Главная » Книги

Достоевский Федор Михайлович - Братья Карамазовы. Часть 2, Страница 14

Достоевский Федор Михайлович - Братья Карамазовы. Часть 2


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

же самое видим, а у бедных неутоление
  потребностей, зависть пока заглушаются пьянством. Но вскоре вместо вина
  упьются и кровью, к тому их ведут. Спрашиваю я вас: Свободен ли такой
  человек? Я знал одного "борца за идею", который сам рассказывал мне, что,
  когда лишили его в тюрьме табаку, то он до того был измучен лишением сим,
  что чуть не пошел и не предал свою "идею", чтобы только дали ему табаку. А
  ведь этакой говорит: "за человечество бороться иду". Ну куда такой пойдет и
  на что он способен? На скорый поступок разве, а долго не вытерпит. И не
  дивно, что вместо свободы впали в рабство, а вместо служения братолюбию и
  человеческому единению впали напротив в отъединение и уединение, как говорил
  мне в юности моей таинственный гость и учитель мой. А потому в мире все
  более и более угасает мысль о служении человечеству, о братстве и
  целостности людей и воистину встречается мысль сия даже уже с насмешкой, ибо
  как отстать от привычек своих, куда пойдет сей невольник, если столь привык
  утолять бесчисленные потребности свои, которые сам же навыдумал? В уединении
  он, и какое ему дело до целого. И достигли того, что вещей накопили больше,
  а радости стало меньше.
  
  Другое дело путь иноческий. Над послушанием, постом и молитвой даже
  смеются, а между тем лишь в них заключается путь к настоящей, истинной уже
  свободе: отсекаю от себя потребности лишние и ненужные, самолюбивую и гордую
  волю мою смиряю и бичую послушанием, и достигаю тем, с помощию божьей,
  свободы духа, а с нею и веселья духовного! Кто же из них способнее вознести
  великую мысль и пойти ей служить, - уединенный ли богач или сей
  освобожденный от тиранства вещей и привычек? Инока корят его уединением:
  "Уединился ты, чтобы себя спасти в монастырских стенах, а братское служение
  человечеству забыл". Но посмотрим еще, кто более братолюбию поусердствует?
  Ибо уединение не у нас, а у них, но не видят сего. А от нас и издревле
  деятели народные выходили, отчего же не может их быть и теперь? Те же
  смиренные и кроткие постники и молчальники восстанут и пойдут на великое
  дело. От народа спасение Руси. Русский же монастырь искони был с народом.
  Если же народ в уединении, то и мы в уединении. Народ верит по-нашему, а
  неверующий деятель у нас в России ничего не сделает, даже будь он искренен
  сердцем и умом гениален. Это помните. Народ встретит атеиста и поборет его,
  и станет единая православная Русь. Берегите же народ и оберегайте сердце
  его. В тишине воспитайте его. Вот ваш иноческий подвиг, ибо сей народ
  богоносец.
  
  е) Нечто о господах и слугах и о том, возможно ли господам и слугам
  стать взаимно по духу братьями.
  
  Боже, кто говорит, и в народе грех. А пламень растления умножается даже
  видимо, ежечасно, сверху идет. Наступает и в народе уединение: начинаются
  кулаки и мироеды; уже купец все больше и больше желает почестей, стремится
  показать себя образованным, образования не имея ни мало, а для сего гнусно
  пренебрегает древним обычаем и стыдится даже веры отцов. Ездит ко князьям, а
  всего-то сам мужик порченый. Народ загноился от пьянства и не может уже
  отстать от него. А сколько жестокости к семье, к жене, к детям даже; от
  пьянства все. Видал я на фабриках девятилетних даже детей: хилых, чахлых,
  согбенных и уже развратных. Душная палата, стучащая машина, весь божий день
  работы, развратные слова и вино, вино, а то ли надо душе такого малого еще
  дитяти? Ему надо солнце, детские игры и всюду светлый пример и хоть каплю
  любви к нему. Да не будет же сего, иноки, да не будет истязания детей,
  восстаньте и проповедайте сие скорее, скорее. Но спасет бог Россию, ибо хоть
  и развратен простолюдин и не может уже отказать себе во смрадном грехе, но
  все же знает, что проклят богом его смрадный грех, и что поступает он худо,
  греша. Так что неустанно еще верует народ наш в правду, бога признает,
  умилительно плачет. Не то у высших. Те во след науке хотят устроиться
  справедливо одним умом своим, но уже без Христа, как прежде, и уже
  провозгласили, что нет преступления, нет уже греха. Да оно и правильно
  по-ихнему: ибо если нет у тебя бога, то какое же тогда преступление? В
  Европе восстает народ на богатых уже силой, и народные вожаки повсеместно
  ведут его к крови и учат, что прав гнев его. Но "проклят гнев их, ибо
  жесток". А Россию спасет господь, как спасал уже много раз. Из народа
  спасение выйдет, из веры и смирения его. Отцы и учители, берегите веру
  народа, и не мечта сие: поражало меня всю жизнь в великом народе нашем его
  достоинство благолепное и истинное, сам видел, сам свидетельствовать могу,
  видел и удивлялся, видел, несмотря даже на смрад грехов и нищий вид народа
  нашего. Не раболепен он, и это после рабства двух веков. Свободен видом и
  обращением, но безо всякой обиды. И не мстителен, и не завистлив. "Ты
  знатен, ты богат, ты умен и талантлив, - и пусть, благослови тебя бог. Чту
  тебя, но знаю, что и я человек. Тем, что без зависти чту тебя, тем-то и
  достоинство мое являю пред тобой человеческое". Воистину, если не говорят
  сего (ибо не умеют еще сказать сего), то так поступают, сам видел, сам
  испытывал, и верите ли: чем беднее и ниже человек наш русский, тем и более в
  нем сей благолепной правды заметно, ибо богатые из них кулаки и мироеды во
  множестве уже развращены, и много, много тут от нерадения и несмотрения
  нашего вышло! Но спасет бог людей своих, ибо велика Россия смирением своим.
  Мечтаю видеть и как бы уже вижу ясно наше грядущее: ибо будет так, что даже
  самый развращенный богач наш кончит тем, что устыдится богатства своего пред
  бедным, а бедный, видя смирение сие, поймет и уступит ему с радостью и
  лаской ответит на благолепный стыд его. Верьте, что кончится сим: на то
  идет. Лишь в человеческом духовном достоинстве равенство, и сие поймут лишь
  у нас. Были бы братья, будет и братство, а раньше братства никогда не
  разделятся. Образ Христов храним, и воссияет как драгоценный алмаз всему
  миру... Буди, буди!
  
  Отцы и учители, произошло раз со мною умилительное дело. Странствуя,
  встретил я однажды, в губернском городе К., бывшего моего денщика Афанасия,
  а с тех пор, как я расстался с ним, прошло уже тогда восемь лет. Нечаянно
  увидел меня на базаре, узнал, подбежал ко мне, и боже, сколь обрадовался.
  так и кинулся ко мне: "Батюшка, барин, выли это? Да неужто вас вижу?" Повел
  меня к себе. Был уже он в отставке, женился, двух детей младенцев уже
  прижил. Проживал с супругой своею мелким торгом на рынке с лотка. Комнатка у
  него бедная, но чистенькая, радостная. Усадил меня, самовар поставил, за
  женой послал, точно я праздник какой ему сделал, у него появившись. Подвел
  ко мне деток: "благословите, батюшка". "Мне ли благословлять, отвечаю ему,
  инок я простой и смиренный, бога о них помолю, а о тебе, Афанасий Павлович,
  и всегда, на всяк день, с того самого дня, бога молю, ибо с тебя, говорю,
  все и вышло". И объяснил ему я это, как умел. Так что же человек: смотрит на
  меня и все не может представить, что я, прежний барин его, офицер, пред ним
  теперь в таком виде и в такой одежде: заплакал даже. "Чего же ты плачешь,
  говорю ему, незабвенный ты человек, лучше повеселись за меня душой, милый,
  ибо радостен и светел путь мой". Многого не говорил, а все охал и качал на
  меня головой умиленно. "Где же ваше, спрашивает, богатство?" Отвечаю ему: "В
  монастырь отдал, а живем мы в общежитии". После чаю стал я прощаться с ними,
  и вдруг вынес он мне полтину, жертву на монастырь, а другую полтину, смотрю,
  сует мне в руку, торопится: "это уж вам, говорит, странному,
  путешествующему, пригодится вам может, батюшка". Принял я его полтину,
  поклонился ему и супруге его и ушел обрадованный, и думаю дорогой: "вот мы
  теперь оба, и он у себя, и я идущий, охаем, должно быть, да усмехаемся
  радостно, в веселии сердца нашего, покивая головой и вспоминая, как бог
  привел встретиться". И больше я уж с тех пор никогда не видал его. Был я ему
  господин, а он мне слуга, а теперь, как облобызались мы с ним любовно и в
  духовном умилении, меж нами великое человеческое единение произошло. Думал я
  о сем много, а теперь мыслю так: неужели так недоступно уму, что сие великое
  и простодушное единение могло бы в свой срок и повсеместно произойти меж
  наших русских людей? Верую, что произойдет, и сроки близки.
  
  А про слуг прибавлю следующее: сердился я прежде, юношею, на слуг
  много: "кухарка горячо подала, денщик платье не вычистил". Но озарила меня
  тогда вдруг мысль моего милого брата, которую слышал от него в детстве моем:
  "стою ли я того и весь-то, чтобы мне другой служил, а чтоб я, за нищету и
  темноту его, им помыкал?" И подивился я тогда же, сколь самые простые мысли,
  воочию ясные, поздно появляются в уме нашем. Без слуг невозможно в миру, но
  так сделай, чтобы был у тебя твой слуга свободнее духом, чем если бы был не
  слугой. И почему я не могу быть слугою слуге моему и так, чтоб он даже видел
  это, и уж безо всякой гордости с моей стороны, а с его, неверия? Почему не
  быть слуге моему как бы мне родным, так что приму его наконец в семью свою и
  возрадуюсь сему? Даже и теперь еще это так исполнимо, но послужит основанием
  к будущему уже великолепному единению людей, когда не слуг будет искать себе
  человек и не в слуг пожелает обращать себе подобных людей, как ныне, а
  напротив изо всех сил пожелает стать сам всем слугой по евангелию. И неужели
  сие мечта, чтобы под конец человек находил свои радости лишь в подвигах
  просвещения и милосердия, а не в радостях жестоких, как ныне, - в объядении,
  блуде, чванстве, хвастовстве и завистливом превышении одного над другим?
  Твердо верую, что нет, и что время близко. Смеются и спрашивают: когда же
  сие время наступит и похоже ли на то, что наступит? Я же мыслю, что мы со
  Христом это великое дело решим. И сколько же было идей на земле, в истории
  человеческой, которые даже за десять лет немыслимы были и которые вдруг
  появлялись, когда приходил для них таинственный срок их, и проносились по
  всей земле? Так и у нас будет, и воссияет миру народ наш и скажут все люди:
  "камень, который отвергли зиждущие, стал главою угла". А насмешников
  вопросить бы самих: если у нас мечта, то когда же вы-то воздвигнете здание
  свое и устроитесь справедливо лишь умом своим, без Христа? Если же и
  утверждают сами, что они-то, напротив, и идут к единению, то воистину веруют
  в сие лишь самые из них простодушные, так что удивиться даже можно сему
  простодушию. Воистину у них мечтательной фантазии более, чем у нас. Мыслят
  устроиться справедливо, но, отвергнув Христа, кончат тем, что зальют мир
  кровью, ибо кровь зовет кровь а извлекший меч погибнет мечом. И если бы не
  обетование Христово, то так и истребили бы друг друга даже до последних двух
  человек на земле. Да и сии два последние не сумели бы в гордости своей
  удержать друг друга, так что последний истребил бы предпоследнего, а потом и
  себя самого. И сбылось бы, если бы не обетование Христово, что ради кротких
  и смиренных сократится дело сие. Стал я тогда, еще в офицерском мундире,
  после поединка моего, говорить про слуг в обществе, и все-то, помню, на меня
  дивились: "что же нам, говорят, посадить слугу на диван да ему чай
  подносить?" А я тогда им в ответ: "почему же и не так, хотя бы только
  иногда". Все тогда засмеялись. Вопрос их был легкомысленный, а ответ мой
  неясный, но мыслю, что была в нем и некая правда.
  
  ж) О молитве, о любви и о соприкосновении мирам иным.
  
  Юноша, не забывай молитвы. Каждый раз в молитве твоей, если искренна,
  мелькнет новое чувство, а в нем и новая мысль, которую ты прежде не знал, и
  которая вновь ободрит тебя; и поймешь, что молитва есть воспитание. Запомни
  еще: на каждый день, и когда лишь можешь, тверди про себя! "Господи, помилуй
  всех днесь пред тобою представших". Ибо в каждый час и каждое мгновение
  тысячи людей покидают жизнь свою на сей земле и души их становятся пред
  господом, - и сколь многие из них расстались с землею отъединенно, никому
  неведомо, в грусти и тоске, что никто-то не пожалеет о них и даже не знает о
  них вовсе: жили ль они или нет. И вот, может быть с другого конца земли
  вознесется ко господу за упокой его и твоя молитва, хотя бы ты и не знал его
  вовсе, а он тебя. Сколь умилительно душе его, ставшей в страхе пред
  господом, почувствовать в тот миг, что есть и за него молельщик, что
  осталось на земле человеческое существо и его любящее. Да и бог милостивее
  воззрит на обоих вас, ибо если уже ты столь пожалел его, то кольми паче
  пожалеет он, бесконечно более милосердый и любовный чем ты. И простит его
  тебя ради.
  
  Братья, не бойтесь греха людей, любите человека и во грехе его, ибо сие
  уж подобие божеской любви и есть верх любви на земле. Любите все создание
  божие, и целое, и каждую песчинку. Каждый листик, каждый луч божий любите.
  Любите животных, любите растения, любите всякую вещь. Будешь любить всякую
  вещь и тайну божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно
  начнешь ее познавать все далее и более, на всяк день. И полюбишь наконец
  весь мир уже всецелою, всемирною любовью. Животных любите: им бог дал начало
  мысли и радость безмятежную. Не возмущайте же ее, не мучьте их, не отнимайте
  у них радости, не противьтесь мысли божией. Человек, не возносись над
  животными: они безгрешны, а ты со своим величием гноишь землю своим
  появлением на ней и след свой гнойный оставляешь после себя, - увы, почти
  всяк из нас! - Деток любите особенно, ибо они тоже безгрешны, яко ангелы, и
  живут для умиления нашего, для очищения сердец наших и как некое указание
  нам. Горе оскорбившему младенца. А меня отец Анфим учил деток любить: он
  милый и молчащий в странствиях наших, на подаянные грошики им пряничков и
  леденцу бывало купит и раздаст; проходить не мог мимо деток без сотрясения
  душевного: таков человек.
  
  Пред иною мыслью станешь в недоумении, особенно видя грех людей, и
  спросишь себя: "взять ли силой, али смиренною любовью?" Всегда решай:
  "возьму смиренною любовью". Решишься так раз навсегда, и весь мир покорить
  возможешь. Смирение любовное - страшная сила, изо всех сильнейшая, подобной
  которой и нет ничего. На всяк день и час, на всякую минуту ходи около себя и
  смотри за собой, чтоб образ твой был благолепен. Вот ты прошел мимо малого
  ребенка, прошел злобный со скверным словом, с гневливою душой; ты и не
  приметил, может, ребенка-то, а он видел тебя, и образ твой, неприглядный и
  нечестивый, может, в его беззащитном сердечке остался. Ты и не знал сего, а
  может быть ты уже тем в него семя бросил дурное, и возрастет оно пожалуй, а
  все потому, что ты не уберегся пред дитятей, потому что любви
  осмотрительной, деятельной не воспитал в себе. Братья, любовь учительница,
  но нужно уметь ее приобрести, ибо она трудно приобретается, дорого
  покупается, долгою работой и через долгий срок, ибо не на мгновение лишь
  случайное надо любить, а на весь срок. А случайно-то и всяк полюбить может,
  и злодей полюбит. Юноша брат мой у птичек прощения просил: оно как бы и
  бессмысленно, а ведь правда, ибо все как океан, все течет и соприкасается, в
  одном месте тронешь, в другом конце мира отдается. Пусть безумие у птичек
  прощения просить, но ведь и птичкам было бы легче и ребенку и всякому
  животному около тебя, если бы ты сам был благолепнее, чем ты есть теперь,
  хоть на одну каплю да было бы. Все, как океан, говорю вам. Тогда и птичкам
  стал бы молиться, всецелою любовию мучимый, как бы в восторге каком, и
  молить, чтобы и они грех твой отпустили тебе. Восторгом же сим дорожи, как
  бы ни казался он людям бессмысленным.
  
  Други мои, просите у бога веселья. Будьте веселы как дети. как птички
  небесные. И да не смущает вас грех людей в вашем делании, не бойтесь, что
  затрет он дело ваше и не даст ему совершиться, не говорите: "силен грех,
  сильно нечестие, сильна среда скверная, а мы одиноки и бессильны, затрет нас
  скверная среда и не даст совершиться благому деланию". Бегите, дети, сего
  уныния! Одно тут спасение себе: возьми себя и сделай себя же ответчиком за
  весь грех людской. Друг, да ведь это и вправду так, ибо чуть только сделаешь
  себя за все и за всех ответчиком искренно, то тотчас же увидишь, что оно так
  и есть в самом деле и что ты-то и есть за всех и за вся виноват. А скидывая
  свою же лень и свое бессилие на людей, кончишь тем, что гордости сатанинской
  приобщишься и на бога возропщешь. О гордости же сатанинской мыслю так:
  трудно нам на земле ее и постичь, а потому сколь легко впасть в ошибку и
  приобщиться ей, да еще полагая, что нечто великое и прекрасное делаем. Да и
  многое из самых сильных чувств и движений природы нашей мы пока на земле не
  можем постичь, не соблазняйся и сим и не думай, что сие в чем-либо может
  тебе служить оправданием, ибо спросит с тебя судия вечный то, что ты мог
  постичь, а не то, чего не мог, сам убедишься в том, ибо тогда все узришь
  правильно и спорить уже не станешь. На земле же воистину мы как бы блуждаем,
  и не было бы драгоценного Христова образа пред нами, то погибли бы мы и
  заблудились совсем, как род человеческий пред потопом. Многое на земле от
  нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой
  связи нашей с миром иным, с миром горним и высшим, да и корни наших мыслей и
  чувств не здесь, а в мирах иных. Вот почему и говорят философы, что сущности
  вещей нельзя постичь на земле. Бог взял семена из миров иных и посеял на сей
  земле и взрастил сад свой, и взошло все, что могло взойти, но взращенное
  живет и живо лишь чувством соприкосновения своего таинственным мирам иным,
  если ослабевает или уничтожается в тебе сие чувство, то умирает и взращенное
  в тебе. Тогда станешь к жизни равнодушен и даже возненавидишь ее. Мыслю так.
  
  з) Можно ли быть судиею себе подобных? О вере до конца.
  
  Помни особенно, что не можешь ничьим судиею быти. Ибо не может быть на
  земле судья преступника, прежде чем сам сей судья не познает, что и он такой
  же точно преступник, как и стоящий пред ним, и что он-то за преступление,
  стоящего пред ним, может прежде всех и виноват. Когда же постигнет сие, то
  возможет стать и судиею. Как ни безумно на вид, но правда сие. Ибо был бы я
  сам праведен, может и преступника, стоящего предо мною, не было бы. Если
  возьможешь принять на себя преступление стоящего пред тобою и судимого
  сердцем твоим преступника, то немедленно приими и пострадай за него сам, его
  же без укора отпусти. И даже если б и самый закон поставил тебя его судиею,
  то сколь лишь возможно будет тебе, сотвори и тогда в духе сем, ибо уйдет и
  осудит себя сам еще горше суда твоего. Если же отойдет с целованием твоим
  бесчувственный и смеясь над тобою же, то не соблазняйся и сим: значит срок
  его еще не пришел, но придет в свое время; а не придет, все равно: не он,
  так другой за него познает и пострадает, и осудит, и обвинит себя сам, и
  правда будет восполнена. Верь сему, несомненно верь, ибо в сем самом и лежит
  все упование и вся вера святых.
  
  Делай неустанно. Если вспомнишь в нощи, отходя ко сну: "я не исполнил
  что надо было", то немедленно восстань и исполни. Если кругом тебя люди
  злобные и бесчувственные и не захотят тебя слушать, то пади пред ними и у
  них прощения проси, ибо воистину и ты в том виноват, что не хотят тебя
  слушать. А если уже не можешь говорить с озлобленными, то служи им молча и в
  уничижении, никогда не теряя надежды. Если же все оставят тебя и уже изгонят
  тебя силой, то, оставшись один, пади на землю и целуй ее, омочи ее слезами
  твоими, и даст плод от слез твоих земля, хотя бы и не видал и не слыхал тебя
  никто в уединении твоем. Верь до конца, хотя бы даже и случилось так, что
  все бы на земле совратились, а ты лишь единый верен остался: принеси и тогда
  жертву и восхвали бога ты, единый оставшийся. А если вас таких двое
  сойдутся, - то вот уж и весь мир, мир живой любви, обнимите друг друга в
  умилении и восхвалите господа: ибо хотя и в вас двоих, но восполнилась
  правда его.
  
  Если сам согрешишь и будешь скорбен даже до смерти о грехах твоих, или
  о грехе твоем внезапном, то возрадуйся за другого, возрадуйся за праведного,
  возрадуйся тому, что если ты согрешил, то он зато праведен и не согрешил.
  
  Если же злодейство людей возмутит тебя негодованием и скорбью уже
  необоримою, даже до желания отомщения злодеям, то более всего страшись сего
  чувства; тотчас же иди и ищи себе мук так, как бы сам был виновен в сем
  злодействе людей. Приими сии муки и вытерпи, и утолится сердце твое, и
  поймешь, что и сам виновен, ибо мог светить злодеям даже как единый
  безгрешный и не светил. Если бы светил, то светом своим озарил бы и другим
  путь, и тот, который совершил злодейство, может быть не совершил бы его при
  свете твоем. И даже если ты и светил, но увидишь, что не спасаются люди даже
  и при свете твоем, то пребудь тверд, и не усомнись в силе света небесного;
  верь тому, что если теперь не спаслись, то потом спасутся. А не спасутся и
  потом, то сыны их спасутся, ибо не умрет свет твой, хотя бы и ты уже умер.
  Праведник отходит, а свет его остается. Спасаются же и всегда по смерти
  спасающего. Не принимает род людской пророков своих и избивает их, но любят
  люди мучеников своих и чтят тех, коих замучили. Ты же для целого работаешь,
  для грядущего делаешь. Награды же никогда не ищи, ибо и без того уже велика
  тебе награда на сей земле: духовная радость твоя, которую лишь праведный
  обретает. Не бойся ни знатных, ни сильных, но будь премудр и всегда
  благолепен. Знай меру, знай сроки, научись сему. В уединении же оставаясь,
  молись. Люби повергаться на землю и лобызать ее. Землю целуй и неустанно,
  ненасытимо люби, всех люби, все люби, ищи восторга, и исступления сего.
  Омочи землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои. Исступления же сего
  не стыдись, дорожи им, ибо есть дар божий, великий, да и не многим дается, а
  избранным.
  
  и) О аде и адском огне, рассуждение мистическое.
  
  Отцы и учители, мыслю: "что есть ад?" Рассуждаю так:
  
  "Страдание о том, что нельзя уже более любить". Раз, в бесконечном
  бытии, неизмеримом ни временем, ни пространством, дана была некоему
  духовному существу, появлением его на земле, способность сказать себе: "я
  есмь и я люблю". Раз, только раз, дано было ему мгновение любви деятельной,
  живой, а для того дана была земная жизнь, а с нею времена и сроки, и что же:
  отвергло сие счастливое существо дар бесценный, не оценило его, не
  возлюбило, взглянуло насмешливо и осталось бесчувственным. Таковой, уже
  отшедший с земли, видит и лоно Авраамово, и беседует с Авраамом, как в
  притче о богатом и Лазаре нам указано, и рай созерцает, и ко господу
  восходить может, но именно тем-то и мучается, что ко господу взойдет он не
  любивший, соприкоснется с любившими любовью их пренебрегший. Ибо зрит ясно и
  оговорит себе уже сам: "ныне уже знание имею и хоть возжаждал любить, но уже
  подвига не будет в любви моей, не будет и жертвы, ибо кончена жизнь земная и
  не придет Авраам хоть каплею воды живой (то-есть вновь даром земной жизни,
  прежней и деятельной) прохладить пламень жажды любви духовной, которою
  пламенею теперь, на земле ее пренебрегши; нет уже жизни и времени более не
  будет! Хотя бы и жизнь свою рад был отдать за других, но уже нельзя, ибо
  прошла та жизнь, которую возможно было в жертву любви принесть, и теперь
  бездна между тою жизнью и сим бытием". Говорят о пламени адском
  материальном: не исследую тайну сию и страшусь, но мыслю, что если б и был
  пламень материальный, то воистину обрадовались бы ему, ибо, мечтаю так, в
  мучении материальном хоть на миг позабылась бы ими страшнейшая сего мука
  духовная. Да и отнять у них эту муку духовную невозможно, ибо мучение сие не
  внешнее, а внутри их. А если б и возможно было отнять, то, мыслю, стали бы
  от того еще горше несчастными. Ибо хоть и простили бы их праведные из рая,
  созерцав муки их, и призвали бы их к себе, любя бесконечно, но тем самым им
  еще более бы приумножили мук, ибо возбудили бы в них еще сильнее пламень
  жажды ответной, деятельной и благодарной любви, которая уже невозможна. В
  робости сердца моего мыслю однако же, что самое сознание сей невозможности
  послужило бы им, наконец, и к облегчению, ибо приняв любовь праведных с
  невозможностью воздать за нее, в покорности сей и в действии смирения сего,
  обрящут наконец как бы некий образ той деятельной любви, которою,
  пренебрегли на земле, и как бы некое действие с нею сходное... Сожалею,
  братья и други мои, что не умею сказать сего ясно. Но горе самим истребившим
  себя на земле, горе самоубийцам! Мыслю, что уже несчастнее сих и не может
  быть никого. Грех, рекут нам, о сих бога молить, и церковь наружно их как бы
  и отвергает, но мыслю в тайне души моей, что можно бы и за сих помолиться.
  За любовь не осердится ведь Христос. О таковых я внутренно во всю жизнь
  молился, исповедуюсь вам в том, отцы и учители, да и ныне на всяк день
  молюсь.
  
  О, есть и во аде пребывшие гордыми и свирепыми, несмотря уже на знание
  бесспорное и на созерцание правды неотразимой; есть страшные, приобщившиеся
  сатане и гордому духу его всецело. Для тех ад уже добровольный и
  ненасытимый; те уже доброхотные мученики. Ибо сами прокляли себя, прокляв
  бога и жизнь. Злобною гордостью своею питаются, как если бы голодный в
  пустыне кровь собственную свою сосать из своего же тела начал. Но ненасытимы
  во веки веков и прощение отвергают, бога, зовущего их, проклинают. Бога
  живаго без ненависти созерцать не могут и требуют, чтобы не было бога жизни,
  чтоб уничтожил себя бог, и все создание свое. И будут гореть в огне гнева
  своего вечно, жаждать смерти и небытия. Но не получат смерти...
  
  Здесь оканчивается рукопись Алексея Федоровича Карамазова. Повторяю;
  она не полна и отрывочна. Биографические сведения, например, обнимают лишь
  первую молодость старца. Из поучений же его и мнений сведено вместе, как бы
  в единое целое, сказанное очевидно в разные сроки и вследствие побуждений
  различных. Все же то, что изречено было старцем собственно в сии последние
  часы жизни его, не определено в точности, а дано лишь понятие о духе и
  характере и сей беседы, если сопоставить с тем, что приведено в рукописи
  Алексея Федоровича из прежних поучений. Кончина же старца произошла воистину
  совсем неожиданно. Ибо хотя все собравшиеся к нему в тот последний вечер и
  понимали вполне, что смерть его близка, но все же нельзя было представить,
  что наступит она столь внезапно; напротив, друзья его, как уже и заметил я
  выше, видя его в ту ночь столь, казалось бы, бодрым и словоохотливым,
  убеждены были даже, что в здоровье его произошло заметное улучшение, хотя бы
  и на малое лишь время. Даже за пять минут до кончины, как с удивлением
  передавали потом, нельзя было еще ничего предвидеть. Он вдруг почувствовал
  как бы сильнейшую боль в груди, побледнел, и крепко прижал руки к сердцу.
  Все тогда встали с мест своих и устремились к нему; но он, хоть и
  страдающий, но все еще с улыбкой взирая на них, тихо опустился с кресел на
  пол и стал на колени, затем склонился лицом ниц к земле, распростер свои
  руки и, как бы в радостном восторге, целуя землю и молясь (как сам учил),
  тихо и радостно отдал душу богу. Известие о кончине его немедленно
  пронеслось в ските и достигло монастыря. Ближайшие к новопреставленному и
  кому следовало по чину стали убирать по древнему обряду тело его, а вся
  братия собралась в соборную церковь. И еще до рассвета, как передавалось
  потом по слухам, весть о новопреставленном достигла города. К утру чуть не
  весь город говорил о событии, и множество граждан потекло в монастырь. Но о
  сем скажем в следующей книге, а теперь лишь прибавим вперед, что не прошел
  еще и день, как совершилось нечто, до того для всех неожиданное, а по
  впечатлению, произведенному в среде монастыря и в городе, до того как бы
  странное, тревожное и сбивчивое, что и до сих пор, после стольких лет,
  сохраняется в городе нашем самое живое воспоминание о том столь для многих
  тревожном дне...
  
  
  
  
  
  --------
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 178 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа