Главная » Книги

Ильф Илья, Петров Евгений - Двенадцать стульев, Страница 13

Ильф Илья, Петров Евгений - Двенадцать стульев


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

   - Не меньше ста пятидесяти.
   - Хорошо. Раз есть ответы на задачи, дадим шестьдесят строк.
   Маэстро пытался было вымолить еще строк тридцать хотя бы на этюд Неунывако (замечательная индийская партия Тартаковер-Боголюбов лежала у него уже больше месяца), но его оттеснили.
   Вошел Персицкий.
   - Нужно давать впечатления с пленума? - спросил он очень тихо.
   - Конечно! - закричал секретарь. - Ведь позавчера говорили.
   - Пленум есть, - сказал Персицкий еще тише, - и две зарисовки, но они не дают мне места.
   - Как не дают? С кем вы говорили? Что они, посходили с ума?!
   Секретарь побежал ругаться. За ним, интригуя на ходу, следовал Персицкий, а еще позади бежали аяксы из отдела объявлений.
   - У нас секаровская жидкость! - кричали они грустными голосами.
   - Жидкость завтра. Сегодня публикуем наши приложения!
   - Много вы будете иметь с ваших бесплатных объявлений, а за жидкость уже получены деньги.
   - Хорошо, в ночной выясним. Сдайте объявление Паше. Она сейчас как раз едет в ночную.
   Секретарь сел читать передовую. Его сейчас же оторвали от этого увлекательного занятия. Пришел художник.
   - Ага, - сказал секретарь, - очень хорошо. Есть тема для карикатуры, в связи с последними телеграммами из Германии.
   - Я думаю так, - проговорил художник, - "Стальной шлем" и общее положение Германии...
   - Хорошо. Так вы как-нибудь скомбинируйте, а потом мне покажите.
   Художник пошел комбинировать в свой отдел. Он взял квадратик ватманской бумаги и набросал карандашом худого пса. На псиную голову он надел германскую каску с пикой. А затем взялся делать надписи. На туловище животного он написал печатными буквами слово "Германия", на витом хвосте - "Данцигский коридор", на челюсти - "Мечты о реванше", на ошейнике - "План Дауэса" и на высунутом языке - "Штреземан". Перед собакой художник поставил Пуанкаре, державшего в руке кусок мяса. На мясе художник замыслил тоже сделать надпись, но кусок был мал, и надпись на нем не помещалась. Человек, менее сообразительный, чем газетный карикатурист, растерялся бы, но художник, не задумываясь, пририсовал к мясу подобие привязанного к шейке бутылки рецепта и уже на нем написал крохотными буковками: "Французские предложения о гарантиях безопасности". Чтобы Пуанкаре не смешали с каким-либо другим государственным деятелем, художник на животе премьера написал - "Пуанкаре". Набросок был готов.
   На столах художественного отдела лежали иностранные журналы, большие ножницы, баночки с тушью и белилами. На полу валялись обрезки фотографий - чье-то плечо, чьи-то ноги и кусочки пейзажа. Человек пять художников скребли фотографии бритвенными ножичками "жиллет", подсветляя их, придавали снимкам резкость, подкрашивая их тушью и белилами, и ставили на обороте подпись и размер - 3 3/4 квадрата, 2 колонки, указания, потребные для цинкографии.
   В комнате редактора сидела иностранная делегация. Редакционный переводчик смотрел в лицо говорящего иностранца и, обращаясь к редактору, говорил:
   - Товарищ Арно желает узнать...
   Шел разговор о структуре советской газеты. Пока переводчик объяснял редактору, что желал бы узнать товарищ Арно, сам товарищ Арно, в бархатных велосипедных брюках, и все остальные иностранцы с любопытством смотрели на красную ручку с пером No 86, которая была прислонена к углу комнаты. Перо почти касалось потолка, а ручка в своей широкой части была толщиною в туловище среднего человека. Этой ручкой можно было бы писать - перо было самое настоящее, хотя превосходило по величине большую щуку.
   - Ого-го! - смеялись иностранцы. - Колоссаль!
   Это перо было поднесено редакции съездом рабкоров.
   Редактор, сидя на воробьяниновском стуле, улыбался и, быстро кивая головой то на ручку, то на гостей, весело объяснял.
   Крик в секретариате продолжался. Проворный Персицкий принес статью Семашко, и секретарь срочно вычеркивал из макета третьей полосы шахматный отдел. Маэстро Судейкин уже не боролся за прелестный этюд Неунывако. Он тщился сохранить хотя бы решения задач. После борьбы, более напряженной, чем борьба его с Капабланкой на Сан-Себастианском турнире, маэстро отвоевал себе местечко за счет "Суда и быта".
   Семашко послали в набор. Секретарь снова углубился в передовую. Прочесть ее секретарь решил во что бы то ни стало, из чисто спортивного интереса, - он не мог взяться за нее в течение двух часов.
   Когда он дошел до места: "... Однако содержание последнего пакта таково, что если Лига Наций зарегистрирует его, то придется признать, что...", к нему подошел "Суд и быт", волосатый мужчина. Секретарь продолжал читать, нарочно не глядя в сторону "Суда и быта" и делая в передовой ненужные пометки. "Суд и быт" зашел с другой стороны стола и сказал обидчиво:
   - Я не понимаю.
   - Ну-ну, - пробормотал секретарь, стараясь оттянуть время, - в чем дело?
   - Дело в том, что в среду "Суда и быта" не было, в пятницу "Суда и быта" не было, в четверг поместили из загона только алиментное дело, а в субботу снимают процесс, о котором давно пишут во всех газетах, и только мы...
   - Где пишут? - закричал секретарь. - Я не читал.
   - Завтра всюду появится, а мы опять опоздаем.
   - А когда вам поручили чубаровское дело, вы что писали? Строки от вас нельзя было получить. Я знаю. Вы писали о чубаровцах в вечерку.
   - Откуда это вы знаете?
   - Знаю. Говорили.
   - В таком случае я знаю, кто вам говорил. Вам говорил Персицкий, тот Персицкий, который на глазах у всей Москвы пользуется аппаратом редакции, чтобы давать материал в Ленинград.
   - Паша! - сказал секретарь тихо. - Позовите Персицкого.
   "Суд и быт" индифферентно сидел на подоконнике. Позади него виднелся сад, в котором возились птицы и городошники.
   Тяжбу "Суда и быта" с Персицким, Персицкого с редакцией и редакции с "Судом и бытом" разбирали долго. Пришли сотрудники из разных отделов и образовали кружок. Теперь велась дуэль непосредственно между "Судом и бытом" и Персицким. Когда конфликт стал чрезмерно острым, секретарь прекратил его ловким приемом: выкинул шахматы и вместо них поставил реабилитировавшийся "Суд и быт". Персицкому было сделано предупреждение.
   Наступило самое горячее редакционное время - пять часов. Над разогревшимися пишущими машинками курился дымок. Сотрудники диктовали противными от спешки голосами. Старшая машинистка кричала на негодяев, незаметно подкидывавших свои материалы вне очереди. По коридору ходил редакционный поэт в стиле:
  
   Слушай, земля,
   Просыпаются реки,
   Из шахт,
   От пашен,
   Станков,
   От каждой
   Маленькой
   Библиотеки
   Стоустый слышится рев...
  
   Он ухаживал за машинисткой, скромные бедра которой развязывали его поэтические чувства. Он уводил ее в конец коридора и у окна, между месткомом и женской уборной, говорил слова любви, на которые девушка отвечала:
   - У меня сегодня сверхурочная работа, и я очень занята.
   Это значило, что она любит другого.
   Тогда поэт уходил домой и писал стихи для души.
  
   Меня манит твой взгляд туманный,
   Кавказ сияет предо мной.
   Твой рот, твой стан благоуханный...
   О я, погубленный тобой...
  
   Поэт путался под ногами и ко всем знакомым обращался с поразительно однообразной просьбой:
   - Дайте десять копеек на трамвай.
   За этой суммой он забрел в отдел рабкоров. Потолкавшись среди столов, за которыми работали читчики, и потрогав руками кипы корреспонденций, поэт возобновил свои попытки. Читчики, самые суровые в редакции люди (их сделала такими необходимость прочитывать по сто писем в день, вычерченных руками, знакомыми больше с топором, малярной кистью или тачкой, нежели с пером), - молчали.
   Поэт побывал в экспедиции и в конце концов перекочевал в контору. Но там он не только не получил восьми копеек, а даже подвергся нападению со стороны комсомольца Авдотьева. Поэту было предложено вступить в кружок автомобилистов. Предполагалось собрать деньги, купить старый автомобиль с "кладбища", отремонтировать его под руководством редакционного шофера и затем основательно, на практике изучить автомобильное дело. Влюбленную душу поэта заволокло парами бензина. Он сделал два шага в сторону и, взяв третью скорость, скрылся с глаз.
   Авдотьев нисколько не был обескуражен. Он верил в торжество автомобильной идеи. В секретариате он повел борьбу тихой сапой. Это и помешало секретарю докончить чтение передовой статьи.
   - Слушай, Александр Иосифович. Ты подожди, дело серьезное, - сказал Авдотьев, садясь на секретарский стол, - у нас образовался автомобильный клуб. Автомобиля еще нет, но мы хотим его купить. Редакция не даст нам взаймы рублей пятьсот на восемь месяцев?
   - Можешь не сомневаться.
   - Что? Ты думаешь, мертвое дело?
   - Не думаю, а знаю. Сколько уже у вас в кружке членов?
   - Уже очень много.
   Кружок пока что состоял из одного организатора, но Авдотьев не распространялся об этом.
   - За пятьсот рублей мы покупаем на "кладбище" машину. Егоров уже высмотрел. Ремонт, он говорит, будет стоить не больше пятисот. Всего тысяча. Вот я и думаю набрать двадцать человек, по полсотни на каждого. Зато будет замечательно. Научимся управлять машиной. Егоров будет шефом. И через три месяца, к августу, мы все умеем ездить, есть машина, и каждый по очереди едет куда ему угодно. Можно даже будет целое путешествие совершить!.. Да ты не кривись. Дело совершенно реальное.
   - А пятьсот рублей на покупку?
   - Даст касса взаимопомощи под проценты. Выплатим. Так что ж, записывать тебя?
   Но секретарь был уже лысоват, много работал, находился во власти семьи и квартиры, любил полежать после обеда на диване и почитать перед сном "Правду". Он подумал и отказался.
   - Ты! - сказал Авдотьев. - Старик! Я тебе покажу марку... Посмотришь, как мы с ребятами будем разъезжать в машине у тебя под окнами. Нарочно гудеть будем, чтобы не дать тебе заснуть!
   Авдотьев подходил к каждому столу и повторял свои зажигательные речи. В стариках, которыми он считал всех сотрудников старше двадцати лет, его слова вызывали сомнительный эффект. Они кисло отбрехивались, напирая на то, что они уже друзья детей и регулярно платят двадцать копеек в год на благое дело помощи бедным крошкам. Они, собственно, согласились бы вступить в новый клуб, но...
   - Что "но"? - кричал Авдотьев. - Если бы автомобиль был сегодня? Да? Если бы вам положить на стол синий шестицилиндровый "Паккард" за пятнадцать копеек в год, а бензин и смазочные материалы за счет правительства?!
   - Иди, иди! - говорили "старички". - Сейчас последний посыл, мешаешь работать.
   Казалось, предприятие Авдотьева терпело полное фиаско. Автомобильная идея гасла и начинала чадить. Наконец нашелся пионер нового предприятия. Персицкий с грохотом отскочил от телефона, выслушал Авдотьева и сказал:
   - Верное дело. Записываюсь. У тебя уже сколько народу?
   Персицкому Авдотьев не стал врать.
   - Ты не так подходишь, - сказал Персицкий, - дай лист. Начнем сначала.
   И Персицкий вместе с Авдотьевым начали новый обход.
   - Ты, старый матрац, - говорил Персицкий голубоглазому юноше, - на это даже денег не нужно давать. У тебя есть заем двадцать седьмого года? На сколько? На пятьдесят? Тем лучше. Ты даешь эти облигации в наш клуб. Из облигаций составляется капитал. К августу мы сможем реализовать все облигации и купить автомобиль?
   - А если моя облигация выиграет? - защищался юноша.
   - А сколько ты хочешь выиграть?
   - Пятьдесят тысяч.
   - На эти пятьдесят тысяч будут куплены автомобили. И если я выиграю - тоже. И если Авдотьев - тоже. Словом, чья бы облигация ни выиграла, - деньги идут на машины. Теперь ты понял? Чудак! На собственной машине поедешь по Военно-Грузинской дороге! Горы! Дурак!.. А позади тебя на собственных машинах "Суд и быт" катит, хроника, отдел происшествий и эта дамочка, знаешь, которая дает кино!.. Ну? Ну? Ухаживать будешь!..
   Каждый держатель облигации в глубине души не верит в возможность выигрыша. Зато он очень ревниво относится к облигациям своих соседей и знакомых. Он пуще огня боится того, что выиграют они, а он, всегдашний неудачник, снова останется на бобах. Поэтому надежды на выигрыш соседа по редакции неотвратимо толкали держателей облигаций в лоно нового клуба. Смущало только опасение, что ни одна облигация не выиграет. Но это почему-то казалось маловероятным, и, кроме того, автомобильный клуб ничего не терял: одна машина с "кладбища" была гарантирована на составленный из облигаций капитал.
   Двадцать человек набралось за пять минут. Когда дело было увенчано, пришел секретарь, прослышавший о заманчивых перспективах автомобильного клуба.
   - А что, ребятки, - сказал он, - не записаться ли также и мне?
   - Запишись, старик, отчего же, - ответил Авдотьев, - только не к нам. У нас уже, к сожалению, полный комплект, и прием новых членов прекращен до 1929 года. А запишись ты лучше в друзья детей. Дешево и спокойно. Двадцать копеек в год, и ехать никуда не нужно.
   Секретарь помялся, вспомнил, что он и впрямь уже староват, вздохнул и пошел дочитывать увлекательную передовую.
   - Скажите, товарищ, - остановил его в коридоре красавец с черкесским лицом, - где здесь редакция газеты "Станок"?
   Это был великий комбинатор.

Глава XXVII. Разговор с голым инженером

  
   Появлению Остапа Бендера в редакции предшествовал ряд немаловажных событий.
   Не застав Эрнеста Павловича днем (квартира была заперта, и хозяин, вероятно, был на службе), великий комбинатор решил зайти к нему попозже, а пока что расхаживал по городу. Томясь жаждой деятельности, он переходил улицы, останавливался на площадях, делал глазки милиционеру, подсаживал дам в автобусы и вообще имел такой вид, будто бы вся Москва, с ее памятниками, трамваями, моссельпромщиками, церковками, вокзалами и афишными тумбами, - собралась к нему на раут. Он ходил между гостей, мило беседовал с ними и для каждого находил теплое словечко. Прием такого огромного количества гостей несколько утомил великого комбинатора. К тому же был уже шестой час, и надо было отправляться к инженеру Щукину.
   Но судьба судила так, что, прежде чем свидеться с Эрнестом Павловичем, Остапу пришлось задержаться часа на два для подписания небольшого протокола.
   На Театральной площади великий комбинатор попал под лошадь. Совершенно неожиданно на него налетело робкое животное белого цвета и толкнуло его костистой грудью. Бендер упал, обливаясь потом. Было очень жарко. Белая лошадь громко просила извинения. Остап живо поднялся. Его могучее тело не получило никакого повреждения. Тем больше было причин и возможностей для скандала.
   Гостеприимного и любезного хозяина Москвы нельзя было узнать. Он вразвалку подошел к смущенному старичку-извозчику и треснул его кулаком по ватной спине. Старичок терпеливо перенес наказание. Прибежал милиционер.
   - Требую протокола! - с пафосом закричал Остап.
   В его голосе послышались металлические нотки человека, оскорбленного в самых святых своих чувствах. И, стоя у стены Малого театра, на том самом месте, где впоследствии будет сооружен памятник великому русскому драматургу Островскому, Остап подписал протокол, стараясь не смотреть на своего врага-извозчика, и дал небольшое интервью набежавшему Персицкому. Персицкий не брезговал черной работой. Он аккуратно записал в блокнот фамилию и имя потерпевшего и помчался далее.
   Остап горделиво двинулся в дальнейший путь. Все еще переживая нападение белой лошади и чувствуя запоздалое сожаление, что не успел дать извозчику и по шее, Остап, шагая через две ступеньки, поднялся до седьмого этажа щукинского дома. Здесь на голову ему упала тяжелая капля. Он поднял голову. Прямо в глаза ему хлынул с верхней площадки небольшой водопадик грязной воды.
   "За такие штуки надо морду бить!" - решил Остап.
   Он бросился наверх. У двери щукинской квартиры, спиной к нему, сидел голый человек, покрытый белыми лишаями. Он сидел прямо на кафельных плитках, держась за голову и раскачиваясь. Вокруг голого была вода, выливавшаяся в щель квартирной двери.
   - О-о-о, - стонал голый, - о-о-о...
   - Скажите, это вы здесь льете воду? - спросил Остап раздраженно. - Что это за место для купанья? Вы с ума сошли?
   Инженер тускло посмотрел на Остапа и всхлипнул.
   - Слушайте, гражданин, вместо того, чтобы плакать, вы, может быть, пошли бы в баню. Посмотрите, на что вы похожи. Прямо какой-то пикадор!
   - Ключ! - замычал инженер, клацая зубами.
   - Что ключ? - спросил Остап.
   - От кв-в-варти-ыры.
   - Где деньги лежат?
   Голый человек икал с поразительной быстрой.
   Ничто не могло смутить Остапа. Он начинал соображать. И когда наконец сообразил, чуть не свалился за перила от хохота, бороться с которым было бы все равно бесполезно.
   - Так вы не можете войти в квартиру? Но это же так просто!
   Стараясь не запачкаться о голого, Остап подошел к двери, сунул в щель американского замка длинный желтый ноготь большого пальца и осторожно стал поворачивать его справа налево и сверху вниз.
   Дверь бесшумно отворилась, и голый с радостным воем вбежал в затопленную квартиру. Шумели краны. Вода в столовой образовала водоворот. В спальне она стояла спокойным прудом, по которому тихо, лебединым ходом, плыли ночные туфли. Сонной рыбьей стайкой сбились в угол окурки.
   Воробьяниновский стул стоял в столовой, где было наиболее сильное течение воды. Белые бурунчики образовались у всех его четырех ножек. Стул слегка подрагивал и, казалось, собирался немедленно уплыть от своего преследователя. Остап сел на него и поджал под себя ноги.
   Пришедший в себя Эрнест Павлович, с криками "пардон! пардон!", закрыл краны, умылся и предстал перед Бендером голый до пояса и в закатанных до колен мокрых брюках.
   - Вы меня просто спасли! - возбужденно кричал он. - Извиняюсь, не могу подать вам руки, я весь мокрый. Вы знаете, я чуть с ума не сошел.
   - К тому, видно, и шло.
   - Я очутился в ужасном положении.
   И Эрнест Павлович, переживая вновь страшное происшествие, то омрачаясь, то нервно смеясь, рассказал великому комбинатору подробности постигшего его несчастья.
   - Если бы не вы, я бы погиб, - закончил инженер.
   - Да, - сказал Остап, - со мной тоже был такой случай. Даже похуже немного.
   Инженера настолько сейчас интересовало все, что касалось подобных историй, что он даже бросил ведро, которым собирал воду, и стал напряженно слушать.
   - Совсем так, как с вами, - начал Бендер, - только было это зимою, и не в Москве, а в Миргороде, в один из веселеньких промежутков между Махно и Тютюнником в девятнадцатом году. Жил я в семействе одном. Хохлы отчаянные. Типичные собственники: одноэтажный домик и много разного барахла. Надо вам заметить, что насчет канализации и прочих удобств в Миргороде есть только выгребные ямы. Ну, и выскочил я однажды ночью в одном белье прямо на снег - простуды я не боялся - дело минутное. Выскочил и машинально захлопнул за собой дверь. Мороз градусов двадцать. Я стучу - не открывают. На месте нельзя стоять - замерзнешь! Стучу и бегаю, стучу и бегаю - не открывают. И, главное, в доме ни одна сатана не спит. Ночь страшная. Собаки воют. Стреляют где-то. А я бегаю по сугробам в летних кальсонах. Целый час стучал. Чуть не подох. И почему, вы думаете, они не открывали? Имущество прятали, зашивали керенки в подушку. Думали, что с обыском. Я их чуть не поубивал потом.
   Инженеру все это было очень близко.
   - Да, - сказал Остап, - так это вы инженер Щукин?
   - Я. Только уж вы, пожалуйста, никому не говорите. Неудобно, право...
   - О, пожалуйста! Антр-ну, тет-а-тет. В четыре глаза, как говорят французы. А я к вам по делу, товарищ Щукин.
   - Чрезвычайно буду рад вам услужить.
   - Гранд мерси. Дело пустяковое. Ваша супруга просила меня к вам зайти и взять у вас этот стул. Она говорила, что он ей нужен для пары. А вам она собирается прислать кресло.
   - Да пожалуйста! - воскликнул Эрнест Павлович. - Я очень рад! И зачем вам утруждать себя? Я могу сам принести. Сегодня же.
   - Нет, зачем же! Для меня это - сущие пустяки. Живу я недалеко, для меня это нетрудно.
   Инженер засуетился и проводил великого комбинатора до самой двери, переступить которую он страшился, хотя ключ был уже предусмотрительно положен в карман мокрых штанов.
  
   Бывшему студенту Иванопуло был подарен еще один стул. Обшивка его была, правда, немного повреждена, но все же это был прекрасный стул и к тому же точь-в-точь, как первый.
   Остапа не тревожила неудача с этим стулом, четвертым по счету. Он знал все штучки судьбы.
   "Счастье, - рассуждал он, - всегда приходит в последнюю минуту. Если вам у Смоленского рынка нужно сесть в трамвай номер 4, а там, кроме четвертого, проходят еще пятый, семнадцатый, пятнадцатый, тридцатый, тридцать первый, Б, Г и две автобусных линии, то уж будьте уверены, что сначала пройдет Г, потом два пятнадцатых подряд, что вообще противоестественно, затем семнадцатый, тридцатый, много Б, снова Г, тридцать первый, пятый, снова семнадцатый и снова Б. И вот когда вам начнет казаться, что четвертого номера уже не существует в природе, он медленно придет со стороны Брянского вокзала, увешанный людьми. Но пробраться в вагон для умелого трамвайного пассажира совсем не трудно. Нужно только, чтоб трамвай пришел. Если же вам нужно сесть в пятнадцатый номер, то не сомневайтесь: сначала пройдет множество вагонов всех прочих номеров, проклятый четвертый пройдет восемь раз подряд, а пятнадцатый, который еще так недавно ходил через каждые пять минут, станет появляться не чаще одного раза в сутки. Нужно лишь терпение, и вы дождетесь".
   В эту стройную систему умозаключений, в основу которых был положен случай, темной громадой врезывался стул, уплывший в глубину товарного двора Октябрьского вокзала. Мысли об этом стуле были неприятны и навевали тягостное сомнение.
   Великий комбинатор находился в положении рулеточного игрока, ставящего исключительно на номера, одного из той породы людей, которые желают выиграть сразу в тридцать шесть раз больше своей ставки. Положение было даже хуже: концессионеры играли в такую рулетку, где зеро приходилось на одиннадцать номеров из двенадцати. Да и сам двенадцатый номер вышел из поля зрения, находился черт знает где и, возможно, хранил в себе чудесный выигрыш.
   Цепь этих горестных размышлений была прервана приходом главного директора. Уже один его вид возбудил в Остапе нехорошие чувства.
   - Ого! - сказал технический руководитель. - Я вижу, что вы делаете успехи. Только не шутите со мной. Зачем вы оставили стул за дверью? Чтобы позабавиться надо мной?
   - Товарищ Бендер, - пробормотал предводитель.
   - Ах, зачем вы играете на моих нервах! Несите его сюда скорее, несите. Вы видите, что новый стул, на котором я сижу, увеличил ценность вашего приобретения во много раз.
   Остап склонил голову набок и сощурил глаза.
   - Не мучьте дитю, - забасил он наконец, - где стул? Почему вы его не принесли?
   Сбивчивый доклад Ипполита Матвеевича прерывался криками с места, ироническими аплодисментами и каверзными вопросами. Воробьянинов закончил свой доклад под единодушный смех аудитории.
   - А мои инструкции? - спросил Остап грозно. - Сколько раз я вам говорил, что красть грешно! Еще тогда, когда вы в Старгороде хотели обокрасть мою жену - мадам Грицацуеву, - еще тогда я понял, что у вас мелкоуголовный характер. Вас никогда не шлепнут, будьте уверены. Самое большое, к чему смогут привести вас способности, - это шесть месяцев без строгой изоляции. Для гиганта мысли и отца русской демократии масштаб как будто небольшой. И вот результаты. Стул, который был у вас в руках, выскользнул. Мало того - вы испортили легкое место! Попробуйте нанести туда второй визит. Вам этот Авессалом Мочеизнуренков голову оторвет. Счастье ваше, что вам помог идиотский случай, не то сидели бы вы за решеткой и напрасно ждали бы от меня передачи. Я вам передачи носить не буду. Имейте это в виду. Что мне Гекуба? Вы мне, в конце концов, не мать, не сестра и не любовница.
   Ипполит Матвеевич, сознававший все свое ничтожество, стоял понурясь.
   - Вот что, дорогуша, я вижу полную бесцельность нашей совместной работы. Во всяком случае, работать с таким малокультурным компаньоном, как вы, из пя-ти-де-ся-ти процентов - представляется мне абсурдным. Воленс-неволенс, но я должен поставить новые условия.
   Ипполит Матвеевич задышал. До этих пор он старался не дышать.
   - Да, мой старый друг, вы больны организационным бессилием и бледной немочью. Соответственно этому уменьшаются ваши паи. Честно, хотите двадцать процентов?
   Ипполит Матвеевич решительно замотал головой.
   - Почему же вы не хотите? Вам мало?
   - М-мало.
   - Но ведь это же тридцать тысяч рублей! Сколько же вы хотите?
   - Согласен на сорок.
   - Грабеж среди бела дня! - сказал Остап, подражая интонациям предводителя во время исторического торга в дворницкой. - Вам мало тридцати тысяч? Вам нужен еще ключ от квартиры?!
   - Это вам нужен ключ от квартиры, - пролепетал Ипполит Матвеевич.
   - Берите двадцать, пока не поздно, а то я могу раздумать. Пользуйтесь тем, что у меня хорошее настроение.
   Воробьянинов давно уже потерял тот самодовольный вид, с которым некогда начинал поиски бриллиантов. Он согласился.
   Лед, который тронулся еще в дворницкой, лед, гремевший, трескавшийся и ударявшийся о гранит набережной, давно уже измельчал и стаял. Льда уже не было. Была широко разлившаяся вода, которая небрежно несла на себе Ипполита Матвеевича, швыряя его из стороны в сторону, то ударяя его о бревно, то сталкивая его со стульями, то унося от этих стульев. Невыразимую боязнь чувствовал Ипполит Матвеевич. Все пугало его. По реке плыли мусор, нефтяные остатки, пробитые курятники, дохлая рыба, чья-то ужасная шляпа. Может быть, это была шляпа отца Федора - утиный картузик, сорванный с него ветром в Ростове? Кто знает? Конца пути не было видно. К берегу не прибивало, а плыть против течения бывший предводитель дворянства не имел ни сил, ни желания.
   Его несло в открытое море приключений.

Глава XXVIII. Два визита

  
   Подобно распеленутому малютке, который, не останавливаясь ни на секунду, разжимает и сжимает восковые кулачки, двигает ножонками, вертит головой величиной в крупное антоновское яблоко, одетое в чепчик, и выдувает изо рта пузыри, - Авессалом Изнуренков находился в состоянии вечного беспокойства. Он двигал полными ножками, вертел выбритым подбородочком, издавал ахи и производил волосатыми руками такие жесты, будто делал гимнастику на резиновых кольцах.
   Он вел очень хлопотливую жизнь мелкого агента по страхованию от огня, хотя агентом не был, - всюду появлялся и что-то предлагал, несясь по улице, как испуганная курица, быстро говорил вслух, словно высчитывал страховку каменного, крытого железом строения. Сущность его жизни и деятельности заключалась в том, что он органически не мог заняться каким-нибудь делом, предметом или мыслью больше чем на минуту.
   Если острота не нравилась и не вызывала мгновенного смеха, Изнуренков не убеждал редактора, как другие, что острота хороша и требует для полной оценки лишь небольшого размышления. Он сейчас же предлагал новую остроту.
   - Что плохо - то плохо, - говорил он, - кончено.
   В магазинах Авсессалом Владимирович производил такой сумбур, так быстро появлялся и исчезал на глазах пораженных приказчиков, так экспансивно покупал коробку шоколаду, что кассирша ожидала получить с него, по крайней мере, рублей тридцать. Но Изнуренков, пританцовывая у кассы и хватаясь за галстук, как будто его душили, бросал на стеклянную досочку измятую трехрублевку и, благодарно блея, убегал.
   Если бы этот человек мог остановить себя хотя бы на два часа, - произошли бы самые неожиданные вещи: может быть, Изнуренков присел к столу и написал бы прекрасную повесть, а может быть, и заявление в кассу взаимопомощи о выдаче безвозвратной ссуды, или новый пункт к закону о пользовании жилплощадью, или книгу "Уменье хорошо одеваться и вести себя в обществе". Но сделать этого он не мог. Бешено работающие ноги уносили его, из двигающихся рук карандаш вылетал, как стрела, мысли прыгали.
   Изнуренков бегал по комнате, и печати на мебели тряслись, как серьги у танцующей цыганки. На стуле сидела смешливая девушка из предместья.
   - Ах, ах, - вскрикивал Авессалом Владимирович, - божественно, божественно!.. "Царица голосом и взором свой пышный оживляет пир"... Ах, ах!.. Высокий класс!.. Вы - королева Марго.
   Ничего этого не разобравшая королева из предместий с уважением смеялась.
   - Ну, ешьте шоколад, ну, я вас прошу!.. Ах, ах!.. Очаровательно!..
   Он поминутно целовал королеве руки, восторгался ее скромным туалетом, совал ей кота и заискивающе спрашивал:
   - Правда, он похож на попугая?.. Лев! Лев! Настоящий лев! Скажите, он действительно пушист до чрезвычайности?.. А хвост! Хвост! Скажите, это действительно большой хвост?.. Ах!
   Потом кот полетел в угол, и Авессалом Владимирович, прижав руки к пухлой молочной груди, стал с кем-то раскланиваться в окошко. Вдруг в его бедовой голове щелкнул какой-то клапан, и он начал вызывающе острить по поводу физических и душевных качеств своей гостьи:
   - Скажите, а эта брошка действительно из стекла? Ах! Ах! Какой блеск!.. Вы меня ослепили, честное слово!.. А скажите, Париж действительно большой город? Там действительно Эйфелева башня?.. Ах! Ах!.. Какие руки!.. Какой нос!.. Ах!..
   Он не обнимал девушку. Ему было достаточно говорить комплименты. И он говорил их без умолку. Поток их был прерван посещением Остапа.
   Великий комбинатор вертел в руках клочок бумаги и сурово допрашивал:
   - Изнуренков здесь живет? Это вы и есть?
   Авессалом Владимирович тревожно вглядывался в каменное лицо посетителя. В его глазах он старался прочесть, какие именно претензии будут сейчас предъявлены: штраф ли это за разбитое при разговоре в трамвае стекло, повестка ли в нарсуд за неплатеж квартирных денег или прием подписки на журнал для слепых.
   - Что же это, товарищ, - жестко сказал Бендер, - это совсем не дело - прогонять казенного курьера.
   - Какого курьера? - ужаснулся Изнуренков.
   - Сами знаете какого. Сейчас мебель буду вывозить. Попрошу вас, гражданка, очистить стул.
   Гражданка, над которой только что читали стихи самых лирических поэтов, поднялась с места.
   - Нет! Сидите! - закричал Изнуренков, закрывая стул своим телом. - Они не имеют права!
   - Насчет прав молчали бы, гражданин. Сознательным надо быть. Освободите мебель! Закон надо соблюдать!
   С этими словами Остап схватил стул и потряс им в воздухе.
   - Вывожу мебель! - решительно заявил Бендер.
   - Нет, не вывозите!
   - Как же не вывожу, - усмехнулся Остап, выходя со стулом в коридор.
   Авессалом поцеловал у королевы руку и, наклонив голову, побежал за строгим судьей. Тот уже спускался по лестнице.
   - А я вам говорю, что не имеете права. По закону мебель может стоять две недели, а она стояла только три дня! Может быть, я уплачу!
   Изнуренков вился вокруг Остапа, как пчела. Таким манером оба очутились на улице. Авессалом Владимирович бежал за стулом до самого угла. Здесь он увидел воробьев, прыгавших вокруг навозной кучки. Он посмотрел на них просветленными глазами, забормотал, всплеснул руками и, заливаясь смехом, произнес:
   - Высокий класс! Ах!.. Ах!..
   Увлеченный разработкой темы, Изнуренков весело повернул назад и, подскакивая, побежал домой. О стуле он вспомнил только дома, застав девушку из предместий стоящей посреди комнаты.
   Остап отвез стул на извозчике.
   - Учитесь, - сказал он Ипполиту Матвеевичу. - Стул взят голыми руками. Даром. Вы понимаете?
   Меблировка комнаты Иванопуло увеличилась еще на один стул. После вскрытия стула Ипполит Матвеевич загрустил.
   - Шансы все увеличиваются, - сказал Остап, - а денег ни копейки. Скажите, а покойная ваша теща не любила шутить?
   - А что такое?
   - Может быть, никаких бриллиантов нет?
   Ипполит Матвеевич так замахал руками, что на нем поднялся пиджачок.
   - В таком случае все прекрасно. Будем надеяться, что достояние Иванопуло увеличится еще только на один стул.
   - О вас, товарищ Бендер, сегодня в газетах писали, - заискивающе сказал Ипполит Матвеевич.
   Остап нахмурился. Он не любил, когда пресса поднимала вой вокруг его имени.
   - Что вы мелете? В какой газете?
   Ипполит Матвеевич с торжеством развернул "Станок".
   - Вот здесь. В отделе "Что случилось за день".
   Остап несколько успокоился, потому что боялся заметок только в разоблачительных отделах "Наши шпильки" и "Злоупотребителей - под суд".
   Действительно, в отделе "Что случилось за день" нонпарелью было напечатано:
  

Попал под лошадь

  
   Вчера на площади Свердлова попал под лошадь извозчика No 8974 гр. О. Бендер. Пострадавший отделался легким испугом.
  
   - Это извозчик отделался легким испугом, а не я, - ворчливо заметил О. Бендер. - Идиоты. Пишут, пишут - и сами не знают, что пишут. Ах! Это "Станок". Очень, очень приятно, вы знаете, Воробьянинов, что эту заметку, может быть, писали, сидя на нашем стуле. Забавная история.
   Великий комбинатор задумался.
   Повод для визита в редакцию был найден.
   Осведомившись у секретаря о том, что все комнаты справа и слева во всю длину коридора заняты редакцией, Остап напустил на себя простецкий вид и предпринял обход редакционных помещений: ему нужно было узнать, в какой комнате находится стул. Он влез в местком, где уже шло заседание молодых автомобилистов, и так как сразу увидел, что стула там нет, перекочевал в соседнее помещение. В конторе он делал вид, что ожидает резолюции, в отделе рабкоров узнавал, где здесь, согласно объявлению, продается макулатура. В секретариате узнавал условия подписки, а в комнате фельетонистов спросил, где принимают объявления об утере документов. Таким манером он добрался до комнаты редактора, который, сидя на концессионном стуле, трубил в телефонную трубку.
   Остапу нужно было время, чтобы внимательно изучить местность.
   - Тут, товарищ редактор, на меня помещена форменная клевета, - сказал Бендер.
   При этом он заметил, что окно комнаты выходит во внутренний двор.
   - Какая клевета? - спросил редактор.
   Остап долго разворачивал экземпляр "Станка". Оглядываясь на дверь, он увидел на ней американский замок. Если вырезать кусочек стекла в двери, то легко можно было бы просунуть руку и открыть замок изнутри.
   Редактор прочел указанную Остапом заметку.
   - В чем же вы, товарищ, видите клевету?
   - Как же! А вот это: "Пострадавший отделался легким испугом".
   - Не понимаю.
   Остап ласково смотрел на редактора и на стул.
   - Стану я пугаться какого-то там извозчика. Опозорили перед всем миром. Опровержение нужно.
   - Вот что, гражданин, - сказал редактор, - никто вас не позорил, и по таким пустяковым вопросам мы опровержений не даем.
   - Ну, все равно, я так этого дела не оставлю, - говорил Остап, покидая кабинет.
   Он уже увидел все, что ему было нужно.
  

Глава четырнадцатая

Глава XXIX. Замечательная допровская корзинка

  
   Старгородское отделение эфемерного "Меча и орала" вместе с молодцами из "Быстроупака" выстроилось в длиннейшую очередь у мучного лабаза "Хлебопродукта". Прохожие останавливались.
   - Куда очередь стоит? - спрашивали граждане.
   В нудной очереди, стоящей у магазина, всегда есть один человек, словоохотливость которого тем больше, чем дальше он стоит от магазинных дверей. А дальше всех стоял Поле-
сов.
   - Дожились, - говорил брандмейстер, - скоро все на жмых перейдем. В двадцатом году и то лучше было. Муки в городе на четыре дня.
   Граждане недоверчиво подкручивали усы, вступали с Полесовым в спор и ссылались на "Старгородскую правду". Доказав Полесову, как дважды два - четыре, что муки в городе сколько угодно и что нечего устраивать панику, граждане бежали домой, брали все наличные деньги и присоединялись к мучной очереди.
   Молодцы из "Быстроупака", закупив всю муку в лабазе, перешли на бакалею и образовали чайно-сахарную очередь.
  &

Другие авторы
  • Гиппиус Зинаида Николаевна
  • Джеймс Уилл
  • Старостин Василий Григорьевич
  • Де-Санглен Яков Иванович
  • Денисов Адриан Карпович
  • Панаева Авдотья Яковлевна
  • Красницкий Александр Иванович
  • Клюшников Иван Петрович
  • Булгарин Фаддей Венедиктович
  • Анненская Александра Никитична
  • Другие произведения
  • Шекспир Вильям - Два веронца
  • Лонгинов Михаил Николаевич - Последние дни жизни и кончина А. С. Пушкина
  • Аксаков Александр Николаевич - А. Н. Аксаков: биографическая справка
  • Андерсен Ганс Христиан - Навозный жук
  • Стасов Владимир Васильевич - Европейский концерт
  • Андреев Леонид Николаевич - Анфиса
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Герой нашего времени. Сочинение М. Лермонтова
  • Ознобишин Дмитрий Петрович - В. Э. Вацуро. Ознобишин Дмитрий Петрович
  • Мазуркевич Владимир Александрович - Стихотворения
  • Горький Максим - Прошение M. Горького в Постоянную комиссию для пособия нуждающимся ученым литераторам и публицистам
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 204 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа