Главная » Книги

Ильф Илья, Петров Евгений - Двенадцать стульев, Страница 14

Ильф Илья, Петров Евгений - Двенадцать стульев


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

nbsp;  В два дня Старгород был охвачен продовольственным и товарным кризисом.
   Госмагазины и кооперативы, распродав дневной запас товаров в два часа, требовали подкреплений. Очереди стояли уже повсюду. Не хватало круп, подсолнечного масла, керосину, дрожжей, печеного хлеба и молока.
   На экстренном заседании в губисполкоме выяснилось, что распроданы уже двухнедельные запасы. Представители кооперации и госторговли предложили, до прибытия находящегося в пути продовольствия, ограничить отпуск товаров в одни руки - по фунту сахара и по пять фунтов муки.
   На другой день было изобретено противоядие.
   Первым в очереди за сахаром стоял Альхен. За ним - его жена Сашхен, Паша Эмильевич, четыре Яковлевича и все пятнадцать призреваемых старушек в туальденоровых нарядах. Выкачав из магазина Старгико полпуда сахару, Альхен увел свою очередь в другой кооператив, кляня по дороге Пашу Эмильевича, который успел слопать отпущенный на его долю фунт сахарного песку. Паша сыпал сахар горкой на ладонь и отправлял в свою широкую пасть. Альхен хлопотал целый день. Во избежание усушки и раструски он изъял Пашу Эмильевича из очереди и приспособил его для перетаскивания скупленного на привозный рынок. Там Альхен застенчиво перепродавал в частные лавочки добытые сахар, муку, чай и маркизет.
   Полесов стоял в очередях, главным образом, из принципа. Денег у него не было, и купить он все равно ничего не мог. Он кочевал из очереди в очередь, прислушивался к разговорам, делал едкие замечания, многозначительно задирал брови и пророчествовал. Следствием его недомолвок было то, что город наполнили слухи о приезде с Мечи и Урала подпольной организации.
   Губернатор Дядьев заработал в один день десять тысяч. Сколько заработал председатель биржевого комитета Кислярский, не знала даже его жена. Мысль о том, что он принадлежит к тайному обществу, не давала ему покоя. Шедшие по городу слухи испугали его вконец. Проведя бессонную ночь, председатель биржевого комитета решил, что только чистосердечное признание может сократить ему срок пребывания в тюрьме.
   - Слушай, Генриетта, - сказал он жене, - пора уже переносить мануфактуру к шурину.
   - А что, разве придут? - спросила Генриетта Кислярская.
   - Могут прийти. Раз в стране нет свободы торговли, то должен же я когда-нибудь сесть?
   - Так что, уже приготовить белье? Несчастная моя жизнь. Вечно носить передачу. И почему ты не пойдешь в советские служащие? Ведь шурин состоит членом профсоюза, и ничего! А этому обязательно нужно быть красным купцом!
   Генриетта не знала, что судьба возвела ее мужа в председатели биржевого комитета. Поэтому она была спокойна.
   - Может быть, я не приду ночевать, - сказал Кислярский, - тогда ты завтра приходи с передачей. Только, пожалуйста, не приноси вареников. Что мне за удовольствие есть холодные вареники?!
   - Может быть, возьмешь с собой примус?
   - Так тебе и разрешат держать в камере примус! Дай мне мою корзинку.
   У Кислярского была специальная допровская корзина. Сделанная по специальному заказу, она была вполне универсальна. В развернутом виде она представляла кровать, в полуразвернутом - столик, кроме того, она заменяла шкаф - в ней были полочки, крючки и ящики. Жена положила в универсальную корзину холодный ужин и свежее белье.
   - Можешь меня не провожать, - сказал опытный муж, - если придет Рубенс за деньгами, скажи, что денег нет. До свидания. Рубенс может подождать.
   И Кислярский степенно вышел на улицу, держа за ручку допровскую корзинку.
   - Куда вы, гражданин Кислярский? - окликнул Полесов.
   Он стоял у телеграфного столба и криками подбадривал рабочего связи, который, цепляясь железными когтями за дерево, подбирался к изоляторам.
   - Иду сознаваться, - ответил Кислярский.
   - В чем?
   - В мече и орале.
   Виктор Михайлович лишился языка. А Кислярский, выставив вперед свой яйцевидный животик, опоясанный широким дачным поясом с накладным карманчиком для часов, неторопливо пошел в губпрокуратуру.
   Виктор Михайлович захлопал крыльями и улетел к Дядьеву.
   - Кислярский - провокатор! - закричал брандмейстер. - Только что пошел доносить. Его еще видно.
   - Как? И корзинка при нем? - ужаснулся старгородский губернатор.
   - При нем.
   Дядьев поцеловал жену, крикнул, что если придет Рубенс, денег ему не давать, и стремглав выбежал на улицу.
   Виктор Михайлович завертелся, застонал, словно курица, снесшая яйцо, и побежал к Владе с Никешей.
   Между тем гражданин Кислярский, медленно прогуливаясь, приближался к губпрокуратуре. По дороге он встретил Рубенса и долго с ним говорил.
   - А как же деньги? - спросил Рубенс.
   - За деньгами придете к жене.
   - А почему вы с корзинкой? - подозрительно осведомился Рубенс.
   - Иду в баню.
   - Ну, желаю вам легкого пара.
   Потом Кислярский зашел в кондитерскую ССПО, бывшую "Бонбон де Варсови", выкушал стакан кофе и съел слоеный пирожок. Пора было идти каяться. Председатель биржевого комитета вступил в приемную губпрокуратуры. Там было пусто. Кислярский подошел к двери, на которой было написано: "Губернский прокурор", и вежливо постучал.
   - Можно! - ответил хорошо знакомый Кислярскому голос прокурора.
   Кислярский вошел и в изумлении остановился. Его яйцевидный животик сразу же опал и сморщился, как финик. То, что он увидел, было полной для него неожиданностью.
   Письменный стол, за которым сидел прокурор, окружали члены могучей организации "Меча и орала". Судя по их жестам и плаксивым голосам, они сознавались во всем.
   - Вот он, - воскликнул Дядьев, - самый главный, октябрист.
   - Во-первых, - сказал Кислярский, ставя на пол допровскую корзинку и приближаясь к столу, - во-первых, я не октябрист. Затем я всегда сочувствовал советской власти, а в-третьих - главный это не я, а товарищ Чарушников, адрес которого...
   - Красноармейская! - закричал Дядьев.
   - Номер три! - хором сообщили Владя и Никеша.
   - Во двор и налево, - добавил Виктор Михайлович, - я могу показать.
   Через двадцать минут привезли Чарушникова, который прежде всего заявил, что никого из присутствующих в кабинете никогда в жизни не видел. Вслед за этим, не сделав никакого перерыва, Чарушников донес на Елену Станиславовну, Ипполита Матвеевича и его загадочного спутника.
   Только в камере, переменив белье и растянувшись на допровской корзинке, председатель биржевого комитета почувствовал себя легко и спокойно.
   По делу пустой, как видно, организации "Меча и орала" шло следствие. Единственно важным лицом прокурор считал скрывшегося Воробьянинова, который несомненно имел связи с парижской эмиграцией.
  
   Мадам Грицацуева-Бендер за время кризиса успела запастись пищевыми продуктами и товаром для своей лавчонки, по меньшей мере, на четыре месяца. Успокоившись, она снова загрустила о молодом супруге, томящемся на заседаниях Малого Совнаркома. Визит к гадалке не внес успокоения. Елена Станиславовна, встревоженная исчезновением всего старгородского ареопага, метала карты с возмутительной небрежностью. Карты возвещали то конец мира, то прибавку к жалованью, то свидание с мужем в казенном доме и в присутствии недоброжелателя - пикового короля. Да и само гадание кончилось как-то странно. Пришли агенты - пиковые короли - и увели прорицательницу в казенный дом - к прокурору.
   Оставшись наедине с попугаем, вдовица в смятении собралась было уходить, как вдруг попугай ударил клювом о клетку и первый раз в жизни заговорил человечьим голосом.
   - Дожились! - сказал он сардонически и выдернул из подмышки перышко.
   Мадам Грицацуева-Бендер в страхе кинулась к дверям. Вдогонку ей полилась горячая сбивчивая речь. Древняя птица была так поражена визитом агентов и уводом хозяйки в казенный дом, что начала выкрикивать все знакомые ей слова. Наибольшее место в ее репертуаре занимал Виктор Михайлович Полесов.
   - При наличии отсутствия, - раздраженно сказала птица.
   И, перевернувшись на жердочке вниз головой, подмигнула глазом застывшей у двери вдове, как бы говоря: "Ну, как вам это понравится, вдовица?"
   - Мать моя! - простонала вдовица.
   - В каком полку служили? - спросил попугай голосом Бендера. - Кр-р-р-р-рах!.. Европа нам поможет.
   После бегства вдовы попугай оправил на себе манишку и сказал те слова, которые у него безуспешно пытались вырвать люди в течение тридцати лет:
   - Попка дурак.
   Вдова бежала по улице и голосила. А дома ее ждал вертлявый старичок. Это был Варфоломеич, похудевший после смерти бабушки.
   - По объявлению, - сказал Варфоломеич, - два часа жду, барышня.
   Тяжелое копыто предчувствия ударило Грицацуеву в сердце.
   - Ох! - запела вдова. - Истомилась душенька.
   - От вас, кажется, ушел гражданин Бендер? Вы объявление давали?
   Вдова упала на мешки с мукой.
   - Какие у вас организмы слабые, - сладко сказал Варфоломеич, - я бы хотел спервоначалу насчет вознаграждения уяснить себе...
   - Ох!.. Все берите! Ничего мне теперь не жалко! - причитала чувствительная вдова.
   - Так вот-с. Мне известно пребывание сыночка вашего О. Бендера. Какое же вознаграждение будет?
   - Все берите! - повторила вдова.
   - Двадцать рублей, - сухо сказал Варфоломеич.
   Вдова поднялась с мешков. Она была замарана мукой. Запорошенные ресницы усиленно моргали.
   - Сколько? - переспросила она.
   - Пятнадцать рублей, - спустил цену Варфоломеич.
   Он чуял, что и три рубля вырвать у несчастной женщины будет трудно.
   Попирая ногами кули, вдова наступала на старичка, призывала в свидетели небесную силу и с ее помощью добилась твердой цены.
   - Ну что ж, бог с вами, пусть пять рублей будет. Только деньги попрошу вперед. У меня такое правило.
   Варфоломеич достал из записной книжечки две газетных вырезки и, не выпуская их из рук, стал читать:
   - Вот, извольте посмотреть, по порядку. Вы писали, значит: "Умоляю... ушел из дому товарищ Бендер... зеленый костюм, желтые ботинки, голубой жилет"... Правильно ведь? Это "Старгородская правда", значит. А вот что пишут про сыночка вашего в столичных газетах. Вот... "Попал под лошадь"... Да вы не убивайтесь, мадамочка, дальше слушайте... "Попал под лошадь"... Да жив, жив! Говорю вам, жив. Нешто б я за покойника деньги брал бы?.. Так вот. "Попал под лошадь. Вчера на площади Свердлова попал под лошадь извозчика No 8974 гражданин О. Бендер. Пострадавший отделался легким испугом"... Так вот, эти документики я вам предоставлю, а вы мне денежки вперед. У меня уж такое правило.
   Вдова с плачем отдала деньги. Муж, ее милый муж в желтых ботинках лежал на далекой московской земле, и огнедышащая извозчичья лошадь била копытом в его голубую гарусную грудь.
   Чуткая душа Варфоломеича удовлетворилась приличным вознаграждением. Он ушел, объяснив вдове, что дополнительные следы ее мужа безусловно найдутся в редакции газеты "Станок", где уж, конечно, все на свете известно.
   После ошеломительного удара, который нанес ему бесславный конец его бабушки, Варфоломеич стал промышлять собачками. Он комбинировал объявления в "Старгородской правде". Прочтя объявление:

Проп. пойнтер нем. коричнев.

масти, грудь, лапы, ошейн. серые.

Утайку преслед. Дост. ул.

Кооперативную 17, 2.

  
   а рядом с ним замаскированное:
  

Прист. сука неизв. породы

темно-желт. Через три дня счит. своей.

Перелеш. пер. 6.

  
   Варфоломеич обходил объявителей и, убедившись, что сука одна и та же, еще до истечения трехдневного срока доносил владельцу о местопребывании пропавшей собаки. Это приносило нерегулярный и неверный доход, но после крушения грандиозных планов могла пригодиться и веревочка.
  

Письмо

отца Федора, писанное им в Ростове, в водогрейне

"Млечный путь", жене своей в уездный город N.

  
   Милая моя Катя!
   Новое огорчение постигло меня, но об этом после. Деньги получил вполне своевременно, за что тебя сердечно благодарю. По приезде в Ростов сейчас же побежал по адресу. "Новоросцемент" - весьма большое учреждение, никто там инженера Брунса и не знал. Я уже было совсем отчаялся, но меня надоумили. Идите, говорят, в личный стол, пусть в списках посмотрят. Пошел я в личный стол. Попросил. Да, сказали мне, служил у нас такой, ответственную работу исполнял, только, говорят, в прошлом году он от нас ушел. Переманили его в Баку, на службу в Азнефть, по делу техники безопасности.
   Ну, голубушка моя, не так кратко мое путешествие, как мы думали. Ты пишешь, что деньги на исходе. Ничего не поделаешь, Катерина Александровна. Конца ждать недолго. Вооружись терпением и, помолясь Богу, продай мой диагоналевый студенческий мундир. И не такие еще придется нести расходы. Будь готова ко всему.
   Дороговизна в Ростове ужасная. За нумер в гостинице уплатил 2 р. 25 коп. До Баку денег хватит. Оттуда, в случае удачи, телеграфирую.
   Погоды здесь жаркие. Пальто ношу на руке. В номере боюсь оставить - того и гляди украдут. Народ здесь бедовый.
   Не нравится мне город Ростов. По количеству народонаселения и по своему географическому положению он значительно уступает Харькову. Но ничего, матушка, Бог даст, и в Москву вместе съездим. Посмотришь тогда - совсем западно-европейский город. А потом заживем в Самаре - возле своего заводика.
   Не приехал ли назад Воробьянинов? Где-то он теперь рыщет? Столуется ли еще Евстигнеев? Как моя ряса после чистки? Во всех знакомых поддерживай уверенность, будто я нахожусь в Воронеже у одра тетеньки. Гуленьке напиши то же.
   Да! Совсем было позабыл рассказать тебе про страшный случай, происшедший со мной сегодня.
   Любуясь тихим Доном, стоял я у моста и возмечтал о нашем будущем достатке. Тут поднялся ветер и унес в реку картузик брата твоего, булочника. Только я его и видел. Пришлось пойти на новый расход - купить английский кепи за 2 руб. 30 коп. Брату твоему, булочнику, ничего о случившемся не рассказывай. Убеди его, что я в Воронеже.
   Плохо вот с бельем приходится. Вечером стираю, а если не высыхает, утром надеваю влажное. При теперешней жаре это даже приятно.
   Целую тебя и обнимаю.

Твой вечно муж Федя.

Глава XXX. Курочка и тихоокеанский петушок

  
   Репортер Персицкий деятельно готовился к двухсотлетнему юбилею великого математика Исаака Ньютона.
   - Ньютона я беру на себя. Дайте только место, - заявил он.
   - Так вы, Персицкий, смотрите, - предостерегал секретарь, - обслужите Ньютона по-человечески.
   - Не беспокойтесь. Все будет в порядке.
   - Чтоб не случилось, как с Ломоносовым. В "Красном лекаре" была помещена ломоносовская праправнучка-пионерка, а у нас...
   - Я тут ни при чем. Надо было вам поручать такое ответственное дело рыжему Иванову! Пеняйте сами на себя.
   - Что же вы принесете?
   - Как что? Статья из Главнауки, у меня там связи не такие, как у Иванова. Биографию возьмем из Брокгауза. Но портрет будет замечательный. Все кинутся за портретом в тот же Брокгауз, а у меня будет нечто пооригинальнее. В "Международной книге" я высмотрел такую гравюрку!.. Только нужен аванс!.. Ну, иду за Ньютоном!
   - А снимать Ньютона не будем? - спросил фотограф, появившийся к концу разговора.
   Персицкий сделал знак предостережения, означавший: спокойствие, смотрите все, что я сейчас сделаю. Весь секретариат насторожился.
   - Как? Вы до сих пор еще не сняли Ньютона?! - накинулся Персицкий на фотографа.
   Фотограф на всякий случай стал отбрехиваться.
   - Попробуйте вы его поймать, - гордо сказал он.
   - Хороший фотограф поймал бы! - закричал Персицкий.
   - Так что же, надо снимать или не надо?
   - Конечно, надо! Поспешите! Там, наверное, сидят уже из всех редакций!
   Фотограф взвалил на плечи аппарат и гремящий штатив.
   - Он сейчас в "Госшвеймашине". Не забудьте - Ньютон, Исаак, отчества не помню. Снимите к юбилею. И пожалуйста - не за работой. Все у вас сидят за столом и читают бумажки. На ходу снимайте. Или в кругу семьи.
   - Когда мне дадут заграничные пластинки, тогда и на ходу буду снимать. Ну, я пошел.
   - Спешите! Уже шестой час!
   Фотограф ушел снимать великого математика к его двухсотлетнему юбилею, а сотрудники стали заливаться на разные голоса.
   В разгар веселья вошел Степа из "Науки и жизни". За ним плелась тучная гражданка.
   - Слушайте, Персицкий! - сказал Степа. - К вам вот гражданка по делу пришла. Идите сюда, гражданка, этот товарищ вам все объяснит.
   Степа, посмеиваясь, убежал.
   - Ну? - спросил Персицкий. - Что скажете?
   Мадам Грицацуева возвела на репортера томные глаза и молча сунула ему бумажку.
   - Так, - сказал Персицкий, - ... попал под лошадь... отделался легким испугом... В чем же дело?
   - Адрес, - просительно молвила вдова, - нельзя ли адрес узнать?
   - Чей адрес?
   - О. Бендера.
   - Откуда же я знаю?
   - А вот товарищ говорил, что вы знаете.
   - Ничего я не знаю. Обратитесь в адресный стол.
   - А может, вы вспомните, товарищ? В желтых ботинках.
   - Я сам в желтых ботинках. В Москве еще двести тысяч человек в желтых ботинках ходят. Может быть, вам нужно узнать их адреса? Тогда пожалуйста. Я брошу всякую работу и займусь этим делом. Через полгода вы будете знать все адреса. Я занят, гражданка.
   Но вдова, которая почувствовала к Персицкому большое уважение, шла за ним по коридору и, стуча накрахмаленной нижней юбкой, повторяла свои просьбы.
   "Сволочь Степа, - подумал Персицкий, - ну ничего, я на него напущу изобретателя вечного движения, он у меня попрыгает".
   - Ну что я могу сделать? - раздраженно спросил Персицкий, останавливаясь перед вдовой. - Откуда я могу знать адрес гражданина О. Бендера? Что я, лошадь, которая на него наехала? Или извозчик, которого он на моих глазах ударил по спине?..
   Вдова отвечала смутным рокотом, в котором можно было разобрать только "товарищ" и "очень вас".
   Занятия в Доме Народов уже кончились. Канцелярии и коридоры опустели. Где-то только дошлепывала страницу пишущая машинка.
   - Пардон, мадам, вы видите, что я занят!
   С этими словами Персицкий скрылся в уборной. Погуляв там десять минут, он весело вышел. Грицацуева терпеливо трясла юбками на углу двух коридоров. При приближении Персицкого она снова заговорила.
   Репортер осатанел.
   - Вот что, тетка, - сказал он, - так и быть, я вам скажу, где ваш О. Бендер. Идите прямо по коридору, потом поверните направо и идите опять прямо. Там будет дверь. Спросите Черепенникова. Он должен знать.
   И Персицкий так быстро исчез, что дополнительных сведений крахмальная вдовушка получить не успела.
   Расправив юбки, мадам Грицацуева пошла по коридору.
   Коридоры Дома Народов были так длинны и узки, что идущие по ним невольно ускоряли ход. По любому прохожему можно было узнать, сколько он прошел. Если он шел чуть убыстренным шагом, - это значило, что поход его только начат. Прошедшие два или три коридора развивали среднюю рысь. А иногда можно было увидеть человека, бегущего во весь дух, - он находился в стадии пятого коридора. Гражданин же, отмахавший восемь коридоров, легко мог соперничать в быстроте с птицей, беговой лошадью и чемпионом мира, бегуном Нурми.
   Повернув направо, мадам Грицацуева побежала. Трещал паркет.
   Навстречу ей быстро шел брюнет в голубом жилете и малиновых башмаках. По лицу Остапа было видно, что посещение Дома Народов в столь поздний час вызвано чрезвычайными делами концессии. Очевидно, в планы технического руководителя не входила встреча с любимой. При виде вдовушки Бендер повернулся и, не оглядываясь, пошел вдоль стены назад.
   - Товарищ Бендер! - закричала вдова в восторге. - Куда же вы?!
   Великий комбинатор усилил ход. Наддала и вдова.
   - Подождите, что я скажу, - просила она.
   Но слова ее не долетали до слуха Остапа. В его ушах уже пел и свистел ветер. Он мчался четвертым коридором, проскакивал пролеты внутренних железных лестниц. Своей любимой он оставил только эхо, которое долго повторяло ей лестничные шумы.
   "Ну, спасибо, - бурчал Остап, сидя на пятом этаже, - нашла время для рандеву. Кто прислал сюда эту знойную дамочку? Пора уже ликвидировать московское отделение концессии, а то еще, чего доброго, ко мне приедет гусар-одиночка с мотором".
   В это время мадам Грицацуева, отделенная от Остапа тремя этажами, тысячью дверей и дюжиной коридоров, вытерла подолом нижней юбки разгоряченное лицо и начала поиски. Сперва она хотела поскорее найти мужа и объясниться с ним. В коридорах зажглись несветлые лампы. Все лампы, все коридоры и все двери были одинаковы. Вдове стало страшно. Ей захотелось уйти. Подчиняясь коридорной прогрессии, она неслась со все усиливающейся быстротой. Через полчаса ей невозможно было остановиться. Двери президиумов, секретариатов, месткомов, орготделов и редакций пролетали по обе стороны ее громоздкого тела. На ходу железными своими юбками она опрокидывала урны для окурков. С кастрюльным шумом урны катились по ее следам. В углах коридоров образовывались вихри и водовороты. Хлопали растворившиеся форточки. Указующие персты, намалеванные трафаретом на стенах, втыкались в бедную путницу.
   Наконец Грицацуева попала на площадку внутренней лестницы. Там было темно, но вдова преодолела страх, сбежала вниз и дернула стеклянную дверь. Дверь была заперта. Вдова бросилась назад. Но дверь, через которую она только что прошла, была тоже закрыта чьей-то заботливой рукой.
  

* * *

  
   В Москве любят запирать двери.
   Тысячи парадных подъездов заколочены изнутри досками, и сотни тысяч граждан пробираются в свои квартиры с черного хода. Давно прошел восемнадцатый год, давно уже стало смутным понятие - "налет на квартиру", сгинула подомовая охрана, организованная жильцами в целях безопасности, разрешается проблема уличного движения, строятся огромные электростанции, делаются величайшие научные открытия, но нет человека, который посвятил бы свою жизнь разрешению проблемы закрытых дверей.
   Кто тот человек, который разрешит загадку кинематографов, театров и цирков?
   Три тысячи человек должны за десять минут войти в цирк через одни-единственные, открытые только в одной своей половине двери. Остальные десять дверей, специально приспособленных для пропуска больших толп народа, - закрыты. Кто знает, почему они закрыты! Возможно, что лет двадцать тому назад из цирковой конюшни украли ученого ослика, и с тех пор дирекция в страхе замуровывает удобные входы и выходы. А может быть, когда-то сквозняком прохватило знаменитого короля воздуха, и закрытые двери есть только отголосок учиненного королем скандала...
   В театрах и кино публику выпускают небольшими партиями, якобы во избежание затора. Избежать заторов очень легко - стоит только открыть имеющиеся в изобилии выходы. Но вместо того администрация действует, применяя силу. Капельдинеры, сцепившись руками, образуют живой барьер и таким образом держат публику в осаде не меньше получаса. А двери, заветные двери, закрытые еще при Павле Первом, закрыты и поныне.
   Пятнадцать тысяч любителей футбола, возбужденные молодецкой игрой сборной Москвы, принуждены продираться к трамваю сквозь щель, такую узкую, что один легко вооруженный воин мог бы задержать здесь сорок тысяч варваров, подкрепленных двумя осадными башнями.
   Спортивный стадион не имеет крыши, но ворот есть несколько. Все они закрыты. Открыта только калиточка. Выйти можно, только проломив ворота. После каждого большого состязания их ломают. Но в заботах об исполнении святой традиции их каждый раз аккуратно восстанавливают и плотно запирают.
   Если уже нет никакой возможности привесить дверь (это бывает тогда, когда ее не к чему привесить), пускаются в ход скрытые двери всех видов:
   1. Барьеры.
   2. Рогатки.
   3. Перевернутые скамейки.
   4. Заградительные надписи.
   5. Веревки.
   Барьеры в большом ходу в учреждениях.
   Ими преграждается доступ к нужному сотруднику. Посетитель, как тигр, ходит вдоль барьера, стараясь знаками обратить на себя внимание. Это удается не всегда. А может быть, посетитель принес полезное изобретение. А может быть, и просто хочет уплатить подоходный налог. Но барьер помешал - осталось неизвестным изобретение, и налог остался неуплаченным.
   Рогатка применяется на улице.
   Ставят ее весною на шумной улице, якобы для ограждения производящегося ремонта тротуара. И мгновенно шумная улица делается пустынной. Прохожие просачиваются в нужные им места по другим улицам. Им ежедневно приходится делать лишний километр, но легкокрылая надежда их не покидает. Лето проходит. Вянет лист. А рогатка все стоит. Ремонт не сделан. И улица пустынна.
   Перевернутыми садовыми скамейками преграждают входы в московские скверы, которые по возмутительной небрежности строителей не снабжены крепкими воротами.
   О заградительных надписях можно было бы написать целую книгу, но это в планы авторов сейчас не входит.
   Надписи эти бывают двух родов: прямые и косвенные.
   К прямым можно отнести: "Вход воспрещается", "Посторонним лицам вход воспрещается" и "Хода нет". Такие надписи иной раз вывешиваются на дверях учреждений, особенно усиленно посещаемых публикой.
   Косвенные надписи наиболее губительны. Они не запрещают вход, но редкий смельчак рискнет все-таки воспользоваться правом входа. Вот они, эти позорные надписи: "Без доклада не входить", "Приема нет", "Своим посещением ты мешаешь занятому человеку" и "Береги чужое время".
   Там, где нельзя поставить барьера или рогатки, перевернуть скамейку или вывесить заградительную надпись, - там протягиваются веревки. Протягиваются они по вдохновению, в самых неожиданных местах. Если они протянуты на высоте человеческой груди, дело ограничивается легким испугом и несколько нервным смехом. Протянутая же на высоте лодыжки, веревка может искалечить человека.
   К черту двери! К черту очереди у театральных подъездов! Разрешите войти без доклада! Разрешите выйти с футбольного поля с целым позвоночником! Умоляем снять рогатку, поставленную нерадивым управдомом у своей развороченной панели! Вон перевернутые скамейки! Поставьте их на место! В сквере приятно сидеть именно ночью. Воздух чист, и в голову лезут умные мысли!
  
   Не об этом думала мадам Грицацуева, сидя на лестнице у запертой стеклянной двери в самой середине Дома Народов. Она думала о своей вдовьей судьбе, изредка вздремывала и ждала утра. Из освещенного коридора, через стеклянную дверь, на вдову лился желтый свет электрических плафонов. Пепельный утренний свет проникал сквозь окна лестничной клетки.
   Был тихий час, когда утро еще молодо и чисто. В этот час Грицацуева услышала шаги в коридоре. Вдова живо поднялась и прилипла к стеклу. В конце коридора сверкнул голубой жилет. Малиновые башмаки были запорошены штукатуркой. Ветреный сын турецко-подданного, стряхивая с пиджака пылинку, приближался к стеклянной двери.
   - Суслик! - позвала вдова. - Су-у-услик!
   Она дышала на стекло с невыразимой нежностью. Стекло затуманилось, пошло радужными пятнами. В тумане и радугах сияли голубые и малиновые призраки.
   Остап не услышал кукования вдовы. Он почесывал спину и озабоченно крутил головой. Еще секунда, и он пропал бы за поворотом.
   Со стоном "товарищ Бендер" бедная супруга забарабанила по стеклу. Великий комбинатор обернулся.
   - А, - сказал он, видя, что отделен от вдовы закрытой дверью, - вы тоже здесь?
   - Здесь, здесь, - твердила вдова радостно.
   - Обними же меня, моя радость, мы так долго не виделись, - пригласил технический директор.
   Вдова засуетилась. Она подскакивала за дверью, как чижик в клетке. Притихшие за ночь юбки снова загремели. Остап раскрыл объятия.
   - Что же ты не идешь, моя гвинейская курочка. Твой тихоокеанский петушок так устал на заседании Малого Совнаркома.
   Вдова была лишена фантазии.
   - Суслик, - сказала она в пятый раз. - Откройте мне дверь, товарищ Бендер.
   - Тише, девушка! Женщину украшает скромность. К чему эти прыжки?
   Вдова мучилась.
   - Ну, чего вы терзаетесь? - спрашивал Остап. - Что вам мешает жить?
   - Сам уехал, а сам спрашивает!
   И вдова заплакала.
   - Утрите ваши глазки, гражданка. Каждая ваша слезинка - это молекула в космосе.
   - А я ждала, ждала, торговлю закрыла. За вами поехала, товарищ Бендер...
   - Ну, и как вам теперь живется на лестнице? Не дует?
   Вдова стала медленно закипать, как большой монастырский самовар.
   - Изменщик! - выговорила она, вздрогнув.
   У Остапа было еще немного свободного времени. Он защелкал пальцами и, ритмично покачиваясь, тихо пропел:
   - Частица черта в нас заключена подчас! И сила женских чар родит в груди пожар!..
   - Чтоб тебе лопнуть! - пожелала вдова по окончании танца. - Браслет украл, мужнин подарок. А стуло зачем забрал?!
   - Вы, кажется, переходите на личности? - заметил Остап холодно.
   - Украл, украл! - твердила вдова.
   - Вот что, девушка, зарубите на своем носике, что Остап Бендер никогда ничего не крал.
   - А ситечко кто взял?
   - Ах, ситечко! Из вашего неликвидного фонда? И это вы считаете кражей? В таком случае наши взгляды на жизнь диаметрально противоположны.
   - Унес, - куковала вдова.
   - Значит, если молодой, здоровый человек позаимствовал у провинциальной бабушки ненужную ей, по слабости здоровья, кухонную принадлежность, то, значит, он вор? Так вас прикажете понимать?
   - Вор, вор.
   - В таком случае нам придется расстаться. Я согласен на развод.
   Вдова кинулась на дверь. Стекла задрожали. Остап понял, что пора уходить.
   - Обниматься некогда, - сказал он, - прощай, любимая! Мы разошлись, как в море корабли.
   - Каррраул! - завопила вдова.
   Но Остап уже был в конце коридора. Он встал на подоконник, тяжело спрыгнул на влажную после ночного дождя землю и скрылся в блистающих физкультурных садах.
   На крики вдовы набрел проснувшийся сторож. Он выпустил узницу, пригрозив штрафом.

Глава XXXI. Автор Гаврилиады

  
   Когда мадам Грицацуева покидала негостеприимный стан канцелярий, к Дому Народов уже стекались служащие самых скромных рангов: курьеры, входящие и исходящие барышни, сменные телефонистки, юные помощники счетоводов и бронеподростки.
   Среди них двигался Никифор Ляпис, молодой человек с бараньей прической и неустрашимым взглядом. Невежды, упрямцы и первичные посетители входили в Дом Народов с главного подъезда. Никифор Ляпис проник в здание через амбулаторию. В Доме Народов он был своим человеком и знал кратчайшие пути к оазисам, где брызжут светлые ключи гонорара под широколиственной сенью ведомственных журналов.
   Прежде всего Никифор Ляпис пошел в буфет. Никелированная касса сыграла матчиш и выбросила три чека. Никифор съел варенец, вскрыв запечатанный бумагой стакан, кремовое пирожное, похожее на клумбочку. Все это он запил чаем. Потом Ляпис неторопливо стал обходить свои владения.
   Первый визит он сделал в редакцию ежемесячного охотничьего журнала "Герасим и Муму". Товарища Наперникова еще не было, и Никифор Ляпис двинулся в "Гигроскопический вестник", еженедельный рупор, посредством которого работники фармации общались с внешним миром.
   - Доброе утро, - сказал Никифор. - Написал замечательные стихи.
   - О чем? - спросил начальник литстранички. - На какую тему? Ведь вы же знаете, Трубецкой, что у нас журнал...
   Начальник для более тонкого определения сущности "Гигроскопического вестника" пошевелил пальцами.
   Трубецкой-Ляпис посмотрел на свои брюки из белой рогожки, отклонил корпус назад и певуче сказал:
   - "Баллада о гангрене".
   - Это интересно, - заметила гигроскопическая персона, - давно пора в популярной форме проводить идеи профилактики.
   Ляпис немедленно задекламировал:
  
   Страдал Гаврила от гангрены,
   Гаврила от гангрены слег...
  
   Дальше тем же молодецким четырехстопным ямбом рассказывалось о Гавриле, который по темноте своей не пошел вовремя в аптеку и погиб из-за того, что не смазал ранку йодом.
   - Вы делаете успехи, Трубецкой, - одобрил редактор, - но хотелось бы еще больше... Вы понимаете?
   Он задвигал пальцами, но страшную балладу взял, обещав уплатить во вторник.
   В журнале "Будни морзиста" Ляписа встретили гостеприимно.
   - Хорошо, что вы пришли, Трубецкой. Нам как раз нужны стихи. Только быт, быт, быт. Никакой лирики. Слышите, Трубецкой? Что-нибудь из жизни потельработников и вместе с тем, вы понимаете?..
   - Вчера я именно задумался над бытом потельработников. И у меня вылилась такая поэма. Называется "Последнее письмо". Вот...
  
   Служил Гаврила почтальоном,
   Гаврила письма разносил...
  
   История о Гавриле была заключена в семьдесят две строки. В конце стихотворения письмоносец Гаврила, сраженный пулей фашиста, все же доставляет письмо по адресу.
   - Где же происходило дело? - спросили Ляписа.
   Вопрос был законный. В СССР нет фашистов, а за границей нет Гаврил, членов союза работников связи.
   - В чем дело? - сказал Ляпис. - Дело происходит, конечно, у нас, а фашист переодетый.
   - Знаете, Трубецкой, напишите лучше нам о радиостанции.
   - А почему вы не хотите почтальона?
   - Пусть полежит. Мы его берем условно.
   Погрустневший Никифор Ляпис-Трубецкой пошел снова в "Герасим и Муму". Наперников уже сидел за своей конторкой. На стене висел сильно увеличенный портрет Тургенева в пенсне, болотных сапогах и двустволкой наперевес. Рядом с Наперниковым стоял конкурент Ляписа - стихотворец из пригорода.
   Началась старая песня о Гавриле, но уже с охотничьим уклоном. Творение шло под названием - "Молитва браконьера".
  
   Гаврила ждал в засаде зайца,
   Гаврила зайца подстрелил.
  
   - Очень хорошо! - сказал добрый Наперников. - Вы, Трубецкой, в этом стихотворении превзошли самого Энтиха. Только нужно кое-что исправить. Первое - выкиньте с корнем "молитву".
   - И зайца, - сказал конкурент.
   - Почему же зайца? - удивился Наперников.
   - Потому что не сезон.
   - Слышите, Трубецкой, измените и зайца.
   Поэма в преображенном виде носила название "Урок браконьеру", а зайцы были заменены бекасами. Потом оказалось, что бекасов тоже не стреляют летом. В окончательной форме стихи читались: "Гаврила ждал в засаде птицу, Гаврила птицу подстрелил..." и так далее.
   После завтрака в столовой Ляпис снова принялся за работу. Белые его брюки мелькали в темноте коридоров. Он входил в редакции и продавал многоликого Гаврилу.
   В "Кооперативную флейту" Гаврила был сдан под названием "Эолова флейта".
  
   Служил Гаврила за прилавком,
   Гаврила флейтой торговал...
  
   Простаки из толстого журнала "Лес, как он есть" купили у Ляписа небольшую поэму "На опушке". Начиналась она так:

Другие авторы
  • Гиппиус Зинаида Николаевна
  • Джеймс Уилл
  • Старостин Василий Григорьевич
  • Де-Санглен Яков Иванович
  • Денисов Адриан Карпович
  • Панаева Авдотья Яковлевна
  • Красницкий Александр Иванович
  • Клюшников Иван Петрович
  • Булгарин Фаддей Венедиктович
  • Анненская Александра Никитична
  • Другие произведения
  • Шекспир Вильям - Два веронца
  • Лонгинов Михаил Николаевич - Последние дни жизни и кончина А. С. Пушкина
  • Аксаков Александр Николаевич - А. Н. Аксаков: биографическая справка
  • Андерсен Ганс Христиан - Навозный жук
  • Стасов Владимир Васильевич - Европейский концерт
  • Андреев Леонид Николаевич - Анфиса
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Герой нашего времени. Сочинение М. Лермонтова
  • Ознобишин Дмитрий Петрович - В. Э. Вацуро. Ознобишин Дмитрий Петрович
  • Мазуркевич Владимир Александрович - Стихотворения
  • Горький Максим - Прошение M. Горького в Постоянную комиссию для пособия нуждающимся ученым литераторам и публицистам
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 234 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа