое окно.
   - Фатыма! - закричал Шаринов страшным голосом. - Толкай сзади!
   Со всего дома в комнату золотоискателей мчались жильцы. Ляпис вопил не своим голосом. Ибрагим иронически насвистывал "Амброзию". Хунтов размахивал списком действующих лиц. Лошадь тревожно косила глазами и не шла.
   - Гоу! - сказал Шаринов вяло. - О-о-о, ч-черт!..
   Но тут золотоискатели опомнились и потребовали объяснений. Пришел управдом с дворником.
   - Что вы делаете? - спросил управдом. - Где это видано? Как можно вводить лошадь в жилую квартиру?
   Шаринов вдруг рассердился.
   - Какое тебе дело? Купил лошадь. Где поставить? Во дворе украдут!
   - Сейчас же уведите лошадь! - истерически кричал управдом. - Если вам нужна конина - покупайте в мусульманской мясной.
   - В мясной дорого, - сказал Шаринов. - Гоу! Ты!.. Проклятая!.. Фатыма!..
   Лошадь двинулась задом и согласилась наконец идти туда, куда ее вели.
   - Я вам этого не разрешаю, - говорил управдом, - вы ответите по суду.
   Тем не менее злополучный Шаринов увел лошадь в свою комнату и, непрерывно тпрукая, привязал животное к оконной ручке. Через минуту пробежала Фатыма с большой и легкой охапкой сена.
   - Как же мы будем жить, когда рядом лошадь? Мы пишем оперу, нам это неудобно! - завопил Ляпис.
   - Не беспокойтесь, - сказал управдом, уходя, - работайте.
   Золотоискатели, прислушиваясь к стуку копыт, снова засели за работу.
   - Так как же мы назовем оперу? - спросил Ляпис.
   - Предлагаю назвать "Железная роза".
   - А роза тут при чем?
   - Тогда можно иначе. Например, "Меч Уголино".
   - Тоже несовременно.
   - Как же назвать?
   И они остановились на отличном интригующем названии - "Лучи смерти". Под словами "Акт первый" Хунтов недрогнувшей рукой написал: "Раннее утро. Сцена изображает московскую улицу, непрерывный поток автомобилей, автобусов и трамваев. На перекрестке - Уголино в поддевке. С ним - Сфорца..."
   - Сфорца в пижаме, - вставил Ляпис.
   - Не мешай, дурак! Пиши лучше стишки для ариозо Митина. На улице в пижаме не ходят!
   И Хунтов продолжал писать: "С ним - Сфорца в костюме комсомольца..."
   Дальше писать не удалось. Управдом с двумя милиционерами стали выводить лошадь из шариновской комнаты.
   - Фатыма! - кричал Шаринов. - Держи, Фатыма!
   Ляпис схватил со стола батон и трусливо шлепнул им по костлявому крупу лошади.
   - Тащи! - вопил управдом.
   Лошадь крестила хвостом направо и налево. Милиционеры пыхтели. Фатыма с братьями-татарчатами обнимала худые колени лошади. Гражданин Шаринов безнадежно кричал: "Гоу!"
   Золотоискатели пришли на помощь представителям закона, и живописная группа с шумом вывалилась в переднюю.
   В опустевшей комнате пахло цирковой конюшней. Внезапный ветер сорвал со стола оперные листочки и вместе с соломой закружил по комнате. Ариозо товарища Митина взлетело под самый потолок. Хор капелланов и зачатки сицилийской пляски пританцовывали на подоконнике.
   С лестницы доносились крик и брезгливое ржание. Золотоискатели, милиционеры и представители домовой администрации напрягали последние силы. Осилив упорное животное, соавторы собрали развеянные листочки и продолжали писать без помарок.

Глава XXXIII. В театре Колумба

  
   Ипполит Матвеевич постепенно становился подхалимом. Когда он смотрел на Остапа, глаза его приобретали голубой жандармский оттенок.
   В комнате Иванопуло было так жарко, что высохшие воробьяниновские стулья потрескивали, как дрова в камине. Великий комбинатор отдыхал, подложив под голову голубой жилет.
   Ипполит Матвеевич смотрел в окно. Там, за окном, по кривым переулкам, мимо крошечных московских садов, проносилась гербовая карета. В черном ее лаке попеременно отражались кланяющиеся прохожие, кавалергард с медной головой, городские дамы и пухлые белые облачка. Громя мостовую подковами, лошади пронесли карету мимо Ипполита Матвеевича. Он отвернулся с разочарованием.
   Карета несла на себе герб МКХ, предназначалась для перевозки мусора, и ее дощатые стенки ничего не отражали. На козлах сидел бравый старик с пушистой седой бородой. Если бы Ипполит Матвеевич знал, что кучер не кто иной, как граф Алексей Буланов, знаменитый гусар-схимник, он, вероятно, окликнул бы старика, чтобы поговорить о прелестных прошедших временах. Но он не знал, кто проезжает перед ним в образе кучера, да и кучер вряд ли захотел бы говорить с ним о прелестных временах. Граф Алексей Буланов был сильно озабочен. Нахлестывая лошадей, он грустно размышлял о бюрократизме, разъедающем ассенизационный подотдел, из-за которого графу вот уже полгода как не выдавали положенный по гендоговору спецфартук.
   - Послушайте, - сказал вдруг великий комбинатор, - как вас звали в детстве?
   - А зачем вам?
   - Да так! Не знаю, как вас называть. Воробьяниновым звать вас надоело, а Ипполитом Матвеевичем слишком кисло. Как же вас звали? Ипа?
   - Киса, - ответил Ипполит Матвеевич, усмехаясь.
   - Конгениально! Так вот что, Киса, посмотрите, пожалуйста, что у меня на спине. Болит между лопатками.
   Остап стянул через голову рубашку "ковбой". Перед Кисой Воробьяниновым открылась обширная спина захолустного Антиноя - спина очаровательной формы, но несколько грязноватая.
   - Ого, - сказал Ипполит Матвеевич, - краснота какая-то.
   Между лопатками великого комбинатора лиловели и переливались нефтяной радугой синяки странных очертаний.
   - Честное слово, цифра восемь! - воскликнул Воробьянинов. - Первый раз вижу такой синяк.
   - А другой цифры нет? - спокойно спросил Остап.
   - Как будто бы буква Р.
   - Вопросов больше не имею. Все понятно. Проклятая ручка! Видите, Киса, как я страдаю, каким опасностям я подвергаюсь из-за ваших стульев. Эти арифметические знаки нанесены мне большой самопадающей ручкой с пером No 86. Нужно вам заметить, что проклятая ручка упала на мою спину в ту самую минуту, когда я погрузил руки во внутренность редакторского стула.
   - А я тоже... Я тоже пострадал! - поспешно вставил Киса.
   - Это когда же? Когда вы кобелировали за чужой женой? Насколько мне помнится, этот запоздалый кобеляж закончился для вас не совсем удачно! Или, может быть, во время дуэли с оскорбленным Колей?
   - Нет-с, простите, повреждения я получил на работе-с!
   - Ах! Это когда мы по стратегическим соображениям отступали из театра Колумба?
   - Да, да... Когда за нами гнался сторож...
   - Значит, вы считаете героизмом свое падение с забора?
   - Я ударился коленной чашечкой о мостовую.
   - Не беспокойтесь! При теперешнем строительном размахе ее скоро отремонтируют.
   Ипполит Матвеевич проворно завернул левую штанину и в недоумении остановился. На желтом колене не было никаких повреждений.
   - Как нехорошо лгать в таком юном возрасте, - с грустью сказал Остап, - придется, Киса, поставить вам четверку за поведение и вызвать родителей!.. И ничего-то вы толком не умеете. Почему нам пришлось бежать из театра? Из-за вас! Черт вас дернул стоять на цинке, как часовой, не двигаясь с места. Это, конечно, вы делали для того, чтобы привлечь всеобщее внимание. А изнуренковский стул кто изгадил так, что мне пришлось потом за вас отдуваться? Об аукционе я уж и не говорю. Нашли время для кобеляжа! В вашем возрасте кобелировать просто вредно! Берегите свое здоровье!.. То ли дело я! За мною - стул вдовицы! За мною - два щукинских! Изнуренковский стул в конечном итоге сделал я! В редакцию и к Ляпису я ходил! И только один-единственный стул вы довели до победного конца, да и то при помощи нашего священного врага - архиепископа!..
   Ипполит Матвеевич виновато спустил штанину на место. Великий комбинатор принялся развивать дальнейшие планы.
   Неслышно ступая по комнате босыми ногами, технический директор вразумлял покорного Кису.
   Стул, исчезнувший в товарном дворе Октябрьского вокзала, по-прежнему оставался темным пятном на сверкающем плане концессионных работ. Четыре стула в театре Колумба представляли верную добычу. Но театр уезжал в поездку по Волге с тиражным пароходом "Скрябин" и сегодня показывал премьеру "Женитьбы" последним спектаклем сезона. Нужно было решить - оставаться ли в Москве для розысков пропавшего в просторах Каланчевской площади стула или выехать вместе с труппой в гастрольное турне. Остап склонялся к последнему.
   - А то, может быть, разделимся? - спросил Остап. - Я поеду с театром, а вы оставайтесь и проследите за стулом в товарном дворе.
   Но Киса так трусливо моргал седыми ресницами, что Остап не стал продолжать.
   - Из двух зайцев, - сказал он, - выбирают того, который пожирнее. Поедем вместе. Но расходы будут велики. Нужны будут деньги. У меня осталось шестьдесят рублей. У вас сколько? Ах, я и забыл! В ваши годы девичья любовь так дорого стоит!.. Постановляю: сегодня мы идем в театр на премьеру "Женитьбы". Не забудьте надеть фрак. Если стулья еще на месте и их не продали за долги соцстраху, завтра же мы выезжаем. Помните, Воробьянинов, наступает последний акт комедии "Сокровище моей тещи". Приближается финита-ла-комедия, Воробьянинов! Не дышите, мой старый друг! Равнение на рампу! О, моя молодость! О, запах кулис! Сколько воспоминаний! Сколько интриг! Сколько таланту я показал в свое время в роли Гамлета!.. Одним словом - заседание продолжается.
   Из экономии шли в театр пешком. Еще было совсем светло, но фонари уже сияли лимонным светом. На глазах у всех погибала весна. Пыль гнала ее с площадей, жаркий ветерок оттеснял ее в переулки. Там старушки приголубливали красавицу и пили с ней чай во двориках, за круглыми столами. Но жизнь весны кончилась - в люди ее не пускали. А ей так хотелось к памятнику Пушкина, где уже шел вечерний кобеляж, где уже котовали молодые люди в пестреньких кепках, брюках-дудочках, галстуках "собачья радость" и ботиночках "Джимми".
   Девушки, осыпанные лиловой пудрой, циркулировали между храмом МСПО и кооперативом "Коммунар" (между б. Филипповым и б. Елисеевым). Девушки внятно ругались. В этот час прохожие замедляли шаги, потому что Тверская становилась тесна. Московские лошади были не лучше старгородских - они так же нарочно постукивали копытами по торцам мостовой. Велосипедисты бесшумно летели со стадиона Томского, с первого большого междугороднего матча. Мороженщик катил свой зеленый сундук, боязливо косясь на милиционера, но милиционер, скованный светящимся семафором, которым регулировал уличное движение, был не опасен.
   Во всей этой сутолоке двигались два друга. Соблазны возникали на каждом шагу. В крохотных обжорочках дикие горцы на виду у всей улицы жарили шашлыки карские, кавказские и филейные. Горячий и пронзительный дым восходил к светленькому небу. Из пивных, ресторанчиков и кино "Великий Немой" неслась струнная музыка. У трамвайной остановки горячился громкоговоритель:
   - ... Молодой помещик и поэт Ленский влюблен в дочь помещика Ольгу Ларину. Евгений Онегин, чтобы досадить другу, притворно ухаживает за молодой Ольгой. Прослушайте увертюру. Даю зрительный зал...
   Громкоговоритель быстро закончил настройку инструментов, звонко постучал палочкой дирижера о пюпитр и высыпал в толпу, ожидающую трамвая, первые такты увертюры. С мучительным стоном подошел трамвай номер 6. Уже взвился занавес, и старуха Ларина, покорно глядя на палочку дирижера и напевая: "Привычка свыше нам дана", колдовала над вареньем, а трамвай еще никак не мог оторваться от штурмующей толпы. Ушел он с ревом и плачем только под звуки дуэта "Слыхали ль вы".
   Было уже поздно. Нужно было торопиться. Др

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 331 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа